Каутский К. [Рецензия] Карл Корш, Марксизм и философия. Лейпциг, C. L. Hirschfeld, 1923. 71 с. ¶

Kautsky K. [Rezension zu: Korsch K. Marxismus und Philosophie] // Die Gesellschaft. — 1924. — Bd. 2, H. 3. — S. 306—314.

Рецензия на статью Корш К. Марксизм и философия

Вся квинтэссенция этого высокофилософского трактата сжата в одном маленьком предложении из сноски, где автор дословно заявляет:

«В течение всей (!) второй половины XIX века постепенно происходило обмельчание и обеднение марксистского учения до вульгарного марксизма» (С. 28).

Мы не можем здесь предполагать незначительную описку пера. На странице 61 Корш вновь утверждает:

«Видно, что вторая половина XIX века не только вульгаризировала марксизм.»

Доказательству того, что дело обстоит именно так, и посвящена вся работа.

«Обмельчание и обеднение» марксизма, согласно этому, наступило ещё при жизни Маркса и Энгельса, в ту эпоху, когда был основан Первый Интернационал и написан «Капитал». Неужели в этом обмельчании повинны сами Маркс и Энгельс?

Корш имеет в виду не совсем это.

Он поучает нас: в свою первую эпоху, вплоть до революции 1848 года и её отголосков, марксизм был «теорией, насквозь пропитанной философским мышлением… социальной революции, понимаемой и осуществляемой как живая тотальность» (С. 29, 30).

Но затем наступила «практически совершенно нереволюционная эпоха, которая в основном заполнила вторую половину XIX века в Европе» (С. 30).

К сожалению, это наложило отпечаток и на работы, опубликованные Марксом и Энгельсом в ту эпоху. Однако вызванное этим изменение языка не означало ещё изменения их мышления.

«Лишь при поверхностном рассмотрении кажется, будто чистая теория мышления оттеснила практику революционной воли. Однако во всех решающих местах, особенно в 1-м томе «Капитала», эта подспудно присутствующая в каждом предложении произведения революционная воля прорывается наружу и внешне. Вспомним хотя бы знаменитый 7-й подраздел 24-й главы об исторической тенденции капиталистического накопления (С. 32).

Эту подспудную сторону публикаций Маркса и Энгельса во второй половине XIX века мы, «эпигоны», будто бы не заметили. Отсюда наш чрезвычайно опошленный и упрощённый вульгарный марксизм (С. 26).

Лично мне при этом приписывают, будто я с этой целью упрощения Маркса умышленно исказил его текст. Ибо в моём предисловии к новому изданию «Иннаугурационного адреса» 1864 года я «показательно» опустил в цитируемом мною письме Маркса к Энгельсу фразу о том, «что потребуется время, пока возродившееся движение позволит себе прежнюю смелость языка».

Опущение этой фразы было для меня необходимо, если я хотел «создать себе возможность»

«противопоставить выдержанный в более приглушённом тоне Иннаугурационный адрес 1864 года пламенно-живому стилю Манифеста 1847/48 и «нелегальным агентам III Интернационала»» (С. 31).

В действительности я никогда не противопоставлял Иннаугурационный адрес «нелегальным агентам III Интернационала». В моём уже упомянутом предисловии я заговорил о них в совершенно иной связи, а именно в связи с «конфиденциальным сообщением» о Бакунине, которое Маркс направил в 1870 году немецкому партийному комитету и в котором он развернул во всей полноте, ничуть не смягчая, «прежнюю смелость языка». Это сообщение представляет сегодня чрезвычайный, злободневный интерес.

Маркс разъяснял там, почему он считает Англию великим рычагом пролетарской революции. Англичане обладают всеми материальными предпосылками великой революции. Чего им недостаёт, так это «духа обобщения», т. е. теоретического чутья, и «революционной страстности».

В моём предисловии к Иннаугурационному адресу я подробно цитировал эти места, во всяком случае, не потому, что не хотел выявлять «революционную страстность» Маркса из того времени.

Лейпцигской прокуратуре это конфиденциальное сообщение попало в руки при обыске, и она использовала его в лейпцигском процессе по обвинению в государственной измене против Бебеля и Либкнехта. В противовес бакунизму Маркс говорил там, среди прочего, что Генеральный совет Интернационала предпочитает «серьёзную и незаметную работу взамен одной лишь рыночной крикливости». Из этого прокурор заключил, что Генеральный совет ведёт подпольную, то есть нелегальную работу. По этому поводу я замечаю в своём предисловии, — что прокурор искажает, поскольку здесь «незаметная» работа противопоставляется не легальной работе, а одной лишь рыночной крикливости.

«Нелегальная, подпольная работа, однако, не исключает шумной рыночной крикливости, а, напротив, часто тесно с нею связана. Нет более шумных рыночных крикунов, чем нелегальные агенты Третьего Интернационала» (Предисловие к Иннаугурационному адресу, С. 11).

Неужели Корш действительно полагает, что я лишил бы себя возможности порицать рыночную крикливость Третьего Интернационала, если бы сообщил своим читателям фразу о «прежней смелости языка»?

Непосредственно за вышепроцитированной фразой в моём предисловии следуют слова: «Иннаугурационный адрес и Коммунистический манифест прочно рождены из одного и того же духа».

Вот таким образом я пытаюсь «противопоставить выдержанный в более приглушённом тоне Иннаугурационный адрес 1864 года пламенно-живому стилю Манифеста 1847/48…».

Правда, я констатирую, что Иннаугурационный адрес «при всём единстве в принципиальной части» имеет «совершенно иной облик, чем Коммунистический манифест».

Однако это изменение касается не только «пламенно-живого стиля», как выражается Корш. Это было бы совсем второстепенно. Я говорю об этом в предисловии:

«Точка зрения, которую занимал Маркс, была в 1864 году той же, что и в 1847-м. Но ситуация полностью изменилась… Поэтому Маркс счёл целесообразным в 1864 году говорить иным языком, чем семнадцать лет назад. Однако он изменил не только язык. За эти семнадцать лет он невероятно много узнал; это был период, когда создавался «Капитал». Поэтому он должен был изменить не только язык, но и некоторые воззрения» (Предисловие, С. 12, 13).

Так, Энгельс (а следовательно, вероятно, и Маркс) ещё в 1850 году считал десятичасовой рабочий день в капиталистическом государстве невозможным. В Иннаугурационном адресе он кратко констатирует его глубокие последствия как признанного установления. Наряду с десятичасовым рабочим днём он превозносил производственные кооперативы, если бы они поддерживались в национальных масштабах национальными средствами.

Итак, налицо значительные изменения воззрений, а не только языка. Однако Корш говорит не о них, а лишь о «пламенно-живом стиле».

Почему мои только что приведённые разъяснения стали бы невозможны, если бы я процитировал фразу о «прежней смелости языка», остаётся тайной Корша.

То, что ему представляется лишь приглушением пламенно-живого стиля, то, по его изложению, затем «эпигоны» превратили в полную «деформацию» марксизма, против которой, дескать, сами Маркс и Энгельс были в высшей степени возмущены.

Этот упадок явственно выступает наружу, если сравнить написанные Марксом уставы Первого Интернационала

«с программами социалистических партий Средней и Западной Европы и особенно германской социал-демократической партии во второй половине XIX века. Достаточно хорошо известно, с какой горечью и резкостью высказывались Маркс и Энгельс по поводу того, что германская социал-демократия, ведущая марксистская партия Европы, в своих программах — Готской (1875) и Эрфуртской (1891) — выдвигала в политической, а также в культурной и идеологической областях почти исключительно реформистские требования, в которых уже не чувствовалось ни малейшего духа подлинного, материалистически-революционного принципа марксизма» (С. 36).

Этот факт, по-видимому, всё же ещё не «достаточно хорошо известен». Мне, по крайней мере, он совершенно нов. Прежде всего, я удивлён, узнав, что германская социал-демократия в 1875 году была «ведущей марксистской партией Европы». История партии до Корша полагала, что в 1875 году во всей Европе не существовало ни одной марксистской партии. Первые социалистические журналы, стоявшие на марксистской почве (не считая издававшихся самим Марксом), — цюрихский «Социал-демократ» и штутгартская «Новая эра» — были основаны лишь во время действия Исключительного закона против социалистов. Только с момента существования этих двух органов можно говорить о марксистской школе. Потребовалось ещё некоторое время, прежде чем эта школа превратила большинство партии в марксистское. Этот прогресс был засвидетельствован Эрфуртской программой.

И здесь мне отнюдь не «достаточно хорошо известно», что Энгельс высказывался по этому поводу с «горечью и резкостью». Корш, правда, указывает на энгельсовские «Замечания к проекту Эрфуртской программы». Но его пламенная ненависть к любому «обмельчанию» и «упрощению» марксизма, к сожалению, помешала ему внимательно прочитать эти замечания, иначе он должен был бы заметить, что они направлены не против моего проекта, который затем был принят съездом, а против предшествовавшего ему. Энгельс не только не отверг мой проект, но даже рекомендовал его к принятию.

Другой крупной социалистической партией в «Средней и Западной Европе», основание которой застали Маркс и Энгельс, была французская Рабочая партия марксистов Геда и Лафарга. Её программа исходила от самого Маркса (1880 г.). Это, по-видимому, также не «достаточно хорошо известно» Коршу, иначе он едва ли осмелился бы утверждать, что при сравнении любой социалистической партийной программы Западной и Средней Европы с уставами Интернационала «деформация» марксизма его «эпигонами» явственно выступает наружу.

Того же метода написания партийной истории Корш придерживается во всей своей работе. Так, на странице 6 он замечает:

«Большинство философствующих марксистов («кантианцы», «дицгенианцы», «махистские марксисты») с тех пор (с 1914 года) на деле и словом доказали, что они не только в своей философии, но и в необходимой связи с этим также в своей политической теории и практике на деле ещё не совершили отрыва от точки зрения буржуазного общества.»

«Буржуазно-реформистский характер кантианского марксизма» представляется Коршу настолько очевидным, что он не считает нужным приводить какие-либо доказательства. О Махе Ленин уже в 1908 году сказал всё необходимое, а то, что Дицген должен вести к буржуазно-реформистскому мышлению, доказывает, дескать, его сын. Итак, махист Фриц Адлер, да и сам сочувствующий большевизму в некоторых пунктах Макс Адлер — это «буржуазные реформисты». Корш избавляет себя от всяких доказательств этого. Но то, что и старый Дицген, современник Маркса и Энгельса, не произвёл ничего, кроме буржуазного реформизма, особенно сильно удивит тех его последователей, которые в Голландии принадлежат к самым радикальным коммунистам.

После этих достижений на поприще партийной истории можно себе представить, сколь верно Корш передаёт воззрения «вульгарных марксистов», которых он разносит в пух и прах. Одного примера достаточно.

Корш с полнейшей определённостью утверждает, что «марксистские эпигоны» истолковывают материалистическое понимание истории таким образом, будто лишь за экономическими воззрениями стоят реальные факты, за другими же формами общественного сознания кроется либо немногое, либо вообще ничего.

«Реальность общественных форм сознания духовного жизненного процесса очень многими вульгарными марксистами не признаётся даже in abstracto вплоть до сегодняшнего дня. Вся духовная (идеологическая) структура общества объявляется, ссылаясь на некоторые высказывания Маркса и особенно Энгельса, совершенно просто за кажимость, которая существует лишь как заблуждение, выдумка, иллюзия в головах идеологов, но нигде в действительности не имеет реального предмета. … Мы можем, несколько заостряя этот образ мыслей для большей ясности, прямо сказать, что для них существует три ступени реальности: 1. действительно, в конечном счёте реальная, вообще не идеологическая реальность экономики; 2. уже не совсем реальная, а скорее уже до известной степени облачённая в идеологическую оболочку реальность права и государства; 3. совершенно беспредметная и нереальная чистая идеология («чистый вздор»)» (С. 54, 55).

Весьма верно: чистый вздор. Корш берёт это выражение в кавычки, как будто цитирует здесь какого-то «вульгарного марксиста». К сожалению, он забывает хотя бы намекнуть, у кого из нас он обнаружил этот «чистый вздор». Следуя излюбленному им методу, он считает и это воззрение настолько «достаточно хорошо известным», что оно не нуждается в доказательствах.

Неоднократно он задевает Гильфердинга, чей «Финансовый капитал» также причисляется к продуктам «обмельчавшего», «упрощённого», «реформированного» марксизма.

Гильфердинг очень хорошо различает метод марксизма и его результаты. Он замечает, что эти результаты в наши дни ведут к социализму; поэтому-то этот метод и отвергается защитниками существующего строя.

«Только в этом смысле он (марксизм) является наукой пролетариата и противостоит буржуазной экономии, при этом неуклонно сохраняя притязание любой науки на объективную всеобщность своих результатов.»

Это очень важное положение Гильфердинга Корш причисляет к злостным «деформациям» марксизма. Как может классовый борец претендовать «на объективную (то есть здесь стоящую над классами) всеобщую значимость» своих положений? Это он мог бы делать разве что «из практических-тактических соображений в интересах пролетарского класса». (Сноска на С. 34.)

Итак, пролетарская наука, как её понимает Корш, характеризуется не только тем, что она рассматривает мир с пролетарской точки зрения, но ещё и тем, что она не претендует на всеобщую значимость своих положений. Они должны быть верны лишь для пролетариата! Самое большее — из агитационных соображений можно было бы утверждать их всеобщую значимость!

Для Корша марксизм есть не что иное, как теория социальной революции. (С. 62.)

В действительности к важнейшим отличительным признакам марксизма относится убеждение, что социальная революция возможна лишь при определённых обстоятельствах, то есть лишь в определённых странах и в определённое время. Это совсем забыла коммунистическая секта, к которой принадлежит Корш. Для неё социальная революция возможна везде и при любых обстоятельствах.

Если бы большевизм не был проникнут этим насквозь немарксистским воззрением, он не мог бы говорить, что марксизм тождественен социальной революции. Как же так, материалистическое понимание истории должно быть применимо лишь к социальной революции? Разве это понимание истории не было получено путём рассмотрения всей предшествующей истории, которая в своей совокупности лежит до социальной революции? И разве оно не будет действовать и после социальной революции, когда пролетариата уже не будет?

Следовательно, совершенно абсурдно утверждать, будто находится в противоречии с учением о классовой борьбе то, что марксизм претендует на всеобщую значимость своих положений также и для других классов, а не только для пролетариата, и будто марксизм ограничен стадией социальной революции.

Между тем Корш знает убедительное доказательство того, сколь пагубно положение о всеобщей значимости положений марксизма. Кто признаёт это, тот прокладывает путь тем, кто из марксового метода делает антисоциалистические выводы.

«Гильфердинг на примере таких марксистов, как Пауль Ленш, может видеть, что такого рода «научная наука» (I) «вполне хорошо» может быть использована и против социализма» (С. 34).

Эта аргументация вновь показывает Корша как великого знатока партийной истории. Другим людям «достаточно хорошо известно», что Ленш до 1914 года был не последователем Гильфердинга, а вернейшим сторонником Розы Люксембург, той самой Люксембург, которую Корш на С. 39 прославляет как ту, что в Германии регенерировала марксистскую теорию и теоретически уничтожила вульгарный социализм.

Даже самое революционное воззрение не гарантирует от ренегатства — даже коршевское.

И существует немало параллелей между Коршем и Леншем. Оба они, например, имеют общую страсть к диктатуре. Правда, они не сходятся в вопросе о личности диктатора; один предпочитает Стиннеса, другой — Ленина. Но противоречие между ними с каждым днём становится всё меньше, стиннесовцы и ленинцы уже ведут вполне успешные дела друг с другом, и их сближению немало способствует ненависть к общему для них врагу — «вульгарному марксизму».

Этим не следует сказать, что взгляды Ленша и Корша на диктатуру совершенно одинаковы. Коршу удалось в этом отношении превзойти всех и перещеголять как Стиннеса, так и Ленина, и даже Муссолини. Так, в конце своей работы он заявляет:

«Насколько экономическое действие революционного класса не делает излишним политическое, настолько же и экономическое и политическое действие вместе не делают излишним действие духовное (разве эти два действия не являются также духовными действиями, или Корш рассматривает политику как бездушное занятие? Каутский). Оно (духовное действие), напротив, должно быть как революционная научная критика и агитационная работа — до взятия пролетариатом государственной власти, и как организующая научная работа и идеологическая диктатура — после взятия государственной власти, равным образом теоретически и практически доведено до конца» (С. 70).

Диктатура в царстве идей — до сих пор это никому не приходило в голову, даже Зиновьеву или Дзержинскому! Глубокое понимание выдаёт то, что Корш считает научную критику необходимой лишь до взятия государственной власти «революционным пролетариатом», то есть им и его друзьями. После же она становится запретной. Критика, которую он сам осуществляет, необходима и спасительна. Критика же, направленная против него, — это достойное смерти преступление. Горе вульгарным марксистам после взятия государственной власти коммунистами, особенно после установления «идеологической диктатуры».

К сожалению, мы не узнаём, как это должно выглядеть. Неужели все мыслительные аппараты в стране должны быть экспроприированы и предоставлены в распоряжение диктатора, чтобы впредь функционировать по его указаниям?

Как мы, «вульгарные марксисты», думаем об этом, ясно. Корш сам утверждает, что, согласно воззрению вульгарного марксизма, вся высшая идеология есть «чистый вздор». Тогда он должен будет признать, что диктатура в идеологии для нас не может быть ничем иным, как вершиной вздора.

Однако глубокий смысл всё же кроется в том ребяческом спектакле, который преподносит нам коммунистический «теоретик». Он включает в себя ряд нелепостей, которые ложатся исключительно на его совесть. Но ядро его воззрения он разделяет со всем коммунистическим учением. Все теоретики коммунизма с особой охотой опираются на примитивный марксизм, на ранние произведения, написанные Марксом и Энгельсом до тридцатилетнего возраста, вплоть до революции 1848 года и её последствий в 1849 и 1850 годах. С их позднейшими сочинениями, особенно с «Капиталом», они, за исключением отдельных положений, мало что могут поделать. Это не случайность. Уже ранние произведения показывают поступь марксистского льва, величие его метода. Но в них этот метод приводит к некоторым результатам, отдельным воззрениям и требованиям, которые Маркс и Энгельс позднее сами называли устаревшими. Именно эти устаревшие результаты особенно восхищают большевизм, именно их он противопоставляет как подлинный марксизм позднейшему «обмельчавшему», «упрощённому», «деформированному» марксизму «второй половины XIX века».

Когда Маркс и Энгельс писали свои первые произведения, они имели дело с Германией, которая была экономически столь же отсталой, как сегодня Россия, и политически ещё не была способна преодолеть абсолютизм, — в этом также сходная с сегодняшней Россией, где с коротким перерывом и по сей день, хотя и под вывеской, абсолютный режим порабощает народные массы. Неудивительно, что продукты революционной немецкой мысли сороковых годов прошлого века особенно приходятся по душе партии, которая выросла как революционная партия в абсолютистской России и хочет соответствовать своему революционному свидетельству о рождении по крайней мере в теории, даже если на практике она уже давно изменила ему.

Когда затем после революции Маркс в Англии, классической стране капитализма, досконально изучил её механизм и смог наблюдать действие свободной печати и массовых организаций пролетариата, когда возрастание численности рабочих и ослабление абсолютистских правительств на континенте Европы, особенно в Германии и Франции, побудили его предпринять попытку перенести через Интернационал пролетарскую массовую организацию и борьбу за необходимые ей права во все капиталистические страны и установить тесную связь с английским рабочим движением и таким образом подготовить борьбу рабочих за политическую власть; когда, наконец, с 1870 года возникли новая Франция и новая Германия, в которых подъём рабочего класса и завоевание им политических прав стали неудержимыми, — тогда Маркс, а вместе с ним и Энгельс, усовершенствовали свой метод и расширили свою теорию классовой борьбы таким образом, что она стала применима не только для стадии революции, но и для нереволюционных времён. Это расширение теории за пределы теории Коммунистического манифеста было начато Иннаугурационным адресом (1864) и завершено предисловием Энгельса к новому изданию марксовых «Классовых битв во Франции» (1895).

Это расширение теории, естественно, претендует на всеобщую значимость для всех стран. Но именно с марксистской точки зрения понятно, что для тех русских социалистов, которые сделали своей основой марксизм во всей его совокупности, а не только устаревшее в примитивном марксизме, как меньшевики, это теоретическое превосходство стало моментом практической слабости по сравнению с теми социалистами, которые приспосабливали западноевропейские воззрения на социализм к русской особенности и таким образом создавали национально-русский социализм, как это делали Герцен и Бакунин, а вслед за ними народники и эсеры. Тем не менее меньшевики в неустанной борьбе с этими элементами привели русский пролетариат к марксизму. Но не они были бенефициарами плодов своего изнурительного труда, а большевики. Пока центр тяжести большевизма оставался в эмиграции, на него действовало теоретическое превосходство меньшевизма, из которого он вышел. Чем сильнее становились позиции большевистской организации в России, тем больше она подпадала под влияние русской среды, тем больше она стремилась приспособить марксистскую теорию, популярность которой она эксплуатировала, к своим специфически русским практическим потребностям момента, всё больше вбирая в себя бакунистские черты. Для этого марксизм начиная с Иннаугурационного адреса плохо подходил даже для самого искушённого талмудиста. Скорее для этого можно было найти подходящие положения в ранних сочинениях Маркса.

Так из очевидного факта, что марксизм во второй половине XIX века во многих отношениях имеет иной облик, чем в первые свои годы, возникло предпочтение примитивного марксизма перед более поздним, зрелым.

Это воззрение, конечно, не может претендовать на всеобщую значимость, однако для России оно психологически понятно.

Но кто принимает это в Германии и ещё доходит до того, чтобы утверждать, будто примитивный марксизм есть единственно истинный, а более развитый означает обмельчание и обеднение, тот тем самым свидетельствует лишь о своей духовной несамостоятельности и некритической зависимости от чуждых образцов из отсталой среды, о своём непонимании условий пролетарской классовой борьбы в более развитых капиталистических странах и собственной мальчишеской незрелости.