ЗМД 002 Карев Н. А. Проблема философии в марксизме

title: Проблема философии в марксизме
subtitle: 
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58
publisher: 
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

Проблема философии в марксизме

Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58

[# 11] Когда массы переваривают новый и невиданно богатый опыт непосредственно-революционной борьбы, тогда теоретическая борьба за революционное мировоззрение, т. е. за революционный марксизм, становится лозунгом дня. (Н. Ленин, т. Ⅺ, ч. 1, стр. 173–174.)

Ⅰ

Что такое философия? Каков ее предмет? В классический период развития философии больше философствовали, чем рассуждали о ее предмете. В наше время больше рассуждают о ее предмете, нежели философствуют. Не свидетельствует ли это само по себе о закате философии? Тоска по предмету начинается обычно тогда, когда сам предмет в значительной степени принадлежит уже прошлому. Не потому ли так много говорят в наше время о том, что такое философия, что ее предмет канул уже в Лету времени? И не потому ли последние десятилетия так много истории философии, что она сама принадлежит уже только истории и на долю некогда державной, ныне же бессильной старухи остается жить одними воспоминаниями?

Чтобы ответить на это, нужно разобрать проблему философии в ее происхождении и развитии. Чтобы ответить на это с точки зрения марксизма, надо изучить прежде всего постановку проблемы в становлении самого марксизма.

В задачи этой работы не входит рассмотрение всей относящейся к вопросу литературы. Цель ее — представить воззрения учителей марксизма на предмет философии в их внутренней связи и единстве и определить вместе с тем значение философии для практики пролетариата.

[# 12] Исходным пунктом индивидуального развития Маркса и Энгельса и, вместе с тем, логическим исходным пунктом развития самой системы марксизма была диалектическая философия Гегеля. Система же Гегеля была завершением классического идеализма, а вместе с тем и классической философии вообще. Подлинной действительностью обладает вовсе не всякое наличное бытие, а лишь то, в котором заключено зерно будущего. И точно так же, как трупные черви, порождаемые разлагающимся человеческим телом, не являются его подлинными наследниками, так и послегегелевская буржуазная философия, питаясь тем, что было тленного в классическом идеализме, существовала, не существуя для исторического развития. То, чем проявляла она себя в жизни, сводилось лишь к тому, чтобы тормозить это развитие.

Классическая философия, даже идеалистическая, развивалась в неразрывной связи с научным знанием. Достаточно назвать имена Декарта, Гоббса, Спинозы, Лейбница, Канта. Известна оценка Энгельсом великих натурфилософов и идеалистов типа Гегеля, которые в своем «философствовании» умели предвосхищать крупнейшие завоевания науки и достигать своим синтезом даже в ее специальных областях «больше, чем все материалистические болваны, вместе взятые» (сильное выражение, в котором, бесспорно, Энгельс имел в виду ограниченный додиалектический материализм). Наоборот, за послегегелевской буржуазной философией не числится в этом отношении никаких заслуг. Недаром так пренебрежительно относились к ней и Маркс и Энгельс, приводя тем самым в раж всех современных нам реформистов — кантианцев и агностиков, полагающих, что в своем изъеденном молью тряпье они открывают нечто новое. В познании природы и истории современная буржуазная философия бесплодна, как посвященная богу монахиня. Задача ее сводится больше к тому, чтобы отыскивать границы познания, чем к тому, чтобы развивать его дальше. Мир, в котором она витает, — это призрачный мир отвлеченных от всего конкретного понятий и мертвых схем, которые уно[# 13]сятся тем выше, чем менее в них бьется пульс жизни. Если раньше философы обосновывали необходимость истины, то сейчас патентованная философия буржуазии ставит своей целью скорее обосновать необходимость заблуждения. Единственная наука, с которой непосредственно связывала себя буржуазная философия последних десятилетий, — психология — именно потому и оставалась до последнего времени в младенческом состоянии, что ее разрабатывали философы. И там, где они и ухитрялись сделать шаг вперед, — делали они его только вопреки себе. Являясь идеологией загнивающего класса, и из прошлого современная философия извлекала на вольный свет либо наиболее реакционных философов типа епископа Беркли и иллюзиониста Юма, либо произвольно разрывала классиков на части, отбрасывая живую душу учения, двигавшую его вперед, и опираясь на его мертвый скелет. Таковы современные гегельянцы, либо усваивающие систему Гегеля и отбрасывающие его метод, либо самый метод понимающие как мертвую схему, а не как орудие изучения и изменения действительности.

Философия Гегеля радикально отличалась по самой своей задаче от этих живых мертвецов. По определению Гегеля, философия — это эпоха, схваченная в мысли. «Познавать то, что есть, — такова задача философии. Что касается индивидов, то во всяком случае каждый из них является сыном своего времени; такова же и философия, постигающая свою эпоху в мыслях». Таким образом, Гегель хотел быть философом своей эпохи. Правда, он был по преимуществу философом того, что уже стало в его эпоху, — консервативной стороны действительности. Он, филистер и прусский чиновник, боялся того, что становилось в ней, хотя и понимал, по его же словам, что «мировой дух» скомандовал уже «массам вперед». Однако вслед за Герценом мы смело можем сказать в его оправдание, что «никто не может стать настолько выше своего века, чтобы совершенно выйти из него, и если современное (40-х гг.!) поколение начинает проще говорить, и рука его смелее открывает покрывало Изиды, то это именно [# 14] потому, что гегелева точка зрения у него вперед шла, была побеждена для него». «Гегель видел, что многим из общепринятого надо пожертвовать; ему жаль было разить; но, c другой стороны, он не мог не высказать того, что был призван высказать. Гегель часто, выведя начало, боится признаться во всех следствиях его и ищет не простого, естественного, само собой вытекающего результата, но еще — чтоб он был в ладу с существующим». Развитие делалось сложнее, ясность затемнялась, но решительный шаг был сделан. Из мира абстрактного долга (Кант) и из мира безграничной фантазии (Шеллинг) философия переселилась в суровый и трезвый мир действительности. Тем самым она была поставлена к ней на службу. Следующий шаг заключался в том, чтобы от преклонения перед действительностью перейти к преодолению ее. Но для этого шага надо было самую действительность понять до конца, во всей ее конкретности. Гегель был идеалистом, и его система была еще слишком отвлеченна для этого. Но «извне система казалась неуязвимой — и это действительно было так. Лишь изнутри могла она быть взорвана, и лишь теми, кто сами были гегельянцами». Так появились младо-гегельянцы и Фейербах. Историческая необходимость этого развития от Канта к Фейербаху заключалась в переходе немецкой буржуазии от туманных надежд на переворот в теории и пресмыкания на практике перед абсолютизмом (Кант), — к непосредственной борьбе за «французскую» революцию на немецкой почве.

Как известно, основным противоречием в гегелевской философии, приведшим к ее крушению, было противоречие метода и системы. Система, в ложе которой должна была успокоиться наличная действительность, необходимость которой, казалось, Гегель обосновал так, что, по словам Гайма, само прусское государство как будто чувствовало себя прочнее от того, что философ признал его разумность, неизбежно приходила в столкновение с методом, провозглашавшим изменение — высшим законом жизни. Система Гегеля была величественнейшим синтезом всего современного ему знания и предшествующей двух[# 15]тысячелетней истории философской мысли. Однако, так как задачей этого синтеза у Гегеля было обосновать существующее государство и союз с существующей религией, материальная же действительность вела к их подрыву, то, естественно, синтез мог быть осуществлен лишь в отвлеченной сфере мышления. Можно сказать, что гегелевский метод относился к гегелевской системе так же, как его гениальная теория гражданского общества — к идеалистической теории государства. Но для того, чтобы обосновать действительность, надо было понять ее в ее необходимом возникновении — переходе от прошлого к настоящему. Этому должен был служить метод, который признавал результат лишь тогда, когда показан путь его возникновения. Но то, что сегодня является настоящим, само обречено на смерть всепожирающим временем. Так, метод требовал, чтобы не только действительное было признано разумным, т. е. закономерным и необходимым, но чтобы и то, что мы признаем разумным, т. е. необходимо следующим из существующего, чтобы и оно осуществилось в действительности. Тем самым метод становился революционным. Но логикой своего развития он, таким образом, не только отрицал существующее и признавал его достойным гибели, но и само существующее в силу этого вынужден был признавать не в его отвлеченном, а в его материальном бытии. Этот внутренний процесс разложения гегелевской школы и перехода ее к материализму в результате противоречия между методом и системой очень хорошо рисует М. Каринский. Задачей Гегеля было обосновать действительность, «царство духа» во всей его конкретности. Но «если дух есть высшая дефиниция (определение) абсолютного, то абсолютная идея в ее логическом бытии не заключает в себе всей истины, и не содержание логики, а содержание философии духа должно получить право называться всецело истиной. Последовательность системы, таким образом, неминуемо влекла к отрицанию притязаний логики, к признанию логической абсолютной идеи простым моментом действительности. Центр тяжести должен был быть перенесен на природу и дух. Но господство абстрактного еще не прекращалось от того, что центр тяжести из логических понятий был перенесен на понятия природы и духа. Если серьезно [# 16] отнестись к положению, что истина абстрактного заключается в конкретном, — положение, которое необходимо предполагалось диалектическим методом и которое вело к отрицанию притязаний логики, — то это уже само по себе было достаточным побуждением ставить истину бытия не в общем, не в понятии, а в бытии отдельном, в особях, а потому признать то понятие наиполнейшим выражением сущности вещей, которое указывает на эту определенность, индивидуальность сущего. Как скоро теперь критика признала идею бытием недостаточно конкретным для того, чтобы она могла быть действительной сущностью бытия, как скоро требовалось во имя последовательности системы, чтобы истина была перенесена на дальнейшие моменты идеи, как скоро, наконец, природа в смысле совокупности материальных чувственно-постигаемых вещей признана была за истинно сущее, то дух, вытекающий из природы, природу имевший своим предположением, должен был оказаться простым продуктом материи, процессом, которого истинною субстанцией была материя. Отсюда понятно, как гегелевская философия могла быть превращена Фейербахом в материалистическую систему и материализм признан им ее последовательным выводом». По определению Энгельса и Ленина, гегелевская философия была материализмом, поставленным на голову. В конспекте гегелевской «Науки логики» Ленин пишет: «Объективный (и еще более абсолютный) идеализм зигзагом (— кувырком) подошел вплотную к материализму, частью даже превратился в него». «Итог, резюме, последнее слово и суть логики есть диалектический метод. Это крайне замечательно. И еще одно: в этом самом идеалистическом произведении Гегеля всего меньше идеализма, всего больше материализма. “Противоречиво”, но факт».

Таким образом, у Фейербаха, как и у Гегеля, задача философии «есть познание того, что есть. Так мыслить, так познавать вещи и существа, как они есть, — это выс[# 17]ший закон, высшая задача философии». Но то, что есть, понимается Фейербахом уже глубже, чем у Гегеля, — как, в основе своей, процесс вечно развивающейся материи. Однако и здесь познание носит все еще прежний, созерцательный характер. Целью Фейербаха не является, как у Гегеля, оправдать действительность. Он стремится понять ее и объяснить ее из движения материальной и светской (в отношении религии) основы. Это — необходимый шаг после Гегеля. Но Фейербах не рассматривает еще само познающее человечество как составную движущуюся и изменяющуюся часть этой действительности. Природа для него — отвлеченно противостоящая человеку природа, не объект его труда и промышленности; общество для него — не менее отвлеченный человеческий род, непонятый еще в его собственном изменении и развитии. Возвыситься над этой точкой зрения можно было, лишь разоблачив тайну буржуазного «гражданского общества» и открыв позади его действительное единство человечества в его трудовой практике. В силу этого и диалектический метод, показывающий законы изменения предмета, перехода его в нечто новое, а не только объяснения или сведения его к чему-либо более первичному, применялся, но не разрабатывался Фейербахом. Осознать вновь роль метода, но на службе уже не отвлеченным понятиям, а материальной действительности, было задачей третьего шага вперед в этом развитии. Этот шаг и сделал Маркс. Для нас важно здесь прежде всего воспроизвести смысл его тезисов о Фейербахе.

Ⅱ

«Старо-гегельянцы понимали все, если только это все можно было свести к какой-нибудь гегелевской логической категории. Младо-гегельянцы критиковали все, подсовывая повсюду религиозные представления или объявляя все теологическим. Младо-гегельянцы сходятся со старо-гегельянцами в вере в господство в существующем мире религии, понятий Всеобщего. Но только одни борются с этим господством как с [# 18] узурпацией, в то время как другие приветствуют его как законную вещь», — писали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии».

Фейербах сделал следующий шаг вперед, поставив своей задачей объяснить теологию из ее светской основы. Но самую светскую основу, человеческое общество, род, он понимал еще отвлеченно. Он не замечал того, что «окружающий его чувственный мир не есть вовсе какая-то непосредственная, от века данная, всегда самой себе равная вещь, а продукт промышленности и общественного состояния, продукт в том смысле, что он является в каждую историческую эпоху результатом деятельности целого ряда поколений, из которых каждое стоит на плечах предшествующего ему поколения, развивая промышленность и его способ сношений и видоизменяя, в зависимости от изменившихся потребностей, его социальный строй». Зародыши этой точки зрения были у Маркса уже в «Святом семействе», когда, стоя в основном всецело еще на точке зрения Фейербаха, он спрашивал: «Думает ли критическая критика, что она может пойти дальше первых начатков в познании исторической действительности, пока она исключает из исторического движения теоретическое и практическое воздействие человека на природу — естествознание и промышленность? Или она думает, что она действительно поняла какую-нибудь эпоху, не изучив, например, промышленность этой эпохи, непосредственный способ производства жизни?» Впрочем, можно сказать, что и в исходном пункте марксова точка зрения была выше фейербаховской и заключала в себе залог дальнейшего развития, поскольку он еще в письме к Руге от 18 марта 1843 г. писал, что с его точки зрения «афоризмы Фейербаха страдают в том отношении, что он слишком много напирает на природу и слишком мало на политику. Между тем, это — единственный союз, благодаря кото[# 19]рому теперешняя философия может стать идейной». То, что было слабой стороной Фейербаха, было сильной стороной Маркса, и как раз это обусловило различие их судьбы. Фейербах был «Брукбергским отшельником», Маркс же был редактором «Рейнской газеты».

Итак, Фейербах исходил «из факта религиозного самоотчуждения, из удвоения мира в религиозный и светский». Его задача состояла в том, чтобы «свести религиозный мир к его светской основе» (4-й тезис Маркса о Фейербахе). Но на этом не могла закончиться ни теоретическая, ни практическая критика религии. Само объяснение не может быть закончено до тех пор, пока не показано, почему же эта светская основа отделяет от себя самой и водворяет как самостоятельное царство в облаках превратный религиозный мир. Объяснить это можно было только тогда, когда сама светская основа была понята не как нечто отвлеченное, равное самому себе, а как самоотчужденный и противоречивый продукт истории. В таком случае и критика религии, противоречия в мыслях, может иметь успех лишь тогда, когда она сопровождается критикой политики, противоречия в действительности, в порождающей религию основе. Следовательно, например, после того как земная семья раскрыта, как тайна святого семейства, первая должна быть еще «теоретически и практически разрушена». Тем самым утверждается единство теории и практики, теория переходит в практику. Витающая вне практики теория объявляется непоследовательной и иллюзорной. Целью «Немецкой идеологии» было «вести философскую (курсив наш. — Н. К.) борьбу с тенью действительности, которая так нравится мечтательному и сонливому немецкому народу, компрометировать и дискредитировать ее».

[# 20] «Один простак однажды вообразил себе, что люди тонут в воде только потому, что над ними властвует мысль о тяжести. Если бы они вышибли это представление из своей головы, объявив его суеверным, религиозным, то они избавились бы навсегда от риска потонуть. Всю жизнь свою боролся он против иллюзии тяжести, о вредных следствиях которой ему всякая статистика приносила все новые и многочисленные доказательства. Этот бравый человек являет собою тип нового немецкого революционного философа». Спасти же людей от воды можно было лишь основанной на знании законов воды и тяжести промышленностью, практикой. Это было философской борьбой, так как было необходимым выводом из внутренней логики всего предшествующего философского развития (бывшего в свою очередь, конечно, производной классовой борьбы. Нас везде здесь интересует именно эта логика развития. Обусловленность ее социальными причинами должна составить предмет особой работы).

Но что должно было быть объектом этой практики? С одной стороны — природа, с другой — само человеческое общество; с одной стороны — «обработка людьми природы», с другой — «обработка людей людьми». Это уже не отвлеченное единство теории и практики, которое было провозглашено еще Гегелем, а единство в практике преобразования материальной действительности, в «предметной деятельности» человека. Здесь должен доказать человек истину своего мышления, показать, что не в заоблачном мире отвлеченных понятий и религиозных представлений, как у Гегеля и гегельянцев, а в посюстороннем мире материальной действительности человеческое познание имеет силу над вещами, так как позволяет их преобразовать. Таким образом, вот каков смысл знаменитого [# 21] одиннадцатого тезиса, что «философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Это была философская критика предшествующей философии, ее логическое завершение. Отныне всякая подлинная философия должна была слиться с практической революционной деятельностью. Что же было тем, что сохранялось в этом переходе к жизни от старой философии? Этим перешедшим в революционную практику наследником классической философии был метод.

Только материализм (и до Маркса) в основном верно представлял себе картину мира, понимая его как бесконечный процесс вечно развивающейся природы, понимая человека как составную часть этого процесса. Но при этом — отношение к миру у этого материализма было чисто созерцательным. Действительность представлялась как противостоящий человечеству объект, а не как предмет его преобразующей деятельности, «не в форме практики, не субъективно», — одним словом, не как предмет исторически-преобразующей деятельности людей.

Эту субъективную, действенную сторону развивал идеализм, и в этом его великая историческая заслуга. Но само действие им понималось отвлеченно. Это была отвлеченная деятельность в мире понятий — отвлеченного человеческого сознания. [# 22] Пока она оторвана от предметной деятельности, материальной практики, она не может иметь никакой цены. Сама по себе система понятий в идеализме была обречена на слом. Но метод ее развития, а именно в нем ведь была действенная сторона, был жемчужиной идеализма и в преобразованном виде должен был стать неразрывной составной частью революционной практики.

Именно поэтому, чем более Маркс погружался в изучение конкретного материала, чем более посвящал он себя изучению революционной практики, — тем большее значение для него приобретал метод, и тем более насущным для него было развить материалистически понятую гегелевскую диалектику. Недаром в письме к Энгельсу от 14 января 1858 г. он пишет о том, что значительную службу ему в критике учения о прибыли оказало перелистывание «Логики» Гегеля. Он ставит своей задачей в соответствующее для такой работы время «сделать доступным общему человеческому рассудку то разумное в методе, что Гегель открыл и вместе с тем затемнил».

Наконец, в известном предисловии ко второму изданию «Капитала» он объявляет себя учеником Гегеля, вопреки немецким филистерам, третировавшим великого философа, как мертвую собаку. Он указывает там, что Гегель дал почти исчерпывающий анализ диалектических категорий, который, однако, у него прикрыт мистической оболочкой и должен быть поэтому поставлен с головы на ноги. Таким образом, начиная с освобождения от влияния Фейербаха, с того времени, как Маркс окончательно стал марксистом, — мысль о решающем значении метода одинаково проходит красной нитью через все его произведения. То же самое можно сказать, как мы увидим далее, и об Энгельсе. Какова же в этом случае роль философии, и что под ней понимают в зрелый период своего развития учителя диалектического материализма?

Как мы видели, метод у них приобретает все большее значение именно потому, что задачей философии признается переход от объяснения к изменению мира, от абстракции [# 23] к жизни, от отвлеченной теории к служению революционной практике. Теоретическая критика должна стать практической критикой, революционным преобразованием наличной действительности, порождающей превратный мир религии и метафизики. Критика религии таким образом есть «в зародыше критика той юдоли плача, священным ореолом который является религия». «Критика сорвала воображаемые цветы с цепей не затем, чтобы человек носил трезвые, безнадежные цепи, а затем, чтобы он сбросил цепи и срывал живые цветы. Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, критика религии — в критику права, критика теологии — в критику политики». Но, как мы уже видели ранее, критика может быть признана лишь тогда завершенной, когда приводит и к практическому преодолению той действительности, духовным ароматом которой является критикуемое. Немецкая философия подвергла критике современность, тем самым предвосхищая ее будущую историю в мышлении. «Мы — философские современники действительности, — писал Маркс все в том же “Введении к критике философии права Гегеля”, — не будучи ее историческими современниками. Немецкая философия — идеальное продолжение немецкой истории». Существовавшая налицо немецкая современность отставала от тех «действительных зародышей жизни», которые были уже осознаны немецкой философией. Переводя это на более современный язык — немецкая полуфеодальная современность отставала от зародышей буржуазного «гражданского общества», уже развивавшегося в ней, уже осуществившегося во Франции и уже осознанного в философии. Поэтому нельзя было упразднить эту философию, не превратив ее в действительность, и нельзя было превратить эту философию в действительность, не упразднив ее. При всей своей критичности тогдашняя крайняя философия сама принадлежала современному ей миру и была не чем иным, как его мысленным завершением. Поэтому переход на высшую точку зрения должен был быть связан не только с отрицанием врагов философии, но и с отри[# 24]цанием ее самой как унаследованной от старого мира. Эта «философская критика философии» ставила таким образом вопрос о том, «не может ли Германия достигнуть практики а̀ la hauteur de principes, т. е. революции, которая бы подняла ее не только до официального уровня передовых народов, но и на человеческую высоту, которая будет ближайшим будущим этих народов»?

Если «точка зрения старого материализма есть гражданское общество, точка зрения нового материализма есть человеческое общество или человечество» (10-й тезис о Фейербахе), Таким образом, между «практическим материалистом» и «коммунистом» ставится знак равенства. Последним словом этой критики философии оказывается коммунизм. Но для того чтобы «человеческое общество» стало действительностью, необходимо, чтобы в самой действительности были найдены силы, его реализующие. «Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами». Но «недостаточно, чтобы мысль стремилась к превращению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли». Метод требовал, чтобы для отрицания существующей действительности в ней самой был найден, таким образом, такой класс, который сам по своему положению был бы всесторонним отрицанием существующего строя. Таким классом был пролетариат, ибо «возвещая разложение прежнего миропорядка, пролетариат высказывает лишь тайну своего собственного бытия, ибо он — фактическое разложение этого миропорядка. Требуя отрицания частной собственности, пролетариат лишь возводит в принцип общества то, что общество возвело в его принцип». «Он — пример класса, связанного радикальными цепями, класса гражданского общества, который не представляет собой никакого класса гражданского [# 25] общества; сословия, которое являет собой разложение всех сословий; сферы, которая имеет универсальный характер вследствие ее универсальных страданий и не притязает ни на какое особое право, ибо над ней совершается не какая-нибудь особая несправедливость, а несправедливость вообще; которая не может уже ссылаться на историческое, а еще лишь на человеческое право; которая находится не в каком-нибудь одностороннем противоречии с результатами немецкого государственного строя, а во всестороннем противоречии с основами этого строя, наконец, сфера, которая не может себя эмансипировать, не эмансипировав себя от всех других сфер общества и вместе с тем все другие сферы общества; которая, одним словом, представляет полную потерю человека и, следовательно, может себя обрести лишь полным новым возрождением человека». Таков логический путь к «философскому коммунизму» Маркса и Энгельса. Дальнейшим шагом вперед должно было быть изучение конкретных условий этой эмансипации, составившее дело жизни Маркса и Энгельса, научный коммунизм. Из вновь изданных Институтом Маркса и Энгельса материалов, собранных во Ⅱ томе «Собрания сочинений», мы знаем, что Энгельс шел тем же путем от философии Гегеля к коммунизму, причем последнего он достиг еще раньше Маркса. Он особо отмечает, что «коммунизм был столь необходимым последствием младо-гегельянской философии (последний курсив наш. — Н. К.), что никакая оппозиция его не могла задушить». Мы еще раз подчеркиваем, что имеем в виду всюду здесь только логическую цепь мыслей. В другой связи обязательно было бы показать, что она сама является производной от практических, политических и социальных проблем, встававших в это время перед Марксом и Энгельсом и толкавших их именно на этот путь, заставлявших их мысль последовательно и до конца развивать свои теоретические воззрения. Нам важно сейчас [# 26] показать лишь, что Энгельс вправе был с гордостью писать еще в ноябре 1843 г. то, что он впоследствии повторил в «Л. Фейербахе»: «Наша партия должна доказать, что если не хотят, чтобы все философские изыскания немцев от Канта до Гегеля остались бесплодными или даже хуже, чем бесплодными, то их завершением может быть только коммунизм, что немцы должны либо отречься от своих великих философов, составлявших их национальную гордость, либо признать коммунизм». Как мы знаем, официальная Германия выбрала первое, всемирный же пролетариат оказался осуществителем второго. Коммунисты были и до Маркса. Современником цитированных строк был и мелкобуржуазный коммунизм Вейтлинга. То, что ставило на целую голову выше его «философский» коммунизм Маркса, было именно его происхождение, его метод, приведший учителей марксизма к самому последовательно-революционному классу, к воплощенному отрицанию буржуазного общества, — к рабочему классу как борцу за социалистическую революцию. Недаром ведь именно диалектический метод заслужил такую ненависть Э. Бернштейна!

Подведем итоги. Таким образом, коммунизм был логическим завершением всего предшествующего философского развития Маркса и Энгельса; он и несущий его на своем знамени пролетариат были подлинными наследниками классической философии. Тем, что составляло движущую силу всего этого развития — от Гегеля к коммунизму Маркса и Энгельса, — был диалектический метод. Он сохранялся в этом развитии, все более и более усиливаясь в своем значении по пути к революционной практике. Все, что говорят Маркс и Энгельс в этой связи об упразднении и отрицании философии как таковой, касается философии как идеологии официальной современности, философии идеалистических систем, созерцательного материализма и отвлеченной критики существующего, не сходившей с его собственной почвы, одним словом, философии, не пришедшей к революционной практике, не ставшей коммуни[# 27]стической. Но какое изменение по самой своей форме претерпевает философия как таковая после того, как она подвергнута отрицанию во всех унаследованных ее формах, после того, как она перешла в революционную практику, в коммунизм? Ответить на этот вопрос — значит разобрать взгляды Маркса и Энгельса на проблему философии в зрелом периоде их жизни. Перейдем к этой задаче.

Ⅲ

Итак, смысл всего изложенного движения философии в становлении марксизма заключается в переходе от идеалистической системы благодаря методу к революционной практике, к коммунизму. Естественно, что в результате этого перехода должно было измениться не только конкретное содержание философии, но и самая ее форма. Нельзя вообще представлять себе философию как нечто совершенно неизменное не только по своему содержанию, но и по своей форме на протяжении 2 $1/2$ -тысячелетней истории ее существования. Конечно, предмет ее оставался неизменным, поскольку вообще самый объект человеческого познания — окружающий его мир, бытие и мышление, — постоянно существует. Она всегда познавала «то, что есть». Но формы и задачи философии беспрерывно менялись. В попытках дать определение философии, годное на все времена, сказывается все тот же метафизический образ мышления. Поэтому же так бесплодны оказываются все попытки буржуазной философии подогнать под одну какую-нибудь формулу все многообразие исторически данных философских систем. Философия развивалась в неразрывной связи с наукой и — на первых порах — с религией, существенно изменяя на каждой новой ступени развития свое содержание и свои формы.

[# 28] Золотое детство новейшей философии проходило под безоблачным небом Греции. Вначале это было ничем не омраченным господством наивно-материалистической точки зрения еще только едва-едва становившегося на ноги человеческого мышления, у которого только еще прорезывались зубы критики. Вместе с тем это было господство стихийно-диалектической точки зрения, воспринимавшей мир во всей его противоречивой непосредственности.

Такова была точка зрения Гераклита.

Первый серьезный удар этому мировоззрению был нанесен элеатами. Однако, как правильно указал на это А. М. Деборин, было бы совершенно неверно и их и всех следовавших за ними философов до Платона рассматривать как идеалистов. Если идеалисты из недостоверности знания, даваемого нашими ощущениями, выводили недоказуемость существования или непознаваемость материи, то Парменид, наоборот, из признания иллюзорности чувственного знания выводил его недостаточность и истинность чистого мышления о материальном мире. Лед наивной точки зрения был сломан, но система оставалась материалистической. Как раз у Парменида впервые материя осознается не в том или ином ее отдельном, конкретном образе (воды, воздуха, огня и т. д.), а как материя в современном смысле слова, как вне нас находящаяся единая реальность. В противовес аристократической философии Гераклита, возводившей войну в высший принцип всего существующего, демократическая философия элеатов утверждала единство целого и диалектически его доказывала. Недостаточность этой диалектики у Парменида и Зенона заключалась в том, что они не умели перейти от целого к части, от единого ко многому, от субстанции к ее отдельному проявлению; Отсюда с необходимостью вытекал следующий шаг вперед у Демокрита, оделившего парменидовским бытием не макрокосм, весь мир материи, а микрокосм, атом. Этот переход в значительной степени аналогичен переходу от Спинозы [# 29] к Лейбницу и к французскому материализму в новой философии.

На всем протяжении этого развития философия тождественна научному знанию. Различие между, философией и наукой впервые возникает вместе с появлением идеализма. Идеализм представляет собой в истории человеческой мысли сравнительно очень поздний продукт высоко-дифференцированного классового общества и классовой борьбы. Он представляет собой тень заката греческого общества. Впервые зародыши идеализма появляются в аристократических сектах пифагорейцев. Любопытно, что появление его связано с развитием математической точки зрения. Недаром порога школы Платона не должен был переступать никто, не знающий математики. В отвлеченных от всего качественного и конкретного математических понятиях мысль тренировалась к восприятию абстрактной идеалистической философии. Платон — автор реакционной аристократической утопии — был ее основоположником.

У него впервые собственно философия — диалектика — отделяется от физики и этики. Как известно, платоновская физика не стояла на уровне современности и сводилась скорее всего к мифологии. Выделение диалектики как особой науки определялось тем, что в ее задачи входило преодоление чувственного мира и обоснование высшего мира идей. В этом заключалась и положительная сторона, поскольку тем самым мысль сосредоточивалась на умении оперировать понятиями и изучала формы диалектического мышления. Именно это, как известно, и составило наследство идеализма, в то время как развитие конкретного, эмпирического знания шло все время помимо его и вопреки ему.

Таким образом, уже у Платона задача философии ограничивалась, возвышаясь над конкретными знаниями о материальном мире в особую науку о принципах сущего. Само сущее при этом понималось идеалистически. Однако, поскольку идеализм здесь — объективный идеализм, диалектика имеет и методологическое значение в познании действительности, хотя бы и поста[# 30]вленной на голову. Еще у Аристотеля логика носит не формальный характер, а является наукой о действительных формах и отношениях мира.

Если ранняя материалистическая философия греков развивалась все время по линии освобождения от религиозных представлений и предрассудков, достигнув в Демокрите высшего пункта своего развития, то и в пифагорейских сектах, и в школе Платона, у самых своих истоков, идеализм был неразрывно связан с религией. Средневековье продолжало ту же линию развития, доведя ее до логического конца, наделив истинным бытием только бога, а философию превратив в вассала теологии.

Философия нового класса — буржуазии, — выдвинутого ростом промышленности и торговли, естественно, должна была стать отрицанием феодальной идеологии. И чем более самостоятельной становилась буржуазия по отношению к феодализму и абсолютизму, — тем решительнее был разрыв между философией и религией. По своим задачам философия в этот период как бы возвращается к исходному пункту своего развития. Недаром в Англии еще в новое время естествознание причислялось к философии, и Ньютон писал «Математические принципы естественной философии». И у Декарта, и у Лейбница, и у Гоббса философская система включала в себя то, что ныне называется теоретическим естествознанием. Философия была призвана дать, с одной стороны, рациональное обоснование изучению материи, защитить ее права против теологии, с другой — дать «ясный и отчетливый» метод познания не только в своей области, но и во всей сфере научного знания. Наконец, опираясь на все это, она должна была дать картину мира, «систему природы». Весь этот период философия и наука находились в неразрывной связи, взаимно оплодотворяя друг друга. Философия Декарта неразрывно связана с вихревой теорией материи, а лейбницевская монадология с дифференциальным исчислением. Однако сама задача находилась в противо[# 31]речии с теми средствами, какие были налицо для ее решения. Научное познание природы только делало еще первые свои шаги. После тех начатков естествознания, которые были у Аристотеля, греков александрийской эпохи и арабов, настоящее естествознание возникает только со второй половины ⅩⅤ в. Основным условием его дальнейшего прогресса, как отмечает Энгельс, было «разложение природы на ее составные части, выделение различных естественных процессов и предметов в определенные классы, внутреннее исследование органических тел в их разнообразных анатомических формах». Без этого исследования было невозможно никакое дальнейшее движение вперед, но оно же оставляло и наследство «привычку рассматривать вещи и процессы природы обособленно, вне их великой общей связи — не в их движении, а в покое, не как по существу изменчивые, а как постоянные, не в процессе их жизни, а в состоянии их смерти».

«Перенесенное затем Бэконом и Локком из области естествознания в философию, это воззрение на вещи привело к специфической ограниченности, к метафизическому методу мышления последних столетий».

Погруженное в изучение бесконечного многообразия отдельных форм и явлений природы, естествознание не могло прийти к единой точке зрения на мир. Вместе с тем неумение рассматривать вещи и процессы в их переходе из одного в другое, в их изменении и развитии, вело к тому, что у Локка, а затем отчасти и у некоторых французских материалистов, субстанция отрывалась от своих качеств, «сущность» материи переносилась куда-то по ту сторону явлений и тем самым становилась непознаваемой. Химия, биология и общественные науки находились еще в зародышевом состоянии, и естественно, что точка зрения наиболее разработанной в силу потребностей технического прогресса на его первых ступенях, и наиболее простой науки — механики — казалась универсальной и всеобъемлющей. Но механика знает движение, не зная развития, и поэтому всем представителям философии этой эпохи, если не считать отдельных гениальных догадок, не хватало исторической [# 32] точки зрения на мир. Единство картины мира достигалось либо отвлеченной философской спекуляцией, либо утверждением его как неотъемлемого свойства нашего субъекта. Эта последняя точка зрения была «критическим» завоеванием Канта, но как раз она представляла собой самое слабое место в системе гениального мыслителя, обусловленное, однако, незрелостью и современных ему общественных отношений и современной ему науки. Понятно, что именно слабую сторону Канта подняла на щит современная буржуазная философия.

«Критицизм» означал осознание принципиально иной точки зрения на задачи философии, чем у предшествовавших ему философов. Очень точно характеризует ее А. Риль, когда пишет, что, с точки зрения Канта и его последователей (он сам принадлежит к ним), отныне — «философия в своем новом критическом значении есть наука о науке, о самом познании». Это — типическая точка зрения — в том или ином виде — и для всей современной нам буржуазной философии. Недостаточность и ошибочность этой точки зрения будет показана в дальнейшем, в связи с проблемой роли и места гносеологии (теория познания) в философии марксизма. Нам сейчас важно отметить, что на ряду с этой точкой зрения у Канта были зародыши и более высокой. С одной стороны, своей «Всеобщей теорией и историей неба» Кант пробил брешь в метафизическом воззрении на природу как на нечто неизменное, не создающее «ничего нового под луной», воззрении, доживавшем свой век даже у Гегеля. С другой стороны, докантовский идеализм Беркли и Юма рассматривал разум как нечто пассивно воспринимающее данные чувств, — у Канта же человеческая познавательная способность приобретает действенное, хотя и отвлеченно-действенное, значение. Она активно перерабатывает чувственный материал. У Фихте эта точка зрения развивается еще дальше, и разум творит сам из себя действительность. Естественно, что при этом огромнейшее значение приобретает процесс выведения действительности, [# 33] его метод. Действительность понимается здесь уже как нечто исторически развивающееся, закономерно развивающееся, хотя сама эта закономерность еще рассматривается как творчество субъекта, а не как объективный закон. Тем самым подготовлялась почва для высшей точки зрения, когда разрозненное специализацией научное знание сможет снова стать предметом синтеза, единой точки зрения на мир, рассматривающей его как процесс закономерного развития. Но самый синтез этот стал возможен лишь постольку, поскольку, с одной стороны, накопился достаточный естественно-научный и исторический материал, с другой — поскольку разрозненные, изолированные явления познавались именно в их переходе друг в друга, в их движения, развитии, диалектике. Синтез стал возможен лишь благодаря диалектическому методу, синтезирующим был именно метод. Однако мы видели, что гегелевский синтез был по указанным ранее причинам идеалистическим. Это приводило к тому, что система давила метод, уродовала результат, искажала конкретное в угоду идеалистической схеме. Единство закономерности в природе, истории и мышлении было открыто. Открытие этого единства и установление его наиболее общих форм было подлинной заслугой гегелевской философии. Но метод требовал возмущения против идеалистической отвлеченной системы, и Маркс в своем индивидуальном развитии, как мы видели на примере отношения к человеку, иллюстрировал этот переход от абстрактного гегелевского самосознания к конкретно-абстрактному человеку Фейербаха и от последнего к «реальному человеку, живущему в реальном классовом об[# 34]ществе в определенной общественной и экономической обстановке» (Плеханов).

Подведем же итоги нашему беглому обзору судеб философии в разные эпохи. Она представляет собой как бы три круга.

/1. От греческой доплатоновской материалистической философии-науки через платоновскую идеалистическую диалектику к научной логике Аристотеля, впервые серьезно поставившего проблему метода. Конкретное научное знание и философия едины.

/2. От неразрывно связанных с новой наукой универсальных философских систем ⅩⅦ и XⅧ вв. через критицизм Канта к идеалистическому синтезу посредством диалектического метода у Гегеля. Эмпирическая наука и идеалистическая философия оторваны друг от друга (несмотря на то, что и Кант и Гегель были энциклопедически образованными людьми своего времени).

/3. От универсальной идеалистической системы Гегеля через фейербаховский материализм к диалектическому материализму Маркса — диалектико-материалистическому синтезу науки на почве самой науки.

Возможность такого синтеза определяется потребностями самой науки, переросшей свой ограниченный, метафизический, изолирующий предметы и процессы метод исследования.

Таким образом, установка метода в центре внимания философии есть результат всего 2 $1/2$-тысячелетнего философского развития.

Сам метод — не побочный сын философии, случайно с ней связанный, не результат догадки гениального мыслителя, а продукт длительной работы и тренировки человеческого мышления в умении оперировать понятиями и постигать основные формы существования и развития вещей и процессов в природе и обществе.

Что же сказать после этого о людях, объявляющих связь Маркса с Гегелем случайным грехом его юности, а связь марксизма с философией — незаконной связью? Сторонники этой точки зрения очевидно полагают, что за обедом стерляди прыгают прямо из воды в тарелку, а все прошлое развитие человечества представляет не трудный подъем на крутую гору, а достойный сожаления танец ошибок в трех соснах. Зато для [# 35] них самих тремя соснами, в которых они и поднесь блуждают, оказываются религия, наука и философия.

Ⅳ

Таким образом, мы пришли к заключению, что результатом и философского развития Маркса и Энгельса, и всего предшествовавшего философского развития человечества вообще был метод, метод диалектического материализма. Он — философия нашей эпохи, философия марксизма.

Теперь нашей задачей будет разобрать относящиеся сюда замечания основоположников марксизма, иные точки зрения на задачи философии и развить достигнутую точку зрения в применении к отдельным частным проблемам.

Уже в той же самой «Немецкой философии», в которой была окончательно превзойдена точка зрения Фейербаха, разобранная нами выше, Маркс и Энгельс устанавливают новую точку зрения на философию.

Как только доказано, что «не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание», как только выявлен «действительный процесс жизни» — «история перестает быть коллекцией мертвых фактов, как мы это видим даже у все же еще абстрактных (ограниченных) эмпириков, или же воображаемой деятельностью воображаемых субъектов, как у идеалистов».

«Таким образом, там, где прекращается спекуляция, т. е. у порога реальной жизни, начинается реальная положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей. Исчезают фразы о сознании, их место должно занять реальное знание. Когда начинают изображать действительность, теряет raison d’être самостоятельная философия. На ее место может, в лучшем случае, стать суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей. Но абстракции эти сами по себе, обособленные от реальной истории, не имеют никакой ценности. Они могут служить лишь для того, чтобы облегчить упорядочение исторического материала и наметить последовательность отдельных слоев его. Но, в отличие от философии, они отнюдь не дают какого-нибудь рецепта или [# 36] схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи. Трудность, наоборот, начинается лишь там, где принимаются за рассмотрение и упорядочение материала, безразлично, какой-нибудь прошедшей эпохи или настоящего времени, когда принимаются за изображение действительности. Устранение этих трудностей обусловлено предпосылками, которые ни в коем случае не могут быть указаны здесь, а вытекают только из изучения реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи».

Из этого замечательного по своей глубине места вытекают, по крайней мере, четыре вывода:

/1. Там, где начинается реальная положительная наука, практическая деятельность, там место фраз о сознании заменяет реальное знание. Идеалистическая точка зрения, переносящая центр тяжести как раз на сознание, отбрасывается раз и навсегда. Особенность практической деятельности и заключается в том, что человек в ней не может ограничить себя рамками своего сознания, а должен выходить за его границы.

/2. Тем самым теряет основание для своего существования самостоятельная философия (о ней речь!), т. е. такая, которая хочет постичь что-либо из анализа сознания как такового, с его отвлеченными понятиями и представлениями, Такая, которая не опирается на реальные знания, на изучение самой действительности.

/3. Еще точнее, отпадают тем самым и метафизика ограниченных эмпириков, не видящих живой, действенной, т. е. диалектической, связи в океане фактов, и фантастика идеалистов, подменяющих абстрактными идеями конкретную историческую деятельность человеческого общества. И те, и другие (к сведению наших горе-эмпириков!) не способны дать действительное, положительное знание о мире. Одинаково нельзя устранить трудности исследования и, наворотив кучу абстракций, не имеющих никакой ценности в обособлении, от реальной истории, и не имея никаких предпосылок для рассмотрения и упорядочения исторического материала. Но сами [# 37] эти предпосылки должны быть не «нормами» «критически-мыслящей личности», не вечными идеями и не пустыми схемами, а результатом изучения «реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи», т. е. того, понятие чего Ленин впоследствии считал величайшим открытием марксизма — каждой «общественно-экономической формации».

/4. Таким образом, эти «предпосылки» есть не что иное, как объективный метод. Место «самостоятельной философии» занимает научный, материалистический метод. Не ползучий эмпиризм и не абстрактный идеализм, — а диалектически-материалистический метод. В применении к истории исторический материализм есть тогда тоже прежде всего метод. Это совершенно ясно из всей цитаты. Именно отличие диалектического материализма от всякой философии истории в том, что он не дает «какого-либо рецепта или схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи», отвергает даже «суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей», как бесплодных вне реальной смены различных общественно-экономических формаций; одним словом, верный диалектике, он требует всегда конкретного анализа, на службе которому должны находиться все абстракции и предпосылки. Только в этом анализе они живы. Он — объективная методология. Мы подчеркиваем слово объективная, точнее, материалистическая, поскольку эта методология не просто «наш подход», не пустая схема, а результат изучения реальной истории, отражение ее закономерности.

Что в этом отношении взгляды Маркса оставались неизменными до конца его жизни, показывает следующее место из письма его в редакцию журнала «Отечественные записки» в конце 1877 г.: «События, поразительно аналогичные между собой, но происходившие в исторически различной среде, приводят к совершенно различным результатам. Изучая каждую из этих эволюций в отдельности и затем сравнивая их между собой, легко найти ключ к уразумению этих явлений, но никогда нельзя прийти к их пониманию, пуская в ход повсюду и всегда [# 38] одну и ту же отмычку какой-либо философско-исторической теории, самое высшее достоинство которой заключается в ее надисторичности. Это та же конкретно-историческая точка зрения, которая отвергает всякий схематизм. Но совершенно неверно было бы отсюда делать вывод, что вообще всякие абстракции и абстрактные законы, предпосылки, не имеют никакого значения для исследования. Наоборот, без них невозможны упорядочение конкретного исторического материала, наметка последовательности отдельных слоев его, само исследование. Одним словом, материал без метода — слеп, метод без материала — пуст».

Можно сказать, что эта точка зрения на отношение философии, методологии и положительной науки оставалась неизменной у Маркса и Энгельса на протяжении всего зрелого периода их жизни и деятельности. Больше чем через 30 лет после «Немецкой идеологии», в «Анти-Дюринге», говоря о диалектическом понимании природы в современном естествознании, Энгельс писал: «Современный материализм по существу диалектичен и не нуждается больше ни в какой стоящей над прочими науками философии. Раз каждой отдельной науке предъявляется требование выяснить свое положение в общей связи вещей и в познании этих вещей, то всякая особая наука об этой общей связи становится излишней. От прежней философии остается тогда в качестве самостоятельной науки (курсив наш. — Н. К.) только учение о мышлении и его законах — формальная логика и диалектика. Все прочее входит в состав положительной науки о природе и истории». Таким образом, как стоящая над прочими науками наука — философия упраздняется. Это — не итог отдельных наук, не механический синтез их, не «наука наук». Особая наука об общей связи вещей и их познания становится излишней. Но вместе с тем — это сохраняющаяся самостоятельная наука — учение о мышлении — формальная логика и диалектика.

Конечно же, здесь учение о мышлении упоминается не в ка[# 39]честве учения о его границах, на кантианский лад, не в смысле психологии, а именно как формальная логика и диалектика, методология.

Античная философия была первоначально естественно сложившимся материализмом. Идеализм был его отрицанием. Но при дальнейшем развитии он сам оказался несостоятельным и в свою очередь отрицается современным материализмом. Этот «последний — отрицание отрицания — представляет собой не простое воскрешение старого материализма, а к прочным основам последнего присоединяет еще все идейное содержание двухтысячелетнего развития философии и естествознания, как и самой этой двухтысячелетней истории. Это вообще уже не философия больше, а просто мировоззрение (курсив всюду наш. — Н. К.), которое должно найти себе подтверждение и проявить свою деятельность не в какой-либо особой науке наук, а в реальных науках. Философия, таким образом, “снята”, т. е. “одновременно преодолена и сохранена”, преодолена по форме, сохранена по своему действительному содержанию».

Таким образом в современном материализме философия изменяет свою форму. Ее «действительное содержание» есть то, что должно проявить свою деятельность в реальных науках. Это — метод, наследник двухтысячелетней истории философии и человеческой истории вообще. Вместе с тем это — не философия уже в смысле законченной системы, а просто мировоззрение, подтверждаемое реальными науками и проявляющее себя в них. Таким образом метод и мировоззрение тождественны и не представляют собой нечто пассивное, простой результат «современной науки», а то, что сохраняет себя, подтверждаясь ею и проявляя себя в ней. Это происходит именно потому, что философия — не просто наука наук, суммирующая их частные и временные успехи, отдельные выводы и точки зрения, а результат двухтысячелетней истории филосо[# 40]фии и человечества вообще. Поэтому ее не могут поколебать отдельные выводы отдельной науки. Те, кто кидаются всегда за самым последним словом, очень часто оказываются в тисках самых старых заблуждений. Но метод и не живет вне этих выводов, он проявляет себя в них, подтверждаясь ими, т. е. он действенно к ним относится. Они сами без него — беспомощный, изолированный, мертвый факт или случайная гипотеза, не составляющая еще подлинного знания.

В 1878 г., в старом предисловии к «Анти-Дюрингу», Энгельс писал: «Эмпирическое естествознание накопило такую необъятную массу положительного материала, что необходимость систематизировать его в каждой отдельной области исследования и расположить с точки зрения внутренней связи стала неустранимой. Точно так же стало неизбежным привести между собой в правильную связь отдельные области познания. Но, занявшись этим, естествознание попадает в теоретическую область, а здесь методы эмпиризма оказываются бессильными, здесь может оказать помощь только теоретическое мышление. Но теоретическое мышление является прирожденным свойством только в виде способности. Она должна быть развита, усовершенствована, а для подобной разработки не существует до сих пор никакого иного средства, кроме изучения истории философии. Теоретическое мышление каждой эпохи, а значит, и нашей эпохи, это — исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и получающий поэтому очень различное содержание. Следовательно, наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления».

В 1885 г., через 7 лет после этого, в предисловии ко второму изданию «Анти-Дюринга» Энгельс повторил то же самое. Естествознание не может уже ускользнуть от диалектического обобщения. «Но оно облегчит себе этот процесс, если не будет забывать, что результаты, в которых суммируются данные его опыта, суть понятия, и что искусство оперировать понятиями не есть что-либо врожденное человеку и не дается обыденным повседневным сознанием, а требует действительной работы [# 41] мысли, которая тоже имеет за собой долгую эмпирическую историю, в такой же мере, как эмпирическое естествознание. Усвоивши себе результаты 2 $1/2$-тысячелетнего развития философии, оно избавится, с одной стороны, от всякой особой, вне его и над ним стоящей философии, с другой — от своего собственного, заимствованного от английских эмпириков, ограниченного метода мышления».

В добавление к этому в «Л. Фейербахе», еще более позднем произведении, мы читаем: «Исторические взгляды Маркса наносят философии смертельный удар в области истории, точно так же, как диалектический взгляд на природу делает ненужной и невозможной всякую философию природы. Теперь задача заключается не в том, чтобы придумывать связь, существующую между явлениями, а в том, чтобы открывать ее в самом явлении (оба курсива Энгельса. — Н. К.). За философией, изгнанной из природы и из истории, остается, поскольку остается, лишь область чистой мысли: учения о законах процесса мышления, логика и диалектика». «Поскольку остается» — потому что сама диалектическая логика, методология, оставшаяся за философией, проявляется в реальных науках, подтверждаясь ими и разрабатываясь на их основе.

Итак, к чему же мы пришли?

К отрицанию философии истории и философии природы, натурфилософии, поскольку само естествознание заменяет ее и усваивает диалектический способ мышления; к признанию за философией области логики и диалектики, учения о законах мышления. Это — самостоятельная наука, которая, однако, должна действенно проявлять себя в остальных науках, подтверждаясь ими и развиваясь на их основе. Эта наука — плод 2 $1/2$-тысячелетней работы мышления — не есть просто обобщение «здравого смысла», нечто врожденное обыденному повседневному сознанию. Задача ее — научить так оперировать понятиями, чтобы эти понятия отражали действительную диалектику вещей и процессов в природе и [# 42] истории. Она формулирует наше мировоззрение, активно проявляющееся в науке и подтверждаемое ею.

Таковы итоги. Как мы видим, они вполне совпадают с результатом, полученным нами из рассмотрения эволюции философии вообще и эволюции ее от Гегеля к Марксу, в Марксе — от гегельянца к марксисту, в частности.

Постараемся теперь дальше развить эту точку зрения в сопоставлении с иными точками зрения на задачи философии и в отношении к отдельным ее проблемам.

Ⅴ

Прежде всего нам придется остановиться на тех, кто вовсе отрицает значение философии в марксизме. Критика при этом развивается в трех направлениях:

/1. Философия — произведение буржуазии, не могущей ни целиком отвергнуть религию, ни целиком признать науку, — смесь науки и веры, знания и религии. Марксизм — это наука, и отсюда: «Долой грязное белье философии!» (С. Минин).

/2. Философия — один из видов идеологии, а всякая «идеология» дает извращенное знание о мире (более солидное, на первый взгляд, издание того же самого).

/3. То, что выступает как марксистская философия — схоластика, ничего не дающая для научного знания. Наука, естествознание — сами себе философия.

Наиболее общий ответ всем этим противникам философии был дан, в сущности говоря, еще Гегелем. В том же предисловии к «Философии права», которое мы уже раз цитировали, он писал: «Распространенные в наше время декламации и притязания против философии представляют странное зрелище, так как, с одной стороны, они имеют основание в той поверхностности, до какой деградировала эта наука, а с другой — сами коренятся в том же элементе, против которого столь неблагодарно они выступают».

Все возражения наиболее решительных, казалось бы, врагов философии целиком основаны на том представлении о фило[# 43]софии, которое ими усвоено у буржуазных теоретиков или у псевдомарксистских богостроителей. Они исходят из рассмотрения либо домарксовской философии, почти у всех своих представителей не вышедшей еще окончательно из пеленок религии (хотя достаточно вспомнить французский материализм XⅧ в., чтобы заметить, что и это не совсем верно), либо из современной буржуазной или около-марксистской философии, витающей в мире бесплодных абстракций, «мирочувствований» и т. д.

Выступая вполне основательно против этой философии, они сами стоят всецело на ее почве. Только к тому, к чему эта философия относится положительно, они относятся отрицательно. Они проходят мимо философского диалектического метода Маркса, обусловившего все строение «Капитала», для них не существует связи между философией и коммунизмом, между философией и революционной практикой, которую очень глубоко формулировал Ленин, когда писал, что «только философский материализм Маркса указал пролетариату выход из духовного рабства, в котором прозябали доныне все угнетенные классы». Им не остается поэтому ничего лучшего, как выдать себе свидетельство о бедности, объявив все замечания Плеханова и Ленина о философии — «описками»! Описками, которые систематически продолжались 30 лет!.

И естественно, что самое разрешение проблемы философии у ее противников, лозунг замены философии «наукой, одной наукой и только наукой», также поэтому не представляет собой ничего нового. Точка зрения на философию, как на идеологию буржуазии, сменяемую наукой, есть смесь Сен-Симона и О. Конта с Богдановым, позитивизма ⅩⅨ в. со стыдливым марксистскообразным идеализмом ⅩⅩ в. То, что философия — идеология буржуазии опровергается самыми общеизвестными историческими фактами, хотя бы тем, что она в одинаковой степени существовала и в рабовладельческом и в феодальном обществе. Общеизвестно также, что религия, философия и наука представляют собою [# 44] сменяющие друг друга этапы в истории человеческой мысли только в воображении позитивистов. На самом деле они перемежаются и сочетаются друг с другом, причем новое время постепенно избавляется, но далеко еще не избавилось от поповщины.

Лозунг же «наука и только наука» представляет собой не что иное, как очень вредную фетишизацию современной науки. Провозглашая философию буржуазной, он явно затушевывает буржуазный характер науки наших дней в ее теоретических построениях. Ведь недаром же оппортунист и махист Отто Бауэр провозгласил материализм мировоззрением либеральной буржуазии, кончающимся с эпохой свободной конкуренции. Это прямое повторение А. Богданова, у которого, в свою очередь заимствуют всю свою премудрость наши гонители философии. Эмпирическая наука вовсе не есть нечто однородное во всех своих частях. Наука — это борьба науки с не-наукой в ее собственной сфере. «Современная наука» в этом смысле, как легко видеть хотя бы из Ⅴ главы ленинского «Материализма и эмпириокритицизма», представляет собой пеструю смесь знания и веры, практических достижений, в покорении природы и теоретического служения господствующим классам. Сама наука становится научной лишь поскольку она проникается диалектическим материализмом, т. е. марксистской философией. Затуманивать это — значит служить реакционным течениям и теориям в современной науке.

Фокус с понятием «идеологии» заслуживает не меньшего осуждения, ибо и он затуманивает, поистине «идеологизирует» действительные отношения. Если под идеологией условиться понимать только превратные представления людей, то куда-то надо отнести такие формы общественного сознания, как подлинные научные знания о материальном мире, философию диа[# 45]лектического материализма, социалистическое искусство и литературу, марксистскую теорию права и т. д. Если выделять их в нечто совершенно обособленное, то затушевывается то обстоятельство, что социалистическая культура не есть нечто отгороженное непроходимым рвом от буржуазной, что она вырастает из нее. В конце концов дело в словах, если за ними не скрывается отрицание самой возможности марксистской философии, социалистического искусства и т. д. Что это так, следует и из следующего замечания Маркса в «Немецкой идеологии»: «Мы должны здесь заняться историей людей, так как почти (курсив наш. — *Н. К.*) вся идеология сводится или к извращенному пониманию этой истории, или к полному абстрагированию от нее. Сама идеология есть лишь одна из сторон этой истории». Это «почти» решает дело, так как означает, что там, где Маркс говорит о неправильных идеологических представлениях, речь идет не об идеологии вообще, не об идеологии как таковой, — а об огромном большинстве домарксовских идеалистических представлений о ходе исторического процесса.

Ⅵ

Однако не является ли все же философия схоластикой, поскольку она оперирует якобы чисто отвлеченными, далекими от эмпирической науки, понятиями и схемами и якобы ничего не дает для прогресса положительного знания? Для ответа на этот вопрос надо разобрать те точки зрения на философию, при которых она действительно превращается в схоластику.

Прежде всего это та широко распространенная среди буржуазных мыслителей точка зрения, согласно которой философия оперирует каким-то своим особым от остальных наук видом познания. Пристегивать эту точку зрения марксистской философии по меньшей мере нет никаких оснований. Из буржуазных философов она наиболее ярко выражена у Бергсона. Для него основным способом философского познания является интуиция. «Чем глубже мы проникаем до первичной интуиции [# 46] (философа), тем более мы убеждаемся, что если бы Спиноза жил до Декарта, то он, несомненно, написал бы нечто иное, чем то, что он написал, но все-таки — живи Спиноза и пиши он — мы наверное имели бы спинозизм». Это — неисторическая точка зрения. Для марксиста же «философствование» есть такое же оперирование заимствованными из опыта понятиями, определенное соответствующей исторической обстановкой, как и во всякой другой науке.

Как мы видели уже ранее, философия — особая наука в ином смысле слова — как обнимающая и проникающая другие науки. Значение философских понятий не в том, что они представляют собой какой-то особый мир, а в том, что они представляют результат длительного развития мысли и поэтому оказываются опирающимися на куда более значительный опыт, нежели ограниченный опыт отдельной науки или тем паче, опыт отдельной ее области, либо какой-либо изолированный факт. Поэтому — и только поэтому, — говоря словами Энгельса, «философы управляют естествоиспытателями». Но чего же стоят тогда те, кто вопиет, как против схоластики, против того, что представляет собой концентрированный опыт исторического развития всего современного научного знания! Неверно, что можно сделать хоть шаг вперед в философии, не опираясь на конкретные данные эмпирических наук. Но не менее верно, что нельзя и шага сделать в эмпирической науке, хотя бы стихийно не руководясь определенными философскими предпосылками. Задача в том, чтобы эту стихию пропитать сознанием.

Итак, если философия — не особая наука по своему способу познания, а особая наука по своей задаче, то не является ли она наукой наук, итогом, синтезом данных всех остальных наук? Разберем и эту точку зрения.

И она оказывается недостаточной, несмотря на заключающуюся в ней долю истины. Верно, что философский метод проверяется не какой-нибудь отдельной наукой, а всей совокупностью научного знания. Он призван указать универсальные [# 47] формы движения материи, — природы, истории и мышления. Но он не сводится к готовым результатам, итогам, выводам остальных наук. Это — механистическая и созерцательная точка зрения на философию. Философия не просто регистрирует результаты научного исследования, она активно живет в нем, руководит им, сама, в свою очередь оплодотворяясь его выводами. Она не механически синтезирует эти выводы, а перерабатывает и истолковывает их с точки зрения определенного мировоззрения, посредством определенного метода. Она — не просто сводка завоеваний науки, а ее методологический синтез. Буржуазная философия, идущая по пути науки наук, потому так бесплодна, что она конструирует синтез итогов науки извне, не понимая внутренней диалектики развития самой науки, в выводах которой смешиваются знание с заблуждением, и в развитии которой отдельные науки не навеки пребывают изолированными друг от друга, а сами переходят одна в другую. Наука сама постепенно синтезирует свои, доселе изолированные, отдельные области; это делает ненужным внешний синтез ее результатов; но само это синтезирование становится возможным лишь на основе метода единой диалектической точки зрения во всех областях знания. Итак, марксистская философия — не наука наук, а скорее наука в науках.

Плехановское определение философии как «синтеза познанного бытия данной эпохи»55 только по видимости напоминает точку зрения науки наук. В рассмотрении отношения Плеханова к проблеме философии надо исходить, конечно, прежде всего из его рукописи о «философской эволюции Маркса», а не из того места в предисловии Плеханова к книге Л. Деборина, где взято, как правильное, определение Целлера. Хотя это [# 48] предисловие написано и позже рукописи, но и к моменту ее написания философские воззрения Плеханова были вполне сложившимися; он находился тогда как раз в расцвете своей полемики с философскими ревизионистами, и, кроме того, ссылка на Целлера в предисловии явно носит характер ссылки, взятой к случаю для развития ряда мыслей иного порядка. В рукописи же дается специальная трактовка проблемы, которая, будучи более точной, включает в себя и определение Целлера.

Итак, что значит у Плеханова, что философия есть «синтез познанного бытия данной эпохи»?

Плеханов приводит четыре положения в «защиту» философии (пятое носит исключительно отрицательный характер и направлено против метафизики): 1) Маркс и Энгельс не всегда так плохо думали о философии, как в последний период своей деятельности, указывали в своих ранних работах на то, что пролетариат в философии обретает свое идейное оружие; 2) существует целая литература, посвященная философии марксизма; 3) Энгельс отводил философии достаточно широкую область мышления и его законов; 4) теория мышления и его законов предполагает общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Такой синтез и был дан Марксом и Энгельсом. Важнейшие положения 3 и 4, так как в приводимой Плехановым цитате из Энгельса с отрицанием самостоятельной философии ничего плохого для философии нет, ибо за ней утверждается область теории мышления, логики и диалектики, существование же соответствующей литературы может служить, конечно, лишь косвенным доказательством значимости предмета. Надо при всем этом, естественно, иметь в виду, что рукопись самим Плехановым напечатана не была, и формулировки ее в печати были бы, вероятно, значительно уточнены.

Итак — настоящее основание для определения Плеханова то, что за философией остается область мышления и его законов, предполагающая, в свою очередь, общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Теория мышления и его законов у Энгельса, как мы знаем, — не что иное, как методология, диалектическая логика. Она, в свою очередь, по Плеханову, неизбежно ведет к синтетическому взгляду на природу и жизнь, т. е. и здесь мы имеем требование синтеза [# 49] на почве метода. Это видно и из того, что отдельные науки не просто, по Плеханову, объединяют свои итоги в философии, а «дают только материалы (курсив Плеханова. — Н. К.) для всеобъемлющего научного синтеза». В основе своей определение Плеханова есть гегелевское определение философии как «эпохи, схваченной в мыслях». Как мы знаем, и там в основе лежал методологический стержень. Особенность плехановского определения в том, что оно заострено на проблеме мировоззрения, ибо именно как мировоззрение приходилось отстаивать ему марксизм от господ «критиков». К соотношению метода и мировоззрения мы вернемся еще в дальнейшем.

Итак, философия — не наука наук и не «непротиворечивая система их самых общих результатов», а синтез, проникающий науки и активно к ним относящийся.

Однако, если задача философии не просто сводка итогов нашего познания, то, может быть, в ее задачи входит обоснование нашего познания, выяснение условий его возможности и его границ. Тем самым мы получаем кантианскую «критическую» постановку проблемы философии. Философия здесь сводится в основе своей к теории познания, гносеологии. Таким образом, возникает проблема: каково соотношение теории познания и философии в марксизме? И каково отношение теории познания, того, что познавать, к методу, к тому, как познавать?

Мы уже знаем, что у Энгельса понятие теории мышления не означает теории границ мышления, а означает теорию диалектики и формальной логики, т. е. методологию. Для Энгельса философия — самопознание мышления, но не абстрактного мышления вообще, а конкретного мышления, познающего конкретную действительность и отражающего в своих формах наиболее общие формы ее развития. Предпосылкой почти всей буржуазной гносеологии, в частности кантианской, является представление о неких абсолютных границах нашего мышления, установить которые является задачей этой науки. Но для того чтобы узнать границы познания — надо познавать. Пока нет познания — нет и проблемы об его границах. Однако еще Гегель указал, что граница осознается лишь тогда, когда она уже перейдена. «Критическое» представление о том, что наше познание искажает познаваемые предметы, по-своему перерабатывая мир явлений, [# 50] само догматично и недоказуемо. Только практическая деятельность показывает, что является субъективным, а что объективным в нашем познании. Отсюда — не теория познания подчиняет себе методологию, знание, а методология, диалектика, включает в себя теорию познания как свой момент. Сама проблема границ познания возникает лишь в развитом товарном обществе, когда фетишизация общественных отношений затемняет их первоначальную прозрачность и непосредственное отношение человека к природе, общине и своему труду. «Диалектика, в понимании Маркса, и согласно также Гегелю, включает в себя то, что ныне зовут теорией познания, гносеологией, которая должна рассматривать свой предмет равным образом исторически, изучая и обобщая происхождение и развитие познания, переход от незнаний к познанию». Таким образом в диалектике теория познания составляет проблему исторического момента в познании. Ту же самую мысль мы находим у Ленина и вторично, в отрывке «К вопросу о диалектике»: «Диалектика и есть теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую сторону дела (это не “сторона” дела, а суть дела) не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах».

Таким образом, диалектика — вот жизненный нерв марксистской философии. Это не чисто формальная наука, вроде формальной логики. Это — наука познания конкретного, дающая метод для этого познания. Наконец, это — историческая наука, в том единственно правильном смысле этого слова, что всякий предмет она требует изучать исторически, т. е. не признавая его существования с Адама и до наших дней, а в его происхождении, развитии и переходе в новое. Историзм Маркса и означает историчность, т. е. значимость лишь для [# 51] определенных периодов истории людей и природы, всех категорий, за исключением самой их беспрестанной смены в движении материи, этой бессмертной смерти и вечного рождения.

Но если это так — то каково же действительное соотношение философии и эмпирической науки? Где водораздел между ними, и каково отношение их друг к другу?

Решающее значение здесь имеют следующие два места из Энгельса:

«Естествоиспытатели воображают, что они освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические определения, а эти определения они неосторожно заимствуют либо из ходячего теоретического достояния так называемых образованных людей, над которыми господствуют остатки давнопрошедших философских систем, либо из крох обязательных университетских курсов по философии (что приводит не только к отрывочности взглядов, но и к мешанине из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части самым скверным школам), либо из некритического и несистематического чтения всякого рода философских произведений, — то в итоге они все-таки оказываются в плену у философии, но, к сожалению, по большей части — самой скверной; и вот люди, особенно усердно бранящие философию, становятся рабами самых скверных вульгаризированных остатков самых скверных философских систем».

«Как бы ни упирались естествоиспытатели, но ими управляют философы. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы ими управлял какой-нибудь скверный модный философ, или же они желают руководствоваться разновидностью теоретического мышления, основывающейся на знакомстве с историей мышления и его завоеваниями. Физика, берегись метафизики! Это совершенно верно, но в другом смысле.

Естествознание, довольствуясь отбросами старой метафизики, вслед за философией тянуло еще свое мнимое (курсив наш. — Н. К.) существование. Лишь когда естествознание и история впитают в себя диалектику, лишь тогда весь фило[# 52]софский хлам — за исключением чистого учения о мышлении — станет излишним, растворится в положительной науке».

Отсюда прежде всего следует, что даже «философский хлам» оказывается не лишним до тех пор, пока естествознание и история, влача «мнимое» существование, не впитают в себя диалектику (к сведению наших естественников и идеологов, для которых очень часто «современное» естествознание уже не нуждается в «управлении» философов!).

В отношении истории общества усилиями Маркса, самого Энгельса и Ленина работа в основном сделана. Дело — за естествознанием. Затем и после того, как она будет хотя бы в такой же степени сделана для естествознания, наряду с положительной наукой останется «чистое учение о мышлении», т. е., как выяснено Энгельсам же в другом месте, диалектическая логика. И так как без мышления сами естествоиспытатели не могут двинуться ни на шаг, логические же категории мышления разрабатывает философия, то и в своей собственной сфере они не могут обойтись без помощи философии. Там, где они игнорируют философию, — они питаются самой скверной философией, подменяя вульгарным здравым смыслом капиталистической среды философское теоретическое мышление, основанное на знакомстве с его историей и его завоеваниями. С другой стороны, сама наука о мышлении может развиваться лишь поскольку она апеллирует к тому, что определяет формы мышления и его законы, его развитие, — к окружающей его и порождающей его материальной действительности, природе и истории. Так, метод, служа познанию реального мира, возвращается к самому себе, преодолевая свою ограниченность на основании нового опыта и новой практики.

Ⅶ

[# 53] Но что же такое тогда сама методология, диалектическая логика, и каково отношение ее к действительности?

Положительная наука познает самое материальную действительность в ее закономерных связях, переходах и отношениях. Каковы же положительные задачи логики? Не является ли она формальным пособием нашего мышления, учением о формах его, независимым от заключенного в них содержания? Как относится она к тому, что мы называем мировоззрением?

Самый глубокий ответ на это мы получаем у Ленина в конспекте «Науки логики» Гегеля. Он отмечает гегелевское положение о том, что «неверно, что “Denkformen” (формы мышления) только “Mittel” (средство) “zum Gebrauch” (для употребления). Неверно также, что они äussere Formen (внешние формы), “Formen, die nur an dem Inhalt, nicht der Inhalt selbst seien” (формы, кои суть лишь формы на содержании, а не само содержание)». Ленин особо отмечает, что «Гегель требует логики, в коей формы были бы gehaltvolle Formen, формами живого, реального содержания, связанными неразрывно с содержанием». Отсюда собственно определение: *«Логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития всех материальных, природных и духовных вещей, т. е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод истории (выделение Ленина. — Н. К.) познания мира».

Поэтому и в гегелевском определении логики, как «чистой науки, чистого знания в полном объеме своего раз[# 54]вития» Ленин отмечает 1-ю строку, как ахинею, а 2-ю — как гениальную. Поэтому метод не может быть поколеблен отдельными выводами отдельной науки, и поэтому же он сам в себе заключает уже основу для цельного мировоззрения.

Здесь диалектика — «живое многостороннее (при вечно, увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности с фф. (философской) системой, растущей в целое из каждого оттенка — вот неизмеримое богатое содержание по сравнению с “метафизическим” материализмом, основная беда (курсив Ленина. — Н. К.) коего есть неумение применить диалектику к Bildertheorie (теории отражения), к процессу и развитию познания».

«Снимая» в себе все эти системы, диалектика сама представляет собой единое, исторически развивающееся мировоззрение. Она неизбежно ведет к определенному мировоззрению, так как ее категории являются не пустыми мыслительными формами, а объективными формами отражения диалектики самой действительностью.

На примере Гегеля мы уже видели, как метод, требуя изучения конкретного, вел к материализму. По самой своей задаче — конкретного изучения самодвижения предмета — диалектика может быть плодотворной лишь тогда, когда она исходит не из абстрактного мышления, оторванного от предмета, а из самого исторически данного нам предмета, объекта нашего мышления и нашей деятельности. Гегель действительно познавал и предвосхищал будущее, лишь поскольку он бессознательно становился материалистом. Поскольку диалектический метод вращается лишь в сфере мышления, сам он становится чисто формальным, далеким от содержания, отвлеченным и бесплодным. Он требует материалистической точки зрения на мир. Маркс мог так плодотворно применить диалектику лишь потому, что он был материалистом.

Итак, прежде всего, читаем мы у Ленина же, «философия марксизма есть материализм». Этот диалектический [# 55] материализм есть цельное монистическое мировоззрение, охватывающее одинаково и природу и историю. Сам материализм, как и диалектика, отражая материальную действительность, имеет и методологический характер, поскольку он обосновывает монизм и материалистический метод в исследовании.

Так метод оказывается неразрывно связанным с определенным мировоззрением, и мировоззрение необходимо ведет к определенному методу.

Как метод переходит в теорию, систему, было показано еще у Гегеля в «Науке логики»: «Когда метод оплодотворяет конкретный материал, здесь впервые содержание познания, как таковое, входит в круг рассмотрения, так как оно теперь принадлежит методу, как выведенное из него (посредством его, сказал бы материалист. — Н. К.). Самый метод расширяется через этот момент в систему», т. е. метод превращается в теорию, в систему, когда соединяется с переработанным посредством его материалом, в единстве с ним. Но именно в силу этого своего происхождения такая теория не может быть чем-либо законченным, как на это претендовала идеалистическая система Гегеля. Она предполагает постоянную переработку самой себя на основе нового, переработанного методом содержания. Она не может быть философской системой в старом смысле этого слова, она может быть лишь диалектической системой науки, пронизанной единым мировоззрением, единым методом. Так разрешается проблема теории и метода, системы и метода в марксизме.

Но мы знаем, что метод есть нечто действенное, требующее не только теоретического, но и практического преодоления предмета. Отсюда марксизм оказывается не только мировоззрением, но и философией жизни, философией культуры. Именно как философия жизни, как орудие действия — он революционен, толкая к критике всего существующего. Во всем он заставляет искать его «отрицательную, движущую» сторону и служить росткам нового, заключенным подчас еще в старую оболочку. Именно поэтому так велико его воспитательное значение в [# 56] строительстве социализма. Указывая движущие силы действительности, он один позволяет безошибочно находить пути к ее изменению. Он не дает универсальных рецептов, он требует конкретного анализа, но в этом анализе он указывает, в каких формах совершается развитие предмета, как искать их движущие силы. Поэтому он по самой природе своей есть прежде всего метод познания нового. Именно здесь ведь ахиллесова пята всякой механистической системы, с точки зрения которой, собственно говоря, нет места новому.

Эта действенная особенность марксистской философии, вытекающая из самой ее природы и ее происхождения, решительно отличает ее от всякой буржуазной философии. Может быть, наиболее точно задачи буржуазной философии в этом отношении выразил Бергсон. «Правило науки, установленное Бэконом, гласит: повиноваться, чтобы повелевать. Философия не повинуется и не повелевает: она старается симпатизировать». Тем самым заветы Бэкона переходят к новому классу.

Сто лет назад Гегель писал, что «для поучения тому, каким должен быть мир, философия, во всяком случае, приходит слишком поздно. Как мышление мира появляется она впервые в то время, когда действительность окончила уже процесс своего формирования и готова. Когда философия рисует свое серое по серому, тогда образ жизни уже стар, и серым по серому его можно не омолодить, а только познать; сова Минервы только тогда, когда пробиваются уже сумерки, начинает свой полет». При всем глубоком материалистическом понимании зависимости мышления от действительности, заключенном в этих словах, в них есть и созерцательная точка зрения на задачи познания и философии. Философия, конечно, всегда опаздывает поучать мир тому, чем он должен быть, независимо от действительности. Но она приходит как раз вовремя, чтобы осознать нарождающуюся в недрах старого новую действительность. В вечерней заре она находит прообраз зари утренней и освещает страждущему путнику дорогу от одной до [# 57] другой. Не серым по серому, а красным по черному должна рисовать она тогда, переходя в практику, в действие, точно так же, как молнии и алые зарницы освещают закат, ночь и восход.

Материализм и диалектический метод представляют собой величайшее орудие в борьбе пролетариата за коммунизм. Марксизм не рассматривает теорию ни как нечто слишком «возвышенное» для практики борьбы, настолько возвышенное, чтобы оно теряло всякий земной человеческий образ, ни как нечто такое, что само падает в рот, как галушки гоголевскому герою. Усвоение метода требует упорного труда и борьбы за него со всеми и всяческими вульгаризациями и искажениями.

Метод представляет собой важнейшее из духовного наследства основоположников марксизма. В определяющих методологию нашей борьбы — самом глубоком из всего того, что было сказано о нашей революции — заметках по поводу записок Н. Суханова Ленин писал о мелкобуржуазных демократах:

«Они все называют себя марксистами, но понимают марксизм до невозможной степени педантски. Решающего в марксизме они совершенно не поняли: именно его революционной диалектики» (курсив наш. — Н. К.).

Тем самым борьба за диалектику является и политической задачей эпохи. Маркс анализировал классический капитализм и классовую борьбу периода формирования рабочего движения. Именно метод его позволяет нам теперь в духе марксизма анализировать то новое, что появилось с тех пор во всемирной истории. Этот анализ и составляет задачу ленинизма. В ленинизме диалектика достигает высшего своего развития, проверяясь на опыте десятков и сотен миллионов. Здесь изучение, укрепление и развитие диалектического метода — и теоретическая, и практическая, и политическая задача. Недаром именно на нее все время [# 58] обращал внимание Ленин, ее противопоставлял мелкобуржуазным демократам, ее конкретный диалектический анализ выдвигал против абстрактных схем и забвения всесторонних отношений и противоречий. Диалектическое понимание — вот то, что нужно нам в нашем противоречивом развитии к социализму, в строительстве социализма, изучение и развитие чего — подлинная задача марксистской философии, философии ленинизма.