Марксопедия - Вклад [ru]

ЗМД 005 Карев Н.А. Марксистская критика и критика марксизма

2026-05-14T19:02:08Z

Prienzipcenreiter01: /* Примечания */

title: Марксистская критика и критика марксизма
subtitle:
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 101–110
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Марксистская критика и критика марксизма<ref>«Большевик», 1924 г., № 10. ''Ник. Карев,'' «Марксистская критика и критика марксизма» // «Большевик», № 10, 1924 г., гор. Москва, изд. «Правда», с. 52–58</ref> ==

====== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 101–110 ======
<blockquote>[# 101] Свобода критики означает не замену одной теории другою, а свободу от всякой целостной и продуманной теории, означает эклектизм и беспринципность. (Ленин. Что делать?)</blockquote>

===== Ⅰ =====
Явления мимикрии и вырождения так же свойственны современному обществу, как и насекомым и пресмыкающимся животного царства. Однако формы, в каких они встречаются у различных классов, бывают различны, в зависимости от природы и особенностей положения этих классов. Если представители вырождающейся буржуазии по большей части облачаются в ризы пророков, сквозь которые, однако, достаточно явственно просвечивают гнойники, подтачивающие их организм, то люди, не выдерживающие всех тягостей пролетарской борьбы, чаще всего рядятся в мундиры присяжных критиков. В то время как апостолы закатывающейся буржуазной культуры, которым, впрочем, даже из библейских апостолов родственен лишь один Иуда, провозглашают конец мира и во имя его торжество солдатского сапога (Шпенглер), в это же самое время кумиры оппортунизма служат беспрерывные молебствия богине «свободы», прежде всего «свободы критики».

Марксизм в наше время в общественной науке возвышается скалой, о которую бесплодно разбивается вот уже несколько десятков лет нескончаемый поток творений и писаний всех дипломированных слуг господствующих классов. Но в этом [# 102] потоке мы можем различить совершенно отчетливо три течения, по очереди сменяющие друг друга в истории новейшего времени. Если на заре появления марксовской теории оружием, направленным против нее, был заговор молчания, если в следующий за этим период мир являлся свидетелем неслыханной демонстрации бездарностей, во всех углах земного шара опровергавших марксизм, то в наш век борьба против марксизма может рассчитывать на успех лишь в том случае, если она выступает подкрасившись под марксистский флаг. В наше время одним из опаснейших врагов марксизма является того типа «марксизм», о котором еще Маркс говорил, что в отношении этого «марксизма» он — не марксист. Именно на этом пути все враги революционной теории ищут тот волшебный ключ, при помощи которого можно было бы открыть какой-нибудь, хотя бы потаенный, подземный ход в неприступную твердыню марксовской науки.

В настоящее время, и особенно, конечно, в условиях Советской России, нельзя выступать против марксизма с открытым забралом. Не только потому, что, как писал один наш журнал<ref>«Октябрь мысли», № 5–6, стр. 17. ''Ив. Меницкий'', «О задачах современной марксистской критики» // «Октябрь мысли», № 5–6, 1924 г., гор. Москва, с. 17</ref> «желающий что-либо сказать — не осмеливается, у него не хватает духа, он боится, как на это будут реагировать», — так рассуждают только люди услужающие, вообще далекие от каких бы то ни было принципиальных споров, — но и потому, что марксизм стал ныне общепризнанной теорией, проверенной каждодневным опытом миллионных народных масс.

Человек, который в наше время выступил бы против марксизма с голым его отрицанием, незамедлительно похоронил бы себя без всяких почестей даже среди представителей «науки» апостолов капитализма. Это — свидетельство огромной победы, одержанной марксизмом, но вместе с тем свидетельство и огромных для него опасностей. Не только сознательные враги пытаются в наши дни подкреплять свою подчас нечленораздельную речь крупицами псевдомарксистской фразеологии, но и некоторые не особенно умные, а главное — не особенно устойчивые попутчики марксизма очень часто проносят, прикрываясь его знаменем, далеко не марксистские понятия и идеи.

[# 103] Бороться с этими попутчиками и разоблачать их — одна из важнейших задач марксистской критики — основная ее задача. Эту задачу ставит перед подлинно марксистской критикой во всю ширь вся современная нам обстановка. Лишь неуклонно выполняя эту задачу, можно сохранить в чистоте знамя пролетарской революционной теории, знамя марксистской «догмы».

Совсем незачем бояться этого слова! Под флагом борьбы против «догматического» марксизма всегда выступали самые далекие от марксизма реформисты типа Бернштейна. За «догму» Маркса, «догму» учения, объединившего вокруг себя миллионы, оправдавшего себя на опыте более полустолетия ожесточеннейшей классовой борьбы, «догму», критическую по самой своей природе, всегда выступало все, что было лучшего в рабочем движении. Если под прикрытием борьбы с «догматизмом» выступает на самом деле ''ревизия'' этой догмы, то обязанностью всякого марксиста является выступить за догму Маркса, против догмы «критики во что бы то ни стало».

Конечно, речь идет не о догме в смысле готового рецепта, однообразное повторение которого должно лечить от всех болезней. В этом смысле марксизм «не догма, а руководство к действию», не ''мумия'' отвлеченной теории, а орудие в постоянно изменяющихся условиях борьбы пролетариата. Но не в этом смысле критикуют «догматизм» марксизма ревизионисты. «Догма» для них — основа учения. Бороться за эту «догму» — величайшая честь для марксиста.

===== Ⅱ =====
Современная нам советская действительность есть в ''основном'' своем разрезе борьба двух противоположных друг другу сил — капитализма и социализма. Носителем социалистического начала является пролетариат, его партия, руководящаяся учением Маркса и Ленина; носителем капиталистического начала является нэповская буржуазия со всем штатом ее настоящих и возможных, сознательных и бессознательных сородичей и прихлебателей. Это — основные, определяющие силы. ''В конечном счете'' всякое явление общественной жизни служит той или другой. ''В конечном счете'' всякое выяснение широким [# 104] массам трудящихся смысла их борьбы служит пролетариату, социализму, всякое затуманивание этой борьбы идет на пользу противоположной стороне. С этой, и прежде всего с этой, точки зрения мы должны подходить ко всякому стоящему перед нами вопросу.

С этой же точки зрения мы должны подойти и к тем настоящим и возможным отклонениям от марксизма, которые порождает в современных нам условиях советская действительность и которые, к сожалению, на нашей почве расцветают уже пышным цветом, хотя и дают ядовитые плоды. Нас интересуют в данном случае лишь ''основные тенденции''. Мы не будем подробно разбирать каждую из них. Нашей задачей будет лишь попытаться наметить важнейшие их социальные корни. Зная, где можно ожидать прорыва, легче заранее подготовиться его ликвидировать.

Из того соотношения между классами, которое мы имеем в Советской России, можно наметить несколько таких возможных путей, по которым может просачиваться в марксизм — и отчасти просачивается — чуждая нам идеология.

Это прежде всего влияние нэповской буржуазии, шире — возродившейся у нас рыночной стихии, товарного хозяйства, в условиях которого социалистическая индустрия борется с частным посредником, поднимающими голову кулаком и нэпманом. На нашу нэпманскую буржуазию нельзя переносить обычных шаблонов характеристики буржуазии и ее идеологии. Это совершенно своеобразная социальная категория, появившаяся в совершенно необычных условиях. Больше всего у нее общих черт с буржуазией эпохи первоначального накопления. Но много и отличий. Она не призвана сыграть никакой прогрессивной исторической роли. Она — неизбежные faux frais движения к социализму в условиях сохранения товарного хозяйства, особенно в отсталой стране. Она — класс почти без прошлого и без всякого исторического будущего. Это — дитя исторической минуты. Отсюда в ней чувство неустойчивости своего существования, узкий практицизм, погоня за удовольствиями, такими же легкими, как скоропреходящая судьба ее, и такими же грубыми, как культурно неотесанна ее психология. Наш нэпман — незаконный, побочный сын эпохи, живущий краденым [# 105] у нее и торопящийся его прожить. Он, может быть, даже материалист, но материалист в вульгарном смысле этого слова, не забывающий оставить лазейку для бога и души, которые тоже ведь могут когда-нибудь пригодиться!

Влияние нэповской буржуазии вовсе не обязательно представлять в виде непосредственного воздействия нэпманов на того или иного «идеолога», или в виде сознательного отхода к ним того или иного горе-мыслителя, или — еще хуже — горе-«марксиста». Идеологи классов воспитываются более тонким образом, их заражает самая обстановка, в которой они оказываются. У нас буржуазное влияние просачивается в мозги не особенно устойчивых людей сквозь призму рыночных отношений. Это их духом питается всякого рода практицизм, скепсис но адресу теории, энтузиазм узколобо понятой практики, переходящей в дурного тона практичность. Отраженно отсюда же, например, едет поход против изучения ''марксовской'' политической экономии в современной советской школе. Ибо легко понять, что если ''заменить'' изучение марксовского анализа капитала чистым «описанием» советского хозяйства, то без анализа Маркса не понять и социального смысла нашего хозяйства, борющихся в нем хозяйственных систем, путей их развития. Поистине, только схоласт может отрицать связь теории с практикой, необходимость давать при обучении воспитываемому не одну голую теорию, а теорию, основанную на опыте, объясняющую практику. Но худшего типа хвостизмом, хотя бы и советским, было бы недооценивать роль «Капитала», той теории, которая выясняет законы развития капитализма, законы перехода его в новую общественную формацию и которая одна за преходящей пеленой явлений повседневной жизни учит видеть борющиеся классы.

Отражение все того же буржуазного влияния в современной нам философии мы находим и в возрождающемся ныне позитивизме и в некритическом перенесении методов естественных наук на науки общественные, столь характерном для буржуазной социологии<ref>См., например, статью проф. ''Рейснера'' «Рефлексы академика Павлова и идеология в учении Маркса» все в том же журнале для «молодых, подрастающих коммунистических сил» — «Октябрь мысли», № 5–6. в которой он утверждает, что психологию класса мы, после открытий Павлова, Штейнаха, Воронова и др., должны изучать с точки зрения того, в какой степени имеется расточительная трата человеческой энергии на внешнюю секрецию, и в какой — основная энергия, путем внутренней секреции, переводится в различные разряды интеллектуальной и высшей (??) общественной (??) деятельности (стр. 9). Пусть сам читатель судит, какое отношение все эти благоглупости имеют к марксизму и сколь вредно подменять физиологической фразеологией действительные задачи общественной науки — выяснение отношений, возникающих в обществе на почве собственности, классовой борьбы и т. д. ''М. Рейснер'', «Рефлексы академика Павлова и идеология в учении Маркса» // «Октябрь мысли», № 5–6, 1924 г., гор. Москва, с. 3–11.</ref>.

[# 106] Современный позитивизм связан, между прочим, и с именем И. П. Павлова. Мы вовсе не собираемся отрицать гигантское значение опытов Павлова для материалистической философии. Вопреки своей воле как ученый Павлов работает на материализм. Это общепризнано. Но, к сожалению, до сих пор еще не общепризнано, что, как только он переходит в область философии, — он склоняется к позитивизму, а как только пытаются перевести его теорию на рельсы общественной науки, — получается лишь вульгаризация марксизма, затуманивающая физиологическими аналогиями диалектику классовой борьбы. Можно оказать, что философски Павлов примыкает целиком к идеологу ранней французской буржуазии Декарту, с его научным материализмом и философским дуализмом. Недаром же так влюблен в Декарта пытающийся исходить из Павлова в своей вульгаризации последнего несравненный Э. Енчмен.

Таким образом, первая опасность, грозящая нам со стороны сохранившихся еще остатков капитализма, приводит к выводу: задача марксистской критики — бороться со всеми отражениями буржуазной, рыночной стихии во всех этажах нашего идеологического здания, против пренебрежения с теории, против упрощенства и вульгарного практицизма, против позитивизма и отрыжек буржуазной социологии — за диалектический материализм, за теорию классовой борьбы Маркса.

===== Ⅲ =====
Советская страна не принадлежит, и к счастью и к сожалению, к сказочным странам, находящимся на краю света и [# 107] отрезанным от всего мира. Мы живем в окружении распадающегося и злобствующего капиталистического мира. Предсмертные вопли одних его обитателей доносятся до нас так же, как и возгласы надежды других. И так же, как струны рояля отзываются в тон на каждый соответствующий им звук, так и различные классы внутри нашей страны тысячью нитей связываются с соответствующими классами, живущими по ту сторону границы. Однако западная буржуазия поставляет нам свой гнилой идеологический товар не только для чувствующей непреодолимое к нему влечение нэпманской буржуазии, но подчас заражает им и наиболее шаткие элементы в нашей собственной среде. Особенно трудно бывает бороться с этой контрабандой тогда, когда она преподносится под ярлыком науки, привлекая к новинке все падкие к новому во что бы то ни стало головы. Естественно при этом, что философия идеологического распада буржуазного Запада и у нас находит себе обильную почву в тех огромных процессах деклассирования и распада целых общественных классов, которые мы пережили за годы революции. На этой почве растет увлечение у нас фрейдизмом. Вместе с ним до нас доносится как бы пряный запах Вены, замирающего города, столицы без страны, в которой правят всесильные антантовские биржевики, все равно, скрываются ли они за шинами социал-демократического девственного тела Отто Бауэра, или христианских социалистов, весь социализм которых в том, что они лишены какой бы то ни было собственной… воли. Дух венской богемы — родина проф. Фрейда. Это не значит, что мы отрицаем какое бы то ни было значение за ''отдельными'' положениями, особенно в ранних произведениях Фрейда. Но фрейдизм как философское учение, особенно фрейдизм как социология — несомненно теория загнивающей психики. Сочетать его с марксизмом — поистине чудовищное дело! Заражаясь им, люди новой эпохи отдают дань уходящему миру.

Такую же дань представляет собой в наше время и увлечение в западноевропейской, даже коммунистической литературе, Гегелем. Как и во всякой лжи, и в этой есть доля истины, может быть, большая, чем во всех других случаях. Увлечение Гегелем-диалектиком является совершенно законной [# 108] и необходимой реакцией на оппортунистическое пренебрежение им у большинства теоретиков Ⅱ Интернационала. Но между тем как революционные марксисты, во главе с Лениным, ищут в Гегеле пособие для изучения Маркса, меньшевики ищут в Гегеле противоядия марксовой теории государства (Кунов), а буржуазные апологеты — орудие против марксизма в самом его фундаменте.

На почве всех этих течений в труппах интеллигентов, примыкающих к коммунистическому движению и не обладающих достаточной материалистической культурой, Гегель воспринимается не только как диалектик, но и как идеалист. Стал распространяться вместо диалектического материализма диалектический идеализм, иногда даже с примесью интуитивизма Бергсона (Г. Лукач). И здесь нашей задачей является вести решительную борьбу с этим своеобразным вывертом псевдомарксистской мысли, с мистикой, с логическим идеализмом, прикрывающимся якобы диалектическими фразам<ref>См., например, у нас соответствующие места в работе С. Айнзафта о теории равновесия тов. Бухарина, в которой автор, критикуя теорию равновесия, сам в то же время заявляет, что «развитие происходит лишь в области органического мира и человеческой истории» (у Г. Лукача тоже диалектики в природе нет). Неясно только, как наша планета могла в таком случае развиваться до появления организмов на земле. ''С. Айнзафт'', «Диалектика в марксизме и теория равновесия т. Бухарина» // «Октябрь мысли», № 5–6, 1924 г., гор. Москва, с. 18–29.</ref>.

Против идеализма, каким бы флагом он ни прикрывался, против мистики, против идеологии загнивающих классов, за марксизм, за материализм!

===== Ⅳ =====
Третий источник опасностей, грозящих нам принести под оболочкой марксистской критики, развития марксизма — отрицание его, представляет крестьянская мелкобуржуазная идеология. Крестьянство наряду с пролетариатом важнейший класс переходного общества, у нас численно самый большой класс. Оно — необходимый, но не всегда верный спутник пролетариата. Мы должны с величайшей резкостью выступать против всякой недооценки роли его как союзника для борющегося пролетариата. Союз с крестьянством необходимая составная часть ленинской тактики. Но еще более преступно закрывать глаза на труд[# 109]ности этого союза. Не только политические, но идеологические трудности. Надо понимать роль крестьянства, но нельзя окрестьяниться. Эта опасность есть. Она может и будет расти. Нужна величайшая ясность в этом вопросе, надо воспитывать в ней самые глубокие слои коммунистов, рабочего класса. Лишь совершенно здраво учитывая, ''как'' мы ведем мелкую буржуазию, куда она склоняется и куда мы должны и можем в данных условиях ее привести — можно не плестись в хвосте стихии, а руководить ею, идя по направлению к социализму.

Влияние мелкой буржуазии, обывательщины, сквозит почти во всех творениях, направленных на требование «свободы критики», полных хныкающих жалоб на существующий якобы у нас застой в марксизме. Мелкий буржуа вечно недоволен, вечно чего-нибудь ищет, вечно чего-то ждет и никогда не видит того, что действительно творится нового. Такова уж его социальная природа. Его собственная боязнь дотронуться до любого серьезного теоретического или практического вопроса, потому что он никогда в себе не уверен, всегда боится сбиться, толкуется им как всеобщая болезнь, приводящая к состоянию «штиля». Он болеет «проклятыми вопросами». Он тянется «к практике». В теории ему скучна критика буржуазного строя, которая, ему кажется, ничего не объясняет в современности, так как он слеп на оба глаза в понимании того, как в этой современности именно отживающий и побеждаемый буржуазный строй борется со строем будущего. Он видит только настоящее, не видит в нем диалектической смены прошлого будущим. Он поэтому требует «вообще», чтобы марксистская мысль спустилась с «абстрактных философских высот на почву конкретной повседневной деятельности». Он не понимает, что эти «высоты» сами отражают действительность, составляют необходимую ее составную часть, необходимое ее орудие и что, наоборот, «конкретная повседневная действительность» сама есть нечто в высокой степени философское для материалиста, нечто такое, что нельзя понять и изменить, не пользуясь оружием марксистской философии. Единственная программа, которую он может выставить, есть «критика».

Голое требование критики, не сопровождающееся анализом ''того, кого'' следует критиковать, ''за что и в чем'', — либо [# 110] пустое место, либо беспредельная «тоска по родине» мелкого буржуа, как это и имело место в ревизионизме, для которого марксизм родиной не является.

Марксисты — за критику. Марксизм по самому существу своему есть оружие критики. Но не за беспредметную критику во имя критики, а только такой и является критика, когда ее требуют без конкретного предмета критики.

Критика во имя критики превращается на деле из марксистской критики в критику марксизма. Задача всякого марксиста — против подобной критики тоже требовать свободы критики, свободы марксистской критики критиков марксизма.

Надо научиться раз и навсегда разграничивать то и другое. Надо учиться распознавать за излияниями сугубых любителей «критики» их подлинное некритическое — в сторону от марксизма-ленинизма лицо. Задачей марксистской критики должно быть либо избавлять их от этой односторонности, либо заставлять обнаруживать обезображивающий их лицо флюс.

Мы — за критику. За критику с точки зрения марксистской «догмы» и всего, что сейчас растет и зреет антимарксистского на фоне происходящей у нас и во всем мире классовой борьбы, и всего, что растет и зреет псевдомарксистского в нашей собственной среде.

Здесь — основные опасности нашего времени. И если мы здесь будем в тысячу раз зорче, чем до сих пор, то прямые враги марксизма еще не раз переломают себе зубы о нашу революционную теорию, и в конце концов настанет время, когда они потеряют не только исчезнувший уже у них зуб мудрости, но и голову.

=== Примечания ===

ЗМД 005 Карев Н.А. Марксистская критика и критика марксизма

2026-05-14T19:01:35Z

Prienzipcenreiter01: /* Марксистская критика и критика марксизма1 */ внес примечания к работе

ЗМД 005 Карев Н.А. Марксистская критика и критика марксизма

2026-05-14T18:51:07Z

Prienzipcenreiter01: Внес материал статьи 5

title: Марксистская критика и критика марксизма
subtitle:
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 101–110
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Марксистская критика и критика марксизма1 ==

====== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 101–110 ======
<blockquote>[# 101] Свобода критики означает не замену одной теории другою, а свободу от всякой целостной и продуманной теории, означает эклектизм и беспринципность. (Ленин. Что делать?)</blockquote>

===== Ⅰ =====
Явления мимикрии и вырождения так же свойственны современному обществу, как и насекомым и пресмыкающимся животного царства. Однако формы, в каких они встречаются у различных классов, бывают различны, в зависимости от природы и особенностей положения этих классов. Если представители вырождающейся буржуазии по большей части облачаются в ризы пророков, сквозь которые, однако, достаточно явственно просвечивают гнойники, подтачивающие их организм, то люди, не выдерживающие всех тягостей пролетарской борьбы, чаще всего рядятся в мундиры присяжных критиков. В то время как апостолы закатывающейся буржуазной культуры, которым, впрочем, даже из библейских апостолов родственен лишь один Иуда, провозглашают конец мира и во имя его торжество солдатского сапога (Шпенглер), в это же самое время кумиры оппортунизма служат беспрерывные молебствия богине «свободы», прежде всего «свободы критики».

Марксизм в наше время в общественной науке возвышается скалой, о которую бесплодно разбивается вот уже несколько десятков лет нескончаемый поток творений и писаний всех дипломированных слуг господствующих классов. Но в этом [# 102] потоке мы можем различить совершенно отчетливо три течения, по очереди сменяющие друг друга в истории новейшего времени. Если на заре появления марксовской теории оружием, направленным против нее, был заговор молчания, если в следующий за этим период мир являлся свидетелем неслыханной демонстрации бездарностей, во всех углах земного шара опровергавших марксизм, то в наш век борьба против марксизма может рассчитывать на успех лишь в том случае, если она выступает подкрасившись под марксистский флаг. В наше время одним из опаснейших врагов марксизма является того типа «марксизм», о котором еще Маркс говорил, что в отношении этого «марксизма» он — не марксист. Именно на этом пути все враги революционной теории ищут тот волшебный ключ, при помощи которого можно было бы открыть какой-нибудь, хотя бы потаенный, подземный ход в неприступную твердыню марксовской науки.

В настоящее время, и особенно, конечно, в условиях Советской России, нельзя выступать против марксизма с открытым забралом. Не только потому, что, как писал один наш журнал2 «желающий что-либо сказать — не осмеливается, у него не хватает духа, он боится, как на это будут реагировать», — так рассуждают только люди услужающие, вообще далекие от каких бы то ни было принципиальных споров, — но и потому, что марксизм стал ныне общепризнанной теорией, проверенной каждодневным опытом миллионных народных масс.

Человек, который в наше время выступил бы против марксизма с голым его отрицанием, незамедлительно похоронил бы себя без всяких почестей даже среди представителей «науки» апостолов капитализма. Это — свидетельство огромной победы, одержанной марксизмом, но вместе с тем свидетельство и огромных для него опасностей. Не только сознательные враги пытаются в наши дни подкреплять свою подчас нечленораздельную речь крупицами псевдомарксистской фразеологии, но и некоторые не особенно умные, а главное — не особенно устойчивые попутчики марксизма очень часто проносят, прикрываясь его знаменем, далеко не марксистские понятия и идеи.

[# 103] Бороться с этими попутчиками и разоблачать их — одна из важнейших задач марксистской критики — основная ее задача. Эту задачу ставит перед подлинно марксистской критикой во всю ширь вся современная нам обстановка. Лишь неуклонно выполняя эту задачу, можно сохранить в чистоте знамя пролетарской революционной теории, знамя марксистской «догмы».

Совсем незачем бояться этого слова! Под флагом борьбы против «догматического» марксизма всегда выступали самые далекие от марксизма реформисты типа Бернштейна. За «догму» Маркса, «догму» учения, объединившего вокруг себя миллионы, оправдавшего себя на опыте более полустолетия ожесточеннейшей классовой борьбы, «догму», критическую по самой своей природе, всегда выступало все, что было лучшего в рабочем движении. Если под прикрытием борьбы с «догматизмом» выступает на самом деле ''ревизия'' этой догмы, то обязанностью всякого марксиста является выступить за догму Маркса, против догмы «критики во что бы то ни стало».

Конечно, речь идет не о догме в смысле готового рецепта, однообразное повторение которого должно лечить от всех болезней. В этом смысле марксизм «не догма, а руководство к действию», не ''мумия'' отвлеченной теории, а орудие в постоянно изменяющихся условиях борьбы пролетариата. Но не в этом смысле критикуют «догматизм» марксизма ревизионисты. «Догма» для них — основа учения. Бороться за эту «догму» — величайшая честь для марксиста.

===== Ⅱ =====
Современная нам советская действительность есть в ''основном'' своем разрезе борьба двух противоположных друг другу сил — капитализма и социализма. Носителем социалистического начала является пролетариат, его партия, руководящаяся учением Маркса и Ленина; носителем капиталистического начала является нэповская буржуазия со всем штатом ее настоящих и возможных, сознательных и бессознательных сородичей и прихлебателей. Это — основные, определяющие силы. ''В конечном счете'' всякое явление общественной жизни служит той или другой. ''В конечном счете'' всякое выяснение широким [# 104] массам трудящихся смысла их борьбы служит пролетариату, социализму, всякое затуманивание этой борьбы идет на пользу противоположной стороне. С этой, и прежде всего с этой, точки зрения мы должны подходить ко всякому стоящему перед нами вопросу.

С этой же точки зрения мы должны подойти и к тем настоящим и возможным отклонениям от марксизма, которые порождает в современных нам условиях советская действительность и которые, к сожалению, на нашей почве расцветают уже пышным цветом, хотя и дают ядовитые плоды. Нас интересуют в данном случае лишь ''основные тенденции''. Мы не будем подробно разбирать каждую из них. Нашей задачей будет лишь попытаться наметить важнейшие их социальные корни. Зная, где можно ожидать прорыва, легче заранее подготовиться его ликвидировать.

Из того соотношения между классами, которое мы имеем в Советской России, можно наметить несколько таких возможных путей, по которым может просачиваться в марксизм — и отчасти просачивается — чуждая нам идеология.

Это прежде всего влияние нэповской буржуазии, шире — возродившейся у нас рыночной стихии, товарного хозяйства, в условиях которого социалистическая индустрия борется с частным посредником, поднимающими голову кулаком и нэпманом. На нашу нэпманскую буржуазию нельзя переносить обычных шаблонов характеристики буржуазии и ее идеологии. Это совершенно своеобразная социальная категория, появившаяся в совершенно необычных условиях. Больше всего у нее общих черт с буржуазией эпохи первоначального накопления. Но много и отличий. Она не призвана сыграть никакой прогрессивной исторической роли. Она — неизбежные faux frais движения к социализму в условиях сохранения товарного хозяйства, особенно в отсталой стране. Она — класс почти без прошлого и без всякого исторического будущего. Это — дитя исторической минуты. Отсюда в ней чувство неустойчивости своего существования, узкий практицизм, погоня за удовольствиями, такими же легкими, как скоропреходящая судьба ее, и такими же грубыми, как культурно неотесанна ее психология. Наш нэпман — незаконный, побочный сын эпохи, живущий краденым [# 105] у нее и торопящийся его прожить. Он, может быть, даже материалист, но материалист в вульгарном смысле этого слова, не забывающий оставить лазейку для бога и души, которые тоже ведь могут когда-нибудь пригодиться!

Влияние нэповской буржуазии вовсе не обязательно представлять в виде непосредственного воздействия нэпманов на того или иного «идеолога», или в виде сознательного отхода к ним того или иного горе-мыслителя, или — еще хуже — горе-«марксиста». Идеологи классов воспитываются более тонким образом, их заражает самая обстановка, в которой они оказываются. У нас буржуазное влияние просачивается в мозги не особенно устойчивых людей сквозь призму рыночных отношений. Это их духом питается всякого рода практицизм, скепсис но адресу теории, энтузиазм узколобо понятой практики, переходящей в дурного тона практичность. Отраженно отсюда же, например, едет поход против изучения ''марксовской'' политической экономии в современной советской школе. Ибо легко понять, что если ''заменить'' изучение марксовского анализа капитала чистым «описанием» советского хозяйства, то без анализа Маркса не понять и социального смысла нашего хозяйства, борющихся в нем хозяйственных систем, путей их развития. Поистине, только схоласт может отрицать связь теории с практикой, необходимость давать при обучении воспитываемому не одну голую теорию, а теорию, основанную на опыте, объясняющую практику. Но худшего типа хвостизмом, хотя бы и советским, было бы недооценивать роль «Капитала», той теории, которая выясняет законы развития капитализма, законы перехода его в новую общественную формацию и которая одна за преходящей пеленой явлений повседневной жизни учит видеть борющиеся классы.

Отражение все того же буржуазного влияния в современной нам философии мы находим и в возрождающемся ныне позитивизме и в некритическом перенесении методов естественных наук на науки общественные, столь характерном для буржуазной социологии3.

[# 106] Современный позитивизм связан, между прочим, и с именем И. П. Павлова. Мы вовсе не собираемся отрицать гигантское значение опытов Павлова для материалистической философии. Вопреки своей воле как ученый Павлов работает на материализм. Это общепризнано. Но, к сожалению, до сих пор еще не общепризнано, что, как только он переходит в область философии, — он склоняется к позитивизму, а как только пытаются перевести его теорию на рельсы общественной науки, — получается лишь вульгаризация марксизма, затуманивающая физиологическими аналогиями диалектику классовой борьбы. Можно оказать, что философски Павлов примыкает целиком к идеологу ранней французской буржуазии Декарту, с его научным материализмом и философским дуализмом. Недаром же так влюблен в Декарта пытающийся исходить из Павлова в своей вульгаризации последнего несравненный Э. Енчмен.

Таким образом, первая опасность, грозящая нам со стороны сохранившихся еще остатков капитализма, приводит к выводу: задача марксистской критики — бороться со всеми отражениями буржуазной, рыночной стихии во всех этажах нашего идеологического здания, против пренебрежения с теории, против упрощенства и вульгарного практицизма, против позитивизма и отрыжек буржуазной социологии — за диалектический материализм, за теорию классовой борьбы Маркса.

===== Ⅲ =====
Советская страна не принадлежит, и к счастью и к сожалению, к сказочным странам, находящимся на краю света и [# 107] отрезанным от всего мира. Мы живем в окружении распадающегося и злобствующего капиталистического мира. Предсмертные вопли одних его обитателей доносятся до нас так же, как и возгласы надежды других. И так же, как струны рояля отзываются в тон на каждый соответствующий им звук, так и различные классы внутри нашей страны тысячью нитей связываются с соответствующими классами, живущими по ту сторону границы. Однако западная буржуазия поставляет нам свой гнилой идеологический товар не только для чувствующей непреодолимое к нему влечение нэпманской буржуазии, но подчас заражает им и наиболее шаткие элементы в нашей собственной среде. Особенно трудно бывает бороться с этой контрабандой тогда, когда она преподносится под ярлыком науки, привлекая к новинке все падкие к новому во что бы то ни стало головы. Естественно при этом, что философия идеологического распада буржуазного Запада и у нас находит себе обильную почву в тех огромных процессах деклассирования и распада целых общественных классов, которые мы пережили за годы революции. На этой почве растет увлечение у нас фрейдизмом. Вместе с ним до нас доносится как бы пряный запах Вены, замирающего города, столицы без страны, в которой правят всесильные антантовские биржевики, все равно, скрываются ли они за шинами социал-демократического девственного тела Отто Бауэра, или христианских социалистов, весь социализм которых в том, что они лишены какой бы то ни было собственной… воли. Дух венской богемы — родина проф. Фрейда. Это не значит, что мы отрицаем какое бы то ни было значение за ''отдельными'' положениями, особенно в ранних произведениях Фрейда. Но фрейдизм как философское учение, особенно фрейдизм как социология — несомненно теория загнивающей психики. Сочетать его с марксизмом — поистине чудовищное дело! Заражаясь им, люди новой эпохи отдают дань уходящему миру.

Такую же дань представляет собой в наше время и увлечение в западноевропейской, даже коммунистической литературе, Гегелем. Как и во всякой лжи, и в этой есть доля истины, может быть, большая, чем во всех других случаях. Увлечение Гегелем-диалектиком является совершенно законной [# 108] и необходимой реакцией на оппортунистическое пренебрежение им у большинства теоретиков Ⅱ Интернационала. Но между тем как революционные марксисты, во главе с Лениным, ищут в Гегеле пособие для изучения Маркса, меньшевики ищут в Гегеле противоядия марксовой теории государства (Кунов), а буржуазные апологеты — орудие против марксизма в самом его фундаменте.

На почве всех этих течений в труппах интеллигентов, примыкающих к коммунистическому движению и не обладающих достаточной материалистической культурой, Гегель воспринимается не только как диалектик, но и как идеалист. Стал распространяться вместо диалектического материализма диалектический идеализм, иногда даже с примесью интуитивизма Бергсона (Г. Лукач). И здесь нашей задачей является вести решительную борьбу с этим своеобразным вывертом псевдомарксистской мысли, с мистикой, с логическим идеализмом, прикрывающимся якобы диалектическими фразам4.

Против идеализма, каким бы флагом он ни прикрывался, против мистики, против идеологии загнивающих классов, за марксизм, за материализм!

===== Ⅳ =====
Третий источник опасностей, грозящих нам принести под оболочкой марксистской критики, развития марксизма — отрицание его, представляет крестьянская мелкобуржуазная идеология. Крестьянство наряду с пролетариатом важнейший класс переходного общества, у нас численно самый большой класс. Оно — необходимый, но не всегда верный спутник пролетариата. Мы должны с величайшей резкостью выступать против всякой недооценки роли его как союзника для борющегося пролетариата. Союз с крестьянством необходимая составная часть ленинской тактики. Но еще более преступно закрывать глаза на труд[# 109]ности этого союза. Не только политические, но идеологические трудности. Надо понимать роль крестьянства, но нельзя окрестьяниться. Эта опасность есть. Она может и будет расти. Нужна величайшая ясность в этом вопросе, надо воспитывать в ней самые глубокие слои коммунистов, рабочего класса. Лишь совершенно здраво учитывая, ''как'' мы ведем мелкую буржуазию, куда она склоняется и куда мы должны и можем в данных условиях ее привести — можно не плестись в хвосте стихии, а руководить ею, идя по направлению к социализму.

Влияние мелкой буржуазии, обывательщины, сквозит почти во всех творениях, направленных на требование «свободы критики», полных хныкающих жалоб на существующий якобы у нас застой в марксизме. Мелкий буржуа вечно недоволен, вечно чего-нибудь ищет, вечно чего-то ждет и никогда не видит того, что действительно творится нового. Такова уж его социальная природа. Его собственная боязнь дотронуться до любого серьезного теоретического или практического вопроса, потому что он никогда в себе не уверен, всегда боится сбиться, толкуется им как всеобщая болезнь, приводящая к состоянию «штиля». Он болеет «проклятыми вопросами». Он тянется «к практике». В теории ему скучна критика буржуазного строя, которая, ему кажется, ничего не объясняет в современности, так как он слеп на оба глаза в понимании того, как в этой современности именно отживающий и побеждаемый буржуазный строй борется со строем будущего. Он видит только настоящее, не видит в нем диалектической смены прошлого будущим. Он поэтому требует «вообще», чтобы марксистская мысль спустилась с «абстрактных философских высот на почву конкретной повседневной деятельности». Он не понимает, что эти «высоты» сами отражают действительность, составляют необходимую ее составную часть, необходимое ее орудие и что, наоборот, «конкретная повседневная действительность» сама есть нечто в высокой степени философское для материалиста, нечто такое, что нельзя понять и изменить, не пользуясь оружием марксистской философии. Единственная программа, которую он может выставить, есть «критика».

Голое требование критики, не сопровождающееся анализом ''того, кого'' следует критиковать, ''за что и в чем'', — либо [# 110] пустое место, либо беспредельная «тоска по родине» мелкого буржуа, как это и имело место в ревизионизме, для которого марксизм родиной не является.

Марксисты — за критику. Марксизм по самому существу своему есть оружие критики. Но не за беспредметную критику во имя критики, а только такой и является критика, когда ее требуют без конкретного предмета критики.

Критика во имя критики превращается на деле из марксистской критики в критику марксизма. Задача всякого марксиста — против подобной критики тоже требовать свободы критики, свободы марксистской критики критиков марксизма.

Надо научиться раз и навсегда разграничивать то и другое. Надо учиться распознавать за излияниями сугубых любителей «критики» их подлинное некритическое — в сторону от марксизма-ленинизма лицо. Задачей марксистской критики должно быть либо избавлять их от этой односторонности, либо заставлять обнаруживать обезображивающий их лицо флюс.

Мы — за критику. За критику с точки зрения марксистской «догмы» и всего, что сейчас растет и зреет антимарксистского на фоне происходящей у нас и во всем мире классовой борьбы, и всего, что растет и зреет псевдомарксистского в нашей собственной среде.

Здесь — основные опасности нашего времени. И если мы здесь будем в тысячу раз зорче, чем до сих пор, то прямые враги марксизма еще не раз переломают себе зубы о нашу революционную теорию, и в конце концов настанет время, когда они потеряют не только исчезнувший уже у них зуб мудрости, но и голову.

=== Примечания ===
['''1'''] «Большевик», 1924 г., № 10. ''Ник. Карев,'' «Марксистская критика и критика марксизма» // «Большевик», № 10, 1924 г., гор. Москва, изд. «Правда», с. 52–58

['''2'''] «Октябрь мысли», № 5–6, стр. 17. ''Ив. Меницкий'', «О задачах современной марксистской критики» // «Октябрь мысли», № 5–6, 1924 г., гор. Москва, с. 17

['''3'''] См., например, статью проф. ''Рейснера'' «Рефлексы академика Павлова и идеология в учении Маркса» все в том же журнале для «молодых, подрастающих коммунистических сил» — «Октябрь мысли», № 5–6. в которой он утверждает, что психологию класса мы, после открытий Павлова, Штейнаха, Воронова и др., должны изучать с точки зрения того, в какой степени имеется расточительная трата человеческой энергии на внешнюю секрецию, и в какой — основная энергия, путем внутренней секреции, переводится в различные разряды интеллектуальной и высшей (??) общественной (??) деятельности (стр. 9). Пусть сам читатель судит, какое отношение все эти благоглупости имеют к марксизму и сколь вредно подменять физиологической фразеологией действительные задачи общественной науки — выяснение отношений, возникающих в обществе на почве собственности, классовой борьбы и т. д. ''М. Рейснер'', «Рефлексы академика Павлова и идеология в учении Маркса» // «Октябрь мысли», № 5–6, 1924 г., гор. Москва, с. 3–11.

['''4'''] См., например, у нас соответствующие места в работе С. Айнзафта о теории равновесия тов. Бухарина, в которой автор, критикуя теорию равновесия, сам в то же время заявляет, что «развитие происходит лишь в области органического мира и человеческой истории» (у Г. Лукача тоже диалектики в природе нет). Неясно только, как наша планета могла в таком случае развиваться до появления организмов на земле. ''С. Айнзафт'', «Диалектика в марксизме и теория равновесия т. Бухарина» // «Октябрь мысли», № 5–6, 1924 г., гор. Москва, с. 18–29.

Карев Н.А., Сборник «За материалистическую диалектику», 2012

2026-05-14T18:49:31Z

Prienzipcenreiter01: Добавил ссылку на статью 5

[[ЗМД 001 Карев. Н.А. Сборник За материалистическую диалектику. Предисловия]]

[[ЗМД 002 Карев Н. А. Проблема философии в марксизме]]

[[ЗМД 003 Карев Н.А. Гегелевская диалектика в оценке молодого Маркса]]

[[ЗМД 004 Карев Н.А. Ленин и теория диалектики]]

[[ЗМД 005 Карев Н.А. Марксистская критика и критика марксизма]]

ЗМД 006 Карев Н.А. Тектология или диалектика

ЗМД 007 Карев Н.А. О группе «Рабочая правда»

ЗМД 008 Карев Н.А. О наших философских спорах

ЗМД 009 Карев Н.А. К вопросу об отношении марксизма к естествознанию

ЗМД 010 Карев Н.А. О наших естествоиспытателях, «путешествующих в диалектическом»

ЗМД 011 Карев Н.А. Спиноза и материализм

ЗМД 012 Карев Н.А. Коренные вопросы диалектического материализма

ЗМД 013 Карев Н.А. Л. Аксельрод на пути от материализма к позитивизму

ЗМД 014 Карев Н.А. Что же дальше

ЗМД 003 Карев Н.А. Гегелевская диалектика в оценке молодого Маркса

2026-05-14T18:48:50Z

Prienzipcenreiter01: /* Примечания */

title: Гегелевская диалектика в оценке молодого Маркса
subtitle: (По поводу марксовой «Критики философии права Гегеля»)
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 59–82
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Гегелевская диалектика в оценке молодого Маркса<ref>«Вестник Коммунистической академии», книга 23.</ref> ==

==== '''(По поводу марксовой «Критики философии права Гегеля»)''' ====

====== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 59–82 ======

===== Ⅰ =====
[# 59] В третьей книге «Архива К. Маркса и Ф. Энгельса»<ref>«Архив К. Маркса и Ф, Энгельса» под ред. Д. Рязанова, кн. 3, стр. 519, 1927 г.</ref> опубликовано до сих пор еще совершенно неизвестное произведение молодого Маркса «Критика философии права Гегеля». Нет нужды указывать на значение этого нового вклада в литературное наследство Маркса для изучения истории и теории марксизма. Каждое «новое» произведение Маркса и Энгельса — если перечислить лишь важнейшие «новинки» последних лет: отрывки из «Немецкой идеологии», «Диалектика природы», варианты письма к В. Засулич — неизменно открывает нам сокровищницы идей, из которых еще годами будет черпать пригоршнями марксистская мысль. Несомненно, что и в только что опубликованной работе молодого Маркса при тщательном изучении многое найдут для себя исследователи самых различных сторон генезиса и теории марксизма. Сделать первый шаг по пути такого изучения «Критики» и является задачей настоящей статьи. Цель ее — вскрыть основы данной в работе Маркса критики гегелевского метода, гегелевской диалектики. Выполнение этой задачи тем важнее, что развернутая критика гегелевского метода составляет необходимую предпосылку развития теории материалистической диалектики.

«Критика философии права Гегеля» Маркса, относимая Д. Б. Рязановым к апрелю — сентябрю 1843 г., представляет конспект с параллельной критикой §§ 261–313 гегелевской [# 60] «Философии права». После того как работа в «Рейнской газете» обнаружила Марксу недостаточность его социально-экономической подготовки, внимание его было направлено, с одной стороны, на изучение новейшей социалистической и экономической литературы, с другой — на гегелевскую «Философию права», представлявшую в своей области высший продукт предшествовавшей немецкой классической философии и теоретическое обобщение современной немецкой действительности. Изучение и критика ее, по свидетельству самого Маркса в предисловии к «Zur Kritik», послужили важнейшим составным звеном в ряду тех исследований, первым результатом которых было «Введение к критике гегелевской философии права» и завершением — материалистическое понимание истории. Таким образом, опубликованный теперь конспект приводит нас к самым истокам философской и исторической теории Маркса.

Для того чтобы правильно оценить «Конспект», прежде всего надо учесть то влияние, которое именно в этот период имел на Маркса Фейербах. Недаром еще в 1842 г., в заметке «Лютер как судья между Штраусом и Фейербахом» Маркс писал: «И вам, спекулятивные теологи и философы, советую: освободитесь от понятий и предрассудков предшествовавшей спекулятивной философии, если вы хотите прийти к вещам, как они есть, т. е. к истине. Для вас же нет никакого другого пути к истине и свободе, чем через Фейербаха (здесь игра слов: по-немецки написано durch den Feuer-Bach, дословно — через огненный ручей). Фейербах — чистилище современности» (Marx und Engels, Desamtausgabe В. Ⅰ, S. 175). Неудивительно, что в процессе перехода от гегельянства к материализму фейербаховская критика спекулятивной философии оказала значительное влияние и на самого Маркса. Однако, как мы увидим в дальнейшем, нельзя преувеличивать это влияние. Уже в письме к Руге Маркс отмечает односторонность Фейербаха, необходимость дополнить его энтузиазм природы — энтузиазмом государства. При всем том «освежающем» влиянии, которое оказал Фейербах в начале 40-х годов на умственное развитие предреволюционной Германии, содержание его философии было очень ограничено. Фейербах с большим блеском реабилитировал права природы, гегелевским отвлеченностям противопоставлял чув[# 61]ственность, времени — пространство, мышлению — тело, голове — сердце. Но природа, чувственность, сердце, человек — сами оставались для него еще отвлеченными принципами. В этом отношении, поражая спекуляцию, Фейербах сам оказывался последним представителем спекулятивной философии, конструирующим из отвлеченной человеческой природы отвлеченную мораль. Отсюда ограниченность, однообразность и бедность содержания его философии. Диалектический момент в системе Гегеля обусловливался необходимостью представить все существующее как обнаружение развивающегося абсолютного духа. Поэтому логика системы требовала, чтобы абстрактные категории были окунуты в реальный мир и действительность изображена как их реализация. Это, с одной стороны, приводило к искажению действительности, движущим принципом ее провозглашало то, что по существу является лишь ее отражением, но, с другой стороны, заставляло изучать внутреннюю жизнь действительности, ее движение, законы этого движения, хотя бы и в извращенном виде. Системе Гегеля могла противостоять и заменить ее лишь такая материалистическая система, которая, провозгласив основным своим началом природу, действительный материальный мир, не остановилась бы на этом общем положении, а гегелевской карикатуре на мир противопоставила бы его истинный образ, во всем ''конкретном'' богатстве его содержания. Материализм Фейербаха не мог выполнить этой задачи, разрешить ее мог лишь конкретный материализм Маркса. Поэтому же, — будучи блестящим диалектиком в критике идеализма, — сам Фейербах не исследовал форм диалектического развития. Точка зрения Маркса, даже в фейербаховский период его развития, оказывается по самому своему типу сплошь и рядом выше точки зрения его вдохновителя. В проекте предисловия к работе против Бауэра Маркс особо оговаривает, что считает совершенно необходимым заключительную главу ее посвятить разбору ''гегелевской диалектики'' и философии вообще. Он понимает, что «открытия Фейербаха относительно сущности философии требуют все же критического рассмотрения философской диалектики, по крайней мере для их обоснования». Самую сущность «''человека''», провозглашаемого основным принципом «реального гуманизма», молодой Маркс понимает глубже, чем Фейербах. [# 62] По поводу гегелевского противопоставления государства человеческой индивидуальности он замечает: «Гегель забывает, что сущность «особенной личности» составляет не ее борода, не ее кровь и т. и., а ее ''социальное качество'', и что государственные функции и т. д. суть не что иное, как формы бытия и формы проявления социальных качеств людей» («Архив», Ⅲ, 157). Впоследствии, о «Введении к критике гегелевской философии права» это будет значить, что «человек — не абстрактное, вне мира витающее существо. Человек — ''это мир человека'', государство, общество». От этого положения недалеко уже до признания того, что само государство и общество, «мир человека», нужно брать ''не в их абстрактном определении, а в их историческом развитии''. Утверждение ''исторической'' точки зрения и составляет переход от «Святого семейства» к «Немецкой идеологии» — и в известном смысле поэтому — снова возврат к Гегелю.

Но для исследуемого периода значение Фейербаха нельзя и преуменьшать. Его влияние обусловливает собою и многие достоинства и, как увидим далее, некоторые недостатки «Критики», Фейербаховская критика Гегеля вошла в диалектический материализм. И если во многих местах Маркс в своих замечаниях следует за Фейербахом, то это нимало не принижает значения конспекта не только как свидетельства определенного этапа в духовном развитии Маркса, но и как образца ''материалистической'' критики гегелевской конструкции. Задачей данной работы является показать, ''как'' критикует молодой Маркс Гегеля, в чем он видит ошибочность и недостаточность гегелевской диалектики.

В наши дни широкого изучения гегелевской философии воспроизвести материалистическую критику ее молодым Марксом не только полезно, но и необходимо. Это важно не только для истории, но и для ''теории'' марксизма, теории ''материалистической'' диалектики. Хотя кое-где эта критика недостаточна, что обусловливается невыработанностью еще точки зрения самого Маркса, тем, что перед нами нет еще Маркса — марксиста, в основном она сохраняет свое значение и поныне. Дополняя и предвосхищая то, что в более совершенной, но зато и в значительно более краткой, афористической форме мы [# 63] находим в более поздних произведениях, эта критика вместе с тем является наиболее глубоким из всего того, что было написано до сих пор о гегелевской диалектике за сто лет ее существования.

===== Ⅱ =====
Важнейшим вопросом, на котором сосредоточивает Маркс свое внимание при критическом рассмотрении гегелевской диалектики, является проблема того, что оказывается в ней субъектом и что предикатом в изображении действительности. Во вводной статье тов. Рязанова («Архив», Ⅲ, 114) приводится замечание Маркса из одной его тетради с выписками из различных книг, относящееся к июлю — августу 1843 г., объясняющее нам, почему уже тогда Маркс придавал такое большое значение этому вопросу. Там Маркс замечает: «При Людовике ⅩⅧ конституция была милостью короля, при Луи-Филиппе король является милостью конституции. Мы можем вообще заметить, что превращение субъекта в предикат и предиката в субъект, замена определяющего определяемым, всегда есть ближайшая революция… Тем, что Гегель делает моменты государственной идеи субъектом и старые государственные формы предикатом, тогда как в исторической действительности дело обстоит наоборот, — государственная идея всегда была предикатом этих форм, — он выражает только всеобщий характер эпохи, ее ''политическую теологию''. Получается то же самое, что с его философски религиозным пантеизмом. Все создания неразума превращаются в создания разума… В определяющее в религии превращается разум, в государстве — государственная идея. Эта метафизика есть метафизическое выражение реакции старого мира как истины нового мировоззрения». Закон превращения субъекта в предикат Маркс прилагает не только к революционной стороне действительности. Но для нас сейчас важна именно эта сторона.

Отличительной особенностью гегелевского идеализма является то, что, утверждая единство идеи и действительности, Гегель вместе с тем признавал не идею порождением реального мира, а реальный мир порождением идеи. И в политиче[# 64]ской действительности поэтому для Гегеля не государственная идея являлась слепком о наличных государственных форм, а эта формы — реализацией некоей государственной идеи. Так же, как в религии не божество признается созданным по образу и подобию человека, а человек созданным по образу и подобию божию — так же и в гегелевской «Философии права» не действительность политической жизни людей является субъектом, а идея — ее предикатом, а, наоборот, моменты государственной идеи делаются субъектом, действительные же государственные формы их предикатом. Это олицетворение государственной идеи и создает ту «политическую теологию», о которой говорит Маркс. Но это олицетворение идеи, превращение ее из тени материального мира в ее демиурга, составляет сущность гегелевского идеализма вообще. Маркс называет его «философски-религиозным пантеизмом». Религиозным, так как в нем налицо гипостазирование в самостоятельное существо того, что реально есть лишь отражение действительности. Пантеизмом, так как здесь обожествляется, превращается в саморазвивающийся самостоятельный субъект ''снимок с реальной действительности'', природы и человеческой истории. Глубина гегелевского объективного идеализма по сравнению с объективным же идеализмом, скажем, Платона заключается в том, что в то время как у Платона ''неизменные'' идеи ''противостоят'' изменяющему и тленному материальному миру, у Гегеля идея должна найти себя в этом мире, раскрыть себя в формах ''его движения''. Поэтому за миром абстрактных понятий должны следовать мир природы и мир истории, за «Логикой» — «Философия природы» и «Философия духа». Естественно поэтому, что, изучая формы обнаружения и развития идеи в реальном мире, Гегель должен изучить формы его действительного движения, но представить их при этом не тем, чем они являются на самом деле, а лишь предикатом некоего божественного субъекта. В этом заключены все величие и вместе с ним вся превратность гегелевской философии. Так как для Гегеля идея есть нечто развивающееся, проявляющееся в природе и истории, то он должен всесторонне изучить формы этого развития, а вместе с тем и формы развития всех природных и духовных вещей. Но так как реальный мир пони[# 65]мается ''не как то, что он есть'', а как обнаружение чего-то ''иного'', в основе его лежащего и его порождающего, то постигнутые формы движения отрываются от их материальной основы, и естественная, действительная связь между явлениями заменяется искусственной, биография мира подгоняется под автобиографию абсолютной идеи, конструируемую ее творцом в целях оправдания существующего. Идеализм Гегеля оказывается метафизическим выражением реакции старого мира, но вместе с тем таким его выражением, которое в превратном виде заключает в себе истину нового мировоззрения. Для обнаружения ее — то, что Гегелю рисуется как субъект, должно быть понято как предикат, и наоборот — то, что Гегель считал предикатом, — поставлено на место субъекта. Осуществление этого переворота в гегелевской философии было делом Фейербаха. Маркс в этом направлении лишь повторяет и развивает далее мысли Фейербаха.

«Логический, пантеистический мистицизм» у Гегеля, — пишет он (Архив, Ⅲ, стр. 145), — заключается в том, что «действительность у него провозглашается не такой, как она есть, а как другая действительность. Обыкновенная эмпирия повинуется законам, но не своего собственного духа, а чужого; действительная же идея в свою очередь имеет свое наличное бытие не в действительности, развившейся из нее самой (из идеи — ''Н. К.''), а в обыкновенной эмпирии. Идея субъективируется. ''Действительное'' отношение семьи и гражданского общества к государству принимается как внутренняя, воображаемая деятельность идеи».

Поэтому, вопреки единству, провозглашаемому Гегелем высшим принципом, действительность у него как бы ''удваивается''. Отражение предмета становится самостоятельным предметом, а предмет — тенью своей собственной тени. «Действительность становится феноменам, но идея не имеет никакого другого содержания, кроме этого феномена» (147). В этом сказывается «вся мистика философии права и гегелевской философии вообще», — замечает далее Маркс. Но сама по себе идея, в качестве продукта человеческой мозговой деятельности, вне зависимости от движения отражающегося в ней внешнего мира, даже провозглашенная абсолютным субъектом, не способна ни [# 66] к какому самостоятельному развитию. Развивать ее можем лишь мы, наполняя ее новым содержанием, и это развитие может быть истинным лишь тогда, когда в идее так или иначе находит себе выражение жизнь отражаемого ею предмета. Поэтому, как замечает Маркс (148), хотя Гегель везде делает субъектом идею, а действительный субъект — предикатом, развитие, однако, везде идет на стороне предиката. Но так как действительная жизнь предмета проникает при этом в идею лишь через заднюю дверь, не как ее повелитель, а как ее слуга, она не может сохранить свой истинный образ. Идеалистическая диалектика как бы дважды искажает предмет. Она не только ставит его на голову, объявляя не предмет основанием идеи, а идею — основанием предмета, но и искривляет далее поставленный на голову предмет, так как его судьба определяется не логикой ''его'' развития, а логикой развития ''идеи''. Поэтому, критикуя гегелевскую трактовку отношения семьи и гражданского общества к государству, Маркс указывает (146), что «семья и гражданское общество суть действительные части государства… которые ''сами себя'' превращают в государство. Они являются движущим моментом». По Гегелю же они ''созданы'' действительной идеей. Их объединение в государство не есть результат их собственного развития, а предопределено развитием идеи… Политическое государство не может существовать без естественного базиса семьи и искусственного базиса гражданского общества. Последние суть conditio sine qua non государства. Но у Гегеля условие делается обусловленным, определяющее — определением, производящее — продуктом своего продукта. Переход от семьи к гражданскому обществу, от гражданского общества к государству у Гегеля «выводится не из ''особенной'' сущности семьи и т. д. и не из ''особенной'' сущности государства, а из ''общего'' отношения ''необходимости и свободы''. Мы имеем здесь совершенно гот же переход, который совершается в логике из сферы сущности в сферу понятия. Тот же переход совершается в натурфилософии из неорганической природы к жизни. Это — все одни и те же категории, которые составляют душу то одной сферы, то другой сферы. Дело только в том, чтобы найти для отдельных конкретных [# 67] определений соответствующие абстрактные» (147). Таким образом, диалектика Гегеля, вместо того чтобы помочь изучению конкретного движения, конкретных предметов, превращается в универсальную схематику, ''механически'' накладывающую свои схемы на самые различные предметы. Здесь в гегелевской диалектике приходит в противоречие требование ''конкретности'' истины с идеалистической системой, подчиняющей себе метод. В «Логике» Гегель заявляет, что истинным познанием предмета мы можем называть только такое, когда мы ничего не привносим в предмет познания от себя, а целиком отдаемся его жизни и объективно постигаем ее. Вместе с этим, подчиняясь требованиям своей системы, Гегель стремится поставить не логическую идею на службу изучению реального мира, а изучение реального мира на службу делу раскрытия во всех природных и духовных вещах логической идеи. Поэтому «центр тяжести (его) интереса лежит не в сфере философии права (для разбираемого Марксом случая), а в сфере логики. Философская работа Гегеля направлена не на то, чтобы наполнить абстрактное мышление конкретным содержанием, а на то, чтобы испарить содержание существующих политических определений и превратить их в абстрактную мысль. Не логика дела, а дело логики является философским моментом. Не логика служит для оправдания государства, а государство для оправдания логики» (153). Не самодвижение предмета, не его форма движения, не его логика привлекают в конечном счете внимание Гегеля, а «самодвижение идеи», сплошь и рядом приводящее к «конструкции из посторонних соображений».

===== Ⅲ =====
Но если у Гегеля подлинный субъект развития, действительный предмет, превращается в «последний предикат абстрактного предиката» (153), если логику дела у него заменяет дело логики и познаваемые нами законы жизни предмета насильственно подчиняются заранее предписанной схеме развития логических категорий, то тогда и его определение предмета вместо того, чтобы быть имманентным предмету, становится ''внешним'' ему. Вместо диалектического мы получаем догма[# 68]тическое, вместо выражающего сущность предмета — скользящее то его поверхности мышление. Так Гегель определяет государство как «организм» и, следовательно, разделение властей «не как механическое, а как живое и разумное расчленение» (Архив, Ⅲ, стр. 148, 149). По Марксу это «знаменует большой шаг вперед», однако Гегель так и останавливается на первом шаге. Развивая определение государства, он перечисляет те же признаки, которые отличают ''организм вообще''. Вместе с определением государства как организма он не дает ничего для того, чтобы понять ''специфические'' отличия ''этого'' организма, то, чем ''политический'' организм отличается, скажем, от ''животного''. Гегель подводит государство под общую Логическую категорию организма — и довольствуется этим. «Интерес (его) направлен только на то, чтобы в каждом элементе, будь то элемент государства, будь то элемент природы, снова найти «чистую идею», «логическую идею», действительные же субъекты, как, например, здесь «политическое устройство», становятся простыми ''названиями идеи'', и мы в результате имеем только видимость действительного познания. Эти субъекты суть и остаются непонятыми, недостигнутыми в их специфической особенности, определениями» (149). В силу этого же, искони присущего идеализму, ''внешнего'' отношения к предмету, у Гегеля не могло быть выдержанной, истинной критики различных форм и движений действительного общественного мира. Одной из величайших заслуг Гегеля является его учение о том, что всякая настоящая критика, не только уверяющая в своей истинности, а доказывающая недостатки данного учения, должна подходить к нему не извне, не просто противопоставить какому-либо утверждению — свое, а вскрыть внутреннюю логику критикуемой точки зрения, ''развив'' ее — показать тем самым ее ''недостаточность'', логические и ''исторические'' ее границы. Действительная критика должна показать не только противоречия в своем предмете, но и исторически их объяснить, указать пути его практического преодоления. Поэтому Маркс и противопоставляет вульгарно ''догматической'' критике — истинную, диалектическую. Критикуя какой-нибудь предмет, например, конституцию, вульгарная критика «обращает внимание на противоречи[# 69]вость властей и т. д., везде находит противоречия. Но это все еще догматическая критика, борющаяся со своим предметом, подобно тому как в прежнее время спорили против догмы святого триединства указанием на противоречие между одним и тремя. Истинная критика, напротив, показывает внутренний генезис святого триединства в человеческом мозгу. Она описывает акт рождения этой догмы. Точно так же и философская критика современного государственного строя не только вскрывает существующие противоречия, но и ''объясняет'' их, она понимает их генезис, их необходимость. Она берет современный государственный строй в его ''специфическом'' значении. Это ''понимание'', однако, не сводится к тому, чтобы, как это себе представляет Гегель, везде находить определение логического понятия, а состоит в том, чтобы постигнуть логику своеобразного предмета» (216). Основоположник диалектической логики сам был не в достаточной степени диалектиком, и его идеализм не позволял ему провести до конца ''качественное'' понимание специфической закономерности материальных предметов во всем их своеобразии. Его идеалистическая диалектика часто скользила но предмету, оставалась внешней ему, так как цель ее заключалась не в познании предмета, а в подчинении его заранее данной логической форме.

Тем самым у Гегеля неизбежен был своего рода ''дуализм'' идеи и действительности. Изучая реальный предмет, Гегель исходил не из этого реального предмета, не он представлял для него интерес, а из всеобщих определений, носителем которых объявлялась мистическая идея. В силу этого «Гегель всеобщее не рассматривает как действительную сущность действительного конечного, т. е. существующего, определенного, или действительное существо не считает ''подлинным субъектом'' бесконечного» (159).

В действительности же всеобщее и особенное не представляют чего-то внешнего по отношению друг к другу, их противоположность не есть внешнее ''существование'' одного на ряду с другим, и их единство — не механическое смешение, а всеобщее есть действительная сущность «действительного конечного», ''живущее в нем'', его объединяющее. Гегелевское же всеобщее все еще оставалось абстрактным, так как оно [# 70] было призвано выразить не сущность действительных конечных вещей, а сущность мистической идеи, и если Гегель все же находил истинные формы движения вещей, то лишь потому, что сколь ни божественна абсолютная идея — наполнить ее хотя бы видимостью реального содержания можно было лишь из богатств грешной земной действительности.

Однако, раз изучение предмета ведется не ради его самого, раз задача заключается не в том, чтобы проследить все многообразные формы реального движения, а лишь в том, чтобы обнаружить в нем логическую форму, совпадение которой с данным явлением заранее постулировано, то естественно, что очень часто прообраз даже истинной логической формы Гегель находит не в самой сути, не во внутреннем законе развития данного предмета, ''а во внешних формах его проявления''. Так как разум ''должен'' себя обнаружить в действительности, а интерес Гегеля не направлен на изучение внутреннего движения самой действительности, — оно для него нечто побочное, прикладное, — то разумной сплошь и рядом объявляется такая действительность, которая в реальном движении представляет собой уже нечто мертвое, исторически превзойденное. Разум ее есть ''разум прошлого'', и потому — неразумие настоящего, бессмыслица с точки зрения будущего. У Гегеля сплошь и рядом действительность совпадает со ''ставшим'' в ней, с точки зрения движения он переходит к оправданию данного, на точку зрения покоя. Доказывая историческую обусловленность предмета, он забывает указать на его историческое границы. В этом — некритичность Гегеля, и абсолютный идеализм здесь непосредственно переходит в свою противоположность — ползучий эмпиризм,

Маркс преследует этот бескрылый эмпиризм в гегелевской «Философии права» шаг за шагом. Да, все разумное становится действительным, так как все истинно разумное есть не что иное, как отражение тех или иных тенденций или законов действительности; все действительное — разумно, так как все действительное — закономерно, исторически обусловлено. Но есть разум прошлого и разум будущего. Диалектика учит, что нет ничего неизменного, и эмпирически данная действительность есть лишь точка пересечения исчерпавших себя тенден[# 71]ций и отмирающих форм с ростками новых сил и новых побегов. Диалектик должен уметь отличить этот движущий момент в действительности и провозгласить его истиной нового мира. Гегелю недоставало сознания революционной стороны диалектики, составляющей самое существо ее. Поэтому он сплошь и рядом оказывался в плену самого вульгарного эмпиризма.

Гегелевское превращение субъективного в объективное, а объективного в субъективное, — пишет Маркс (172), — «имеет своим необходимым результатом, что ''эмпирическая реальность'' некритически принимается за действительную истину идеи, ибо речь идет не о том, чтобы эмпирическую реальность свести к ее истине (т. е. к закону ее движения. — ''Н. К.''), а о том, чтобы истину свести к какой-нибудь эмпирической реальности, и в таком случае первая попавшаяся эмпирическая реальность развивается как реальный момент идеи». Маркс называет это необходимым переходом эмпирии в умозрение и умозрения в эмпирию. «Как только Гегель обособляет всеобщее как нечто самостоятельное, он его непосредственно смешивает с эмпирической реальностью и немедленно же некритическим образом начинает принимать ограниченное за выражение идеи» (174). Исторически ограниченное, отжившее оказывается у Гегеля сплошь и рядом высшим выражением развития предмета.

===== Ⅳ =====
Однако нельзя и недооценивать значение гегелевского положения о соотношении действительного и разумного. Оно не только возвращало мысль от кантовского противопоставления долженствования действительности — к реальному миру, но и учило искать в действительности пути для осуществления идей, учило искать в реальном мире их глубочайшие основания. Будучи истолковано неисторически, это положение было реакционным, истолкованное диалектически, оно становилось революционным, так как требовало отыскания в самой жизни средств ее изменения.

Так как признание разумного действительным требовало изучения реального мира, а действительность противоречива, то Гегель, следуя этому положению, должен был, рисуя реали[# 72]зацию абсолютной идеи, вскрывать, вместе с тем, противоречия этого мира. «Именно в том и сказывается глубина Гегеля, — пишет Маркс в своем комментарии к § 298, — что он везде начинает с ''противоречия'' определений (как они реализованы в наших государствах) и это делает главным предметом своего исследования».

Гегель сознает разрыв, существующий в современном ему обществе между гражданским обществом и политическим государством, хочет преодолеть его путем установления некоего единства, но единство это он ищет в смешанных переходных формах, в причудливом механическом соединении средневековых и современных буржуазных общественных учреждений. Он обнаруживает неуменье понять на конкретном примере, что единство создается не ''механическим'' соединением противоположных элементов, а их борьбой и установлением на их смену нового отношения, которое приносит с собой победившее начало и которое самого победителя делает совершенно иным, качественно отличным от его прежнего образа.

Маркс подвергает поэтому общественно-политические взгляды Гегеля, его обоснование существующего политического строя резкой критике. Эта исключительная по своей остроте и блеску критика нуждается в особом разборе. Здесь достаточно нескольких примеров. Разбирая взаимоотношения между политическим государством и остальными сферами народной жизни, хозяйством и бытом, Маркс пишет: «Из различных моментов народной жизни с наибольшим трудом совершилось формирование политического государства, государственного устройства. Последнее развивалось по отношению к другим сферам, как всеобщий разум, как нечто потустороннее этим особым сферам. Историческая задача состояла тогда в том, чтобы вернуть политическое государство в реальный мир, но особые сферы не сознают при этом, что с упразднением потустороннего существа государственного устройства или политического государства упраздняется и их частное существо, что потустороннее существование политического государства есть не что иное, как утверждение их собственной отчужденности. Политическая жизнь в современном смысле есть ''схоластика'' народной жизни. ''Монархия'' есть законченное выражение этого отчуждения, ''респуб[# 73]лика'' же есть его отрицание внутри его собственной сферы» («Архив», стр. 165–166).

Своеобразие марксовой точки зрения заключается здесь в чрезвычайно глубоком понимании связи различных сторон народной жизни. Отчуждение политического государства от семьи и гражданского общества ведет не только к опустошению политической сферы, к превращению ее в пустую схоластическую форму, но и к «утверждению и х обособленного существования, означает утверждение ''их собственной отчужденности''». Разобщение политики, хозяйства и быта означает не только отчуждение их друг от друга, но и взаимное опустошение ими друг друга, отчуждение в них человека от самого себя. Поэтому устранение их разобщенности, взаимное проникновение их, уничтожение потустороннего, противопоставленного другим сферам политического государства, должно означать уничтожение всех этих сфер как особых независимых друг ют друга сфер. Место их должно занять ''органической'' единство общественной формы и материального содержания, гармонически охватывающее в себе ''все'' стороны народной жизни. Так намечается у молодого Маркса утверждение коммунистического идеала.

Не менее глубоки страницы, посвященные характеристике ''бюрократии''.

Гегель исходит из ''разделения'' между государством и гражданским обществом, между ''особенными'' интересами и «в себе и для себя сущим всеобщим» и отсюда дедуцирует необходимость в опосредствующем их ''чиновничьем мире'', бюрократии. Бюрократия представляет таким образом как бы лицо государства, обращенное к различным корпорациям гражданского общества, формализм этого государства по отношению к ним. Этот формализм государства по отношению к корпорациям сам, таким образом, выступает здесь как особая корпорация. Общие интересы бюрократия должна защищать в государстве в качестве особого замкнутого общества, а свои особые интересы — в качестве всеобщих. Естественно поэтому, что она защищает ''мнимую'' всеобщность — корпоративный дух в государстве и мнимую особенность всеобщего интереса — свой собственный дух, оторванный от всех остальных сфер[# 74]гражданского общества. Недостаток Гегеля заключается в том, что, скрыв основу, на которой зиждется бюрократия, разрыв между гражданским обществом и государством, он дает лишь ''эмпирическое'' описание бюрократии, соответствующее отчасти действительности, отчасти тому представлению, которое сама бюрократия имеет о своем бытии, и не дает подлинного разрешения вскрытых в ее существовании противоречий.

«Бюрократия считает себя конечной целью государства. Так как бюрократия делает свои «формальные» задачи своим содержанием, то она везде вступает в конфликт с «реальными» задачами. Она вынуждена поэтому выдавать формальное за содержание, а содержание за формальный момент. Государственные задачи превращаются в канцелярские задачи или канцелярские задачи — в государственные. Бюрократия есть круг, из которого ничто не может выскочить. Ее иерархия есть ''иерархия знания''. Верхи полагаются на низшие круги во всем, что касается знания частностей; низшие круги доверяются верхам во всем, что касается понимания всеобщего, и, таким образом, они взаимно вводят друг друга в заблуждение».

«Бюрократия имеет в своем обладании, на правах частной собственности, государство, спиритуалистическую сущность общества. Всеобщий дух бюрократии есть ''тайна'', таинство. Соблюдение этой тайны обеспечивается в ее собственной среде ее иерархической организацией, а по отношению к внешнему миру — ее замкнутым корпоративным характером».

«Общественность в государстве представляется поэтому бюрократии ''предательством'' по отношению к ее тайне. ''Авторитет'' есть поэтому принцип ее знания, обоготворение авторитета есть ее умонастроение. Но в ее собственной среде ''спиритуализм'' превращается в ''грубейший материализм'' слепого подчинения, веры в авторитет; этот спиритуализм превращается здесь в ''механизм'' строго предписанных формальных действий, твердо установленных принципов, воззрений, традиций. Что касается отдельного бюрократа, то государственная цель превращается в его личную цель, ''в погоню за чинами, в делание карьеры''».

«''Действительная'' наука представляется бюрократу бессодержательной, как действительная жизнь — мертвой, ибо [# 75] это мнимое знание и эта мнимая жизнь принимаются им за сущность. Бюрократ вынужден поэтому относиться по-иезуитски к действительному государству, будь то сознательное или бессознательное иезуитство. Но, имея своей противоположностью знание, это иезуитство по необходимости должно также достигнуть самосознания и стать намеренным иезуитством. Если бюрократия, с одной стороны, есть воплощение грубого материализма, то, с другой стороны, она обнаруживает свой резкий спиритуализм в том, что ''хочет все делать'', т. е. что она делает волю — causa prima (первопричиной), ибо она есть лишь деятельное бытие и свое содержание она получает извне; следовательно, лишь формированием и ограничением этого содержания она может доказать свое существование, Для бюрократа мир есть лишь объект его деятельности».

«Упразднение бюрократии возможно лишь при том условии, что всеобщий интерес становится особенным интересом в ''действительности'', а не, как у Гегеля, лишь в мысли, в ''абстракции'', а это, в свою очередь, возможно лишь при том условии, что ''особенный'' интерес становится в действительности ''всеобщим''. Гегель исходит из недействительной противоположности и приходит поэтому лишь к мнимому тождеству, которое на самом деле снова содержит в себе противоположность. Таким тождеством является бюрократия» («Архив», стр. 178–179).

Таким образом, в этих строках Маркс, в сущности говоря, намечает не только путь преодоления бюрократии, но и путь уничтожения государственной формы как таковой, как ''особой'' формы общественной жизни. Путь этот лежит через превращение всеобщего интереса, воплощаемого в государстве, в особенный интерес всех членов общества, и через превращение их особенных интересов во всеобщие. То, что в политическом государстве всякий его член «имеет возможность приобрести право ''другой'' сферы, доказывает лишь, что его ''собственная сфера'' не есть действительность этого права» (181). В переводе на современный язык это значит, что окончательное уничтожение бюрократии, а вслед за ней и государственной иерархии вообще, есть дело уничтожения раздробленности народа на отдельные классовые группы, уничтожения [# 76] цеховой замкнутости, с одной стороны, и привлечения всего народа к участию в решении общих дел — с другой.

Молодой Маркс разбираемого нами периода уже хорошо понимает различие между политическим и социальным бытием отдельных сословий и классов. «Подобно тому, — пишет он, — как христиане равны на небе и не равны на земле, точно так же и отдельные члены народов равны на небе их политического мира и не равны в земном существовании их социальной сферы» (206).

Как характерную черту он отмечает, что сословие тех, кто «''лишен всякой собственности'', является в меньшей степени сословием гражданского общества, чем той почвой, на которой покоятся и движутся его круги» (267). «Подобно тому как гражданское общество отделилось от политического, точно так же это же гражданское общество разделилось внутри себя на ''сословие и социальное положение'', хотя эти последние находятся в известном отношении друг к другу» (там же). Но было бы неправильным эти гениальные замечания и намеки на историко-материалистическую точку зрения выдавать за вполне сложившуюся теорию и оформившееся понимание роли пролетариата. Достигнуть его было делом следующего этапа в духовном развитии Маркса; пока перед нами — лишь крайний радикал, прошедший философские школы Гегеля и Фейербаха.

При всем блеске своей критики Гегеля здесь Маркс все же противопоставляет ему в большинстве случаев лишь туманный гуманизм и утверждение необходимости не «масштабом существующего мерить идею, а масштабом идеи мерить существующее» (185).

В абстрактном утверждении этого требования Маркс сам оказывается все еще не на высоте задачи, так как для него остается не всегда вполне ясным соотношение между самими «идеей» и «существующим». Сплошь и рядом он противопоставляет не существующему — существующее, хотя бы только в тенденции, не умирающему — рождающееся, а наличному — ''должное'', бытию — ''отвлеченный'' человеческий идеал.

С большой глубиной Маркс показывает, как Гегель, на ряду со своим идеалистическим пониманием государства и во[# 77]преки ему, рисует действительную зависимость современных государственных форм нравственности и законов от частной собственности, как, утверждая рождение как последнее основание монарха на престол, Гегель опускается с высот своего политического спиритуализма до грубейшего материализма. «На вершинах политического государства именно рождение везде делает определенных индивидуумов воплощениями высших государственных задач. Высшие государственные функции совладают в силу рождения с индивидуумом, подобно тому как место животного, его характер, его образ жизни непосредственно обусловливаются его рождением. Государство в своих высших функциях получает ''звериную'' действительность. Природа мстит Гегелю за выраженное ей презрение. Если природа по конструкции Гегеля не есть что-нибудь для себя помимо человеческой воли, то здесь человеческая воля есть ничто помимо материи». «В этой системе природа непосредственно ''делает королей и пэров'', как она делает глаза и носы… Вот почему дворянство так гордится своей кровью, своим происхождением, ''историей образования своего тела''. Это — зоологическое миропонимание, которое ''в геральдике'' имеет соответствующую ему науку. Мистерией дворянства является ''зоология''» (228). Маркс показывает, как у Гегеля майорат, «независимая земельная собственность», оказывается опорой конституции, ''и действительность нравственной идеи'' выступает как ''религия частной собственности''.

Но когда Маркс пишет, что «вместо того чтобы сделать частную собственность качеством политического гражданина, Гегель делает политическое гражданство, государственное бытие и государственное умонастроение качеством частной собственности» (232), он обнаруживает недостаточность еще своей собственной точки зрения.

Глубина конкретного анализа в «Философии права» Гегеля, как несколько раз до того отмечает сам Маркс, заключалась именно в том, что иногда сознательно, иногда бессознательно, подхлестываемый своим методом, в превратном виде, Гегель часто рисовал все же ''истинные'' связи между предметами и, в частности, прежде всего оценил в теории права основополага[# 78]ющее значение частной собственности и в ''общественной'' жизни — значение борьбы интересов и экономических сил. Задача, стоявшая на очереди после Гегеля и разрешенная впоследствии Марксом, заключалась не в том, чтобы провозгласить полубога — частную собственность — качеством политического гражданина, а в том, чтобы найти в действительности силы, ведущие к ''уничтожению'' частной собственности, ''вместе'' с обусловленным ею политическим строем.

Поэтому, когда Маркс пишет, что по существу у Гегеля, вопреки его возвеличению государства, оно «везде нуждается в гарантии лежащих перед ним сфер, оно — не осуществленная власть, а ''поддерживаемое опорами'' бессилие» (235), — это не слабая, а ''сильная'' сторона Гегеля. В дальнейшем, исходя именно из этой стороны гегелевского учения, в результате своих социально-экономических и исторических исследований, Маркс пришел к убеждению, что государственные формы коренятся в условиях материальной жизни, называемых Гегелем, по примеру англичан и французов ⅩⅧ столетия, «гражданским обществом», анатомию же гражданского общества надо искать в политической экономии.

Воспроизводя и вскрывая противоречия современной действительности на примере того, как изображает ее Гегель, Маркс не видит еще, в чем их разрешение, его критике не хватает, с одной стороны, исторического и конкретно-экономического содержания, с другой — силы утверждения.

===== Ⅴ =====
Нам предстоит теперь перейти хотя бы к самому конспективному разбору того, как Маркс понимает в «Критике» само «противоречие». Этому вопросу посвящены три страницы из комментариев к § 304 (213–216).

Свое понимание противоположностей, «крайностей», и их борьбы Маркс дает здесь в связи с критикой гегелевского понимания «опосредствования» крайностей. Маркс самым решительным образом выступает против стремления Гегеля, вытекавшего из его общеидеалистических предпосылок и желания «примирить» сознание с данным политическим строем, сгладить наличные в действительности противоречия, изобразить [# 79] их как взаимно дополняющие и охраняющие друг друга, «снимаемые» не в результате борьбы, а в результате чисто логического синтеза.

Маркс со всей страстностью революционера нападает на это, говоря современным языком, оппортунистическое понимание противоречий, которое ''всякое'' противоречие мистическим образом примиряет и растворяет в логическом «опосредствовании». «Действительные крайности, — пишет он, — не могут быть опосредствованы именно потому, что они являются действительными крайностями… Одна крайность не носит в себе самой тоску, потребность, антиципацию другой крайности» (213). В скобках Маркс замечает, что если у Гегеля рассматриваются как «действительные противоположности абстрактные моменты умозаключения — всеобщность и единичность, то в этом именно сказывается основной дуализм его логики» (там же). Из этих слов Маркса следует, что здесь под «''действительными крайностями''» он разумеет ''исключающие'' друг друга противоположности, ''противоречие двух различных сущностей''.

В качестве примера Маркс разбирает значение такой противоположности, как север и юг, мужской и женский пол. Здесь нет двух различных сущностей, это — противоположные определения одной и той же сущности, различие сущности на высшей ступени ее развития. «Они суть то, что они суть ''лишь'' как ''различенное'' определение, а именно как это ''различенное'' определение сущности. ''Истинными и действительными'' крайностями были бы полюс и неполюс, человеческий и нечеловеческий род» (214). Мужской и женский род — различные ''существования'' одной и той же сущности — человеческого рода, человеческий и нечеловеческий род — различные ''сущности''. В этом именно смысле всеобщее и единичное в суждении и умозаключении не представляют ''различных сущностей'' и поэтому при данной терминологии не могут называться ''действительными'' крайностями. В действительности всегда всеобщее объемлет единичное, и единичное заключает в себе всеобщее; взятые изолированно они лишь противоположные абстрактные моменты всякого суждения или умозаключения, а не исключающие друг друга сущности. Они — [# 80] взаимнопроникающие друг друга противоположности. Утверждая их ''действительную'' противоположность, в том смысле, в каком выше она определена, мы неизбежно пришли бы к ''дуализму'' всеобщего и единичного, как ''различных сущностей''.

Так же, продолжает Маркс, когда говорят, что всякая крайность ''есть'' своя крайняя противоположность: например, абстрактный спиритуализм есть абстрактный материализм, абстрактный материализм есть абстрактный спиритуализм материи, — то забывают, что в этих примерах обе крайности — лишь ''абстракции'' реального предмета. Дух — абстракция от материи. Но, абстрагируя его от материи и утверждая его самостоятельность, мы тем самым утверждаем его на место материи и приписываем ему ее содержание, но не как реальное, а как абстрактное содержание. Из этого не следует самостоятельное существование духа и материи или тождество их, а то, что такие абстракции в их одностороннем выражении не могут считаться за истину. Там же, где мы находим ''действительную'' противоположность ''взаимно исключающих'' друг друга сущностей, — невозможно никакое их опосредствование. Там неизбежна их взаимная борьба.

На стр. 216 Маркс упрекает Гегеля в том, что он «''противоречие явлений'' принимает как единство в сущности идеи, между тем как указанное противоречие имеет своей сущностью нечто более глубокое, а именно — ''существенное противоречие''». Резкость «действительных противоположностей» не является чем-то «вредным», и превращение ''действительных противоположностей'' в крайности означает не что иное, как их самопознание и воодушевление к решительной борьбе. При этом свойство быть крайностью лежит в сущности лишь ''одного'' из моментов, который для другого не имеет значения ''истинной действительности''. Так, христианство противоположно философии, но религия не является истинной противоположностью в отношении философии, так как философия ''понимает'' религию в ее ''призрачной действительности'', религия уничтожена в самой себе для философии. Подробно Маркс собирался вернуться еще к этому вопросу дальше.

[# 81] Не следует понимать всю изложенную здесь трактовку противоречия Марксом-фейербахианцем как формально логическую критику диалектики, несовместимую с его и Энгельса позднейшими, более зрелыми, воззрениями. Лейтмотивом марксовой критики Гегеля в данной связи является отрицание самостоятельности абстрактных противоположностей, утверждение борьбы действительных противоположностей и победы доминирующей из них, указание на наличие различных типов противоположностей. И то и другое непосредственно связано с ''материалистической'' точкой зрения. Вне поля анализа Маркса оказывается при этом, что так называемые абстрактные противоположности, будучи неистинными в своей изолированности, представляют вместе с тем противоположные ''стороны действительного бытия'', и сплошь и рядом различие внутри одной и той же сущности, в пределах ее существования, ''переходит в действительную противоположность'', в различие ''сущностей''; при этом синтез оказывается результатом их ''борьбы и победы'' нового начала, «отрицательного момента», снимающего свою противоположность. Именно поэтому впоследствии Энгельс, а за ним и Ленин (в набросках «К вопросу о диалектике») считали, с одной стороны, взаимное проникновение противоположностей основным законом диалектики (у Ленина взят пример как раз со всеобщим и единичным), а с другой — утверждали противоречие как движущее. Не только отбросить в этой части гегелевскую концепцию, но и вскрыть в ее мистической и превратной форме рациональное зерно было делом дальнейшего развития Маркса, в котором фейербахианство было необходимой, усвоенной и ''превзойденной'' ступенью.

Наши замечания, само собой разумеется, представляют лишь беглые заметки, едва только намечающие путь специального изучения «Критики». Богатство ее огромно. Мы привели только самые общие формулировки Маркса, касающиеся диалектики, и комментировали их. Благодарнейшей задачей было бы выявить те категории, которыми оперировал Маркс в разборе отдельных конкретных положений Гегеля и в тех или иных своих замечаниях и отступлениях.

С изумительным мастерством он вскрывает шаг за шагом [# 82] противоречия у Гегеля, иллюзиям о примирении противопоставляет действительный разрыв и борьбу, апологии — реальный образ прусской государственности того времени.

Отдельные отрывки: о монархии и демократии, о бюрократии, о гражданском обществе и политической организации, о майорате и т. и. представляют законченные самостоятельные экскурсы.

Больше 80 лет прошло с того времени, как Марксом был написан конспект «Философии права» на 26-м году его жизни. С тех пор выросла международная организация рабочих, создалась и распространилась по всему миру система ''марксизма'', борьбе за которую и разработке которой отдали свои силы лучшие умы последних десятилетий. Революция охватила почти все области знания. И, несмотря на это, почти сто лет лежавший под спудом конспект, не предназначавшийся к печати, обогащает мысль и дает ''новое''!

Пролетариат вправе гордиться гением Маркса.

=== Примечания ===

ЗМД 004 Карев Н.А. Ленин и теория диалектики

2026-05-14T18:46:23Z

Prienzipcenreiter01: /* Ⅰ */ Вставил примечания в статье

title: Ленин и теория диалектики
subtitle: (О Ⅸ Ленинском сборнике)
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 83–100
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Ленин и теория диалектики<ref>«Большевик», 1929 г., №15.</ref> ==

==== '''(О Ⅸ Ленинском сборнике)''' ====

====== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 83–100 ======

===== Ⅰ =====
[# 83] Появление Ⅸ Ленинского сборника с ленинским конспектом «Науки логики» Гегеля представляет важнейшее событие в истории марксизма-ленинизма за последние десятилетия. Наряду с недавно опубликованными «Диалектикой природы» Энгельса и марксовой критикой гегелевской «философии права»<ref>См. «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. 2 и 3-я. ''Энгельс Ф.'' Диалектикой природы // «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», 1925 г., т. 2; ''Маркс К.'' Критика Философии права Гегеля // «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», 1927 г., т. 3, с. 143–246.</ref> ленинский конспект определяет собой новую ступень в развитии марксистской философии, а вместе с тем и марксистско-ленинской революционной теории вообще.

Повышенный интерес к философии, наблюдающийся у нас за последнее время, ни в какой степени не является случайным. В истории нового времени расцвет ''классической'' философии всегда был неразрывно связан с революцией. Ранние буржуазные революции в Италии, Голландии и Англии вынесли на своем гребне таких мыслителей, как Дж. Бруно, Спиноза и Гоббс. Французский материализм ⅩⅧ в., явившийся результатом объединения достижений всех передовых философских учений своего времени, был боевой идеологией буржуазии, расшатавшей устои крепостнического мракобесия в предреволюционной Франции. Немецкий классический идеализм от Канта до Гегеля, согласно характеристике, данной ему еще Марксом, был предвосхищением «французской революции на немецкой почве». Философские работы Маркса и Энгельса являлись необходимым составным звеном в подготовке превращения пролетариата из класса в себе в класс для себя. Только философский материализм, — писал Ленин в статье «Три источника и три составные [# 84] части марксизма», — дал выход пролетариату из духовного рабства, в котором прозябали до тех пор угнетенные классы. Тесная связь, неизменно существовавшая между философией и революцией, коренится в глубочайших потребностях классовой борьбы. Революционный класс, вновь выступающий на историческую сцену, нуждается в таком миропонимании, которое осознавало бы его способ восприятия окружающего мира и воздействия на него, которое не только освобождало бы этот класс от духовной зависимости от остальных классов, но и указывало бы на его прогрессивную историческую роль. В философии революционный класс обосновывает свой «ордер на мир», утверждает принципы новой науки и новой культуры.

Маркс и Энгельс неуклонно боролись за диалектический материализм как философию пролетариата. Теоретики Ⅱ Интернационала, на ряду с извращением марксовой теории классовой борьбы, на ряду с забвением учения Маркса о государстве и революции, отреклись и от его диалектического материализма. Эпохе проповеди «малых дел» соответствовали вульгарный эмпиризм и позитивизм в философии и теорий вообще. Знаменательно, что в России стране с наиболее остро выраженной революционной ситуацией, — в эпоху Ⅱ Интернационала сохранялась в наибольшей степени и традиция ортодоксального марксизма в области философии. Даже в самые лучшие годы своей жизни такие люди, как Каутский, не говоря уже о других, готовы были променять в системе своего мировоззрения Маркса и Энгельса на Канта, Маха и даже Шопенгауэра.

Ленину и в этом отношении, как и в ряде других вопросов, принадлежит заслуга восстановления того отношения к вопросам общего миров озарения и метода, которое отличало основоположников марксизма. Даже Плеханов, блестяще защищая материализм от Бернштейна, К. Шмидта, Богданова и других, очень часто рассматривал философские споры независимо от текущих задач классовой борьбы и потребностей современной науки. Именно Ленин выдвинул идею ''партийности в философии''.

В «Материализме и эмпириокритицизме» Ленин показал, что философия является таким же орудием классовой борьбы, как и все в классовом обществе, что она неразрывно связана с потреб[# 85]ностями общественной практики, с одной стороны, и с борьбой между реакционными и прогрессивными течениями в естествознании, с другой стороны.

Совершенно естественно, что в связи с этим у Ленина было и совершенно иное понимание задач философии, чем у эпигонов Ⅱ Интернационала. Бернштейн полагал, что философии не место в программе боевой партии, так как ее белоснежные ризы могут быть загрязнены соприкосновением с практикой классовой борьбы. Для Бернштейна философия — область метафизических рассуждений, далеких от всего земного. Каутский всегда полагал, что можно быть хорошим марксистом, не обременяя себя определенным мировоззрением. Историческая и экономическая теория Маркса, по мнению Каутского, вполне могут мириться с каким угодно философским обоснованием. Этому киселеобразному, беспринципному эклектизму Ленин противопоставил единственно революционное и единственно последовательное понимание философии, как мировоззрения, дающего общую методологию знания и действия.

В высокой степени замечательно то поразительное совпадение основных идей, которое мы имеем во всех, — прежних и недавно опубликованных, — произведениях Маркса, Энгельса и Ленина, посвященных проблемам философии. Все они подчеркивают в один голос одну и ту же мысль: решающее в марксизме — его революционная диалектика. В замечательной — к сожалению, не оконченной — статье, посвященной переписке между Марксом и Энгельсом, Ленин указывает, что красной нитью, проходящей через ''всю'' деятельность Маркса и Энгельса и через ''все'' их сочинения, является применение метода материалистической диалектики к изучению и оценке различных проблем и событий общественной жизни. В особенности методологическое понимание задач философии выдвигается вперед в период самой революции. Когда массы переваривают опыт невиданной до сих пор по своему размаху революционной борьбы, тогда борьба за революционную теорию становится лозунгом дня. Эти слова Ленина, написанные им после революции 1905 г., с полным основанием можно повторить и сейчас. И в самой революционной теории естественно при этом выдвигается на первый план именно то, что позволяет анализировать ''новые'' явления, порожденные револю[# 86]ционной эпохой, ''новые'' формы борьбы, новый тип отношения между классами — ее ''метод''. Именно в отречении от марксистского метода, от его революционной диалектики Ленин видел основное отличие меньшевистской оценки нашей революции (в заметках о книге Н. Суханова).

Но если интерес к философии в наше время имеет своим самым глубоким основанием стремление к осознанию опыта и путей развития революции, если жизненный нерв марксистской философии составляет ее революционная диалектика, то для того, чтобы овладеть диалектическим методом познания и изменения мира, надо изучать его, разрабатывать, исследовать пути его применения. Для изучения же теории диалектики нужно обратиться к основоположнику ее в истории человеческой мысли нового времени — Гегелю. Однако, Гегель был идеалистом. Его нельзя даже понять по-настоящему, не преодолев. Лишь материалистически переработанные положения Гегеля дают действительное средство познания. И Маркс, и Энгельс, и Ленин указывают пути этой переработки.

В этом отношении ленинский конспект основной работы Гегеля, его «Науки логики», несомненно, составляет эпоху в истории революционного марксизма. Ранние философские работы Маркса относятся к тому периоду, когда Маркс еще не был в полном смысле слова марксистом. После 1848 г. о философии мы находим у Маркса лишь отдельные замечания, которые подобно вспышкам молнии освещают дальнейший путь исследования, но не дают систематического руководства ему. Отчасти поэтому и великий опыт применения диалектического метода к изучению законов развития капитализма в «Капитале» остался, по словам Ленина, во многом не понятым марксистами и 50 лет спустя после появления его в свет. Энгельс успел также разработать лишь отдельные категории диалектики, отдельные ее законы и иллюстрировать их, но не успел, как мы теперь это знаем после опубликования «Диалектики природы», дать ''связное'' ее изложение. Плеханов центр своего внимания сосредоточил на борьбе за материализм, вел ее с замечательным блеском, но оставил в тени разработку диалектики, хотя и не раз подчеркивал значение Гегеля для марксизма. Отчасти это объяснялось неверной политической позицией Плеханова, не давшего правиль[# 87]ной, всесторонней оценки революционного и противоречивого характера новейшего развития капитализма.

Ленин сосредоточил свое внимание на изучении диалектической логики именно в то время, когда эти противоречия неслыханно обострились и привели к войне 1914 г.

Конспект Ленина дает именно такое пособие в руки каждого марксиста, которое показывает, как надо изучать Гегеля, чего у него искать, как отбрасывать при этом мусор поповщины и как находить жемчужины истины.

Нашей задачей будет попытаться вскрыть лишь ''основные'' идеи, лежащие в основании конспекта Ленина.

===== Ⅱ =====
Первый вопрос, на который нужно дать ответ, приступая к изучению диалектического метода, — это вопрос о том, что представляют собою по своему содержанию устанавливаемые им законы, откуда заимствованы и какое значение имеют те категории, которыми он оперирует. Отвечая на этот вопрос, Ленин следует глубокому, идущему непосредственно от Гегеля, Маркса и Энгельса, пониманию задач диалектической логики. Это — не формальная логика, не пустая игра бессодержательными абстракциями, это — наука о всеобщих формах движения в природе, истории и их отображении в человеческом мышлении, опирающаяся на весь опыт человеческого знания, сумма, вывод, итог его истории. Определения ее конкретны, полны жизни, полны содержания. Лишь благодаря этому они позволяют нам улавливать вечно текущую, вечно изменяющуюся, связанную бесчисленными переливами и переходами действительность.

В своей повседневной деятельности человек сталкивается с бесконечным многообразием явлений природы и общественной жизни, подмечает в них сходное, выделяет общее, научается устанавливать порядок и связь явлений. Он научается оперировать создаваемыми им для обозначения этого сходного понятиями, научается образовывать и соединять их таким образом, чтобы они давали наиболее точную картину действительности и наилучшим образом служили делу ее изменения. В силу этого категории логики оказываются лишь ''сокращениями'' «беско[# 88]нечной массы» «частностей внешнего существования и деятельности». «В свою очередь эти категории служат людям на практике (“в духовном обороте живого содержания, в создании и обмене”)» (Ⅸ, 35). «Практика человека, миллиарды раз повторяясь, закрепляется в сознании человека фигурами логики. Фигуры эти имеют прочность предрассудка, аксиоматический характер именно (и только) в силу этого миллиардного повторения» (Ⅸ, 219, 267). Человеческая практика — источник всего содержания нашего познания. Мировое целое подобно реке, — пишет Ленин, — в которой в бесконечном взаимодействии находятся бесчисленные капли и струи. Капли — это отдельные явления и вещи, струи — тенденции и законы их движения. Человек стремится уловить движение отдельных капель и струй; но уловить его можно лишь как ''момент'' в связи, в сцеплении целого, лишь выяснив взаимоотношения каждой капли с другими каплями, направление ее движения, скорость и т. д. Понятия наши — это «''учеты'' отдельных сторон движения, отдельных капель (= “вещей”), отдельных “струй” и т. д.» (139). Категории логики — это «моменты познания человеком природы» (231), «ступеньки познания мира, узловые пункты в сети, помогающие познавать ее и овладевать ею» (41).

Создаваемые нами понятия субъективны, так как они представляют лишь ''отвлечения'' от действительного мира, лишь порождения нашего мозга в процессе познания природы. Но они в то же самое время и объективны, так как они выражают действительные связи в природе, действительно сходное в ней, действительный ритм ее движения. «Логические понятия, — пишет Ленин, — субъективны, пока остаются “абстрактными”, в своей абстрактной форме, но в то же время выражают и вещи в себе. Природа и конкретна, и абстрактна, и явление, и суть, и мгновение, и отношение. Человеческие понятия субъективны в своей абстрактности, оторванности, но объективны в целом, в процессе, в итоге, в тенденции, в источнике» (249).

Соответственно этому и самые абстракции бывают двоякого рода. Бывают такие абстракции, которые отмечают лишь внешнее подобие явлений, случайно сходные у них признаки, не отражают никаких внутренних связей вещей. Если мы создадим общее понятие «бесхвостой кошки», то хотя оно несомненно пред[# 89]ставляет отвлечение от действительно имеющих место явлений, оно ничем не обогащает нашего знания законов природы. Оно не выражает никакой ''реальной'' совокупности предметов или процессов, а лишь ''идеальную'' совокупность чисто внешне отвлеченных нами сходных признаков, могущих иметь самое различное происхождение. Если же мы создаем понятие общественного класса, или понятие капитализма, то оно объединяет в себе такие предметы и события, которые обладают некоторой ''внутренней связью'', имеют ''общий закон движения''. Такое общее понятие мы будем называть ''не абстрактным, а конкретно-всеобщим''. Именно установление того, как создаются в науке такие ''конкретно-всеобщие'' понятия и связи между ними, есть задача диалектической логики.

Поэтому Ленин, ссылаясь на «Капитал», с особым удовлетворением отмечает у Гегеля требование создания такого «общего, которое не только отвлеченно, но включает в себя богатство частностей» (51). Понятие капитализма есть не результат лишь чистого логического выделения одного какого-либо, ''случайно'' выхваченного из сопоставления ряда явлений, признака, а заключает в себе все богатство отдельных форм его проявления, выражает ''реальную связь'' различных общественных явлений, их внутреннюю основу и закон движения. «Конкретно-всеобщее» может быть раскрыто по своему содержанию лишь в ''законе'' движения того предмета, к которому оно относится. Закон конкретен, он представляет собой не отвлечение от отдельного события или процесса, а объемлет этот процесс, включает его в себя, опирается на него, он сам есть лишь выражение внутренней необходимой связи подчиненных ему явлений. Поскольку диалектика изучает то, как создаются конкретно-всеобщие понятия и как связываются они при изучении действительности, она имеет своим предметом не отдельные вещи, а «наиболее общие законы их движения» (43). Но поэтому же и в познании каждой отдельной вещи нельзя обойтись без тех категорий, которые рассматриваются в логике. Нельзя узнать ни одной вещи, не говоря о ее качествах, величине, мере, сущности, форме, причине — т. е. как раз о тех самых общих формах развития, которые рассматриваются в логике. «Всякая наука есть прикладная логика», — повторяет вслед за Гегелем Ленин (239).

[# 90] Познавая окружающий мир, человек не может удовлетвориться тем, что дает ему непосредственное созерцание. Недостаточно смотреть на вещи, нюхать и ощупывать их для того, чтобы ''знать'', как обрабатывать их, как властвовать над ними. Недостаточно созерцать на рынке, как обменивается товар на товар, для того, чтобы вскрыть те силы, которые ведут к гибели капитализма. Кроме непосредственного созерцания, устанавливающего смену отдельных вещей и явлений, необходимо еще мышление, отыскивающее сущность, ''законы'' их смены. Поэтому создаваемые мышлением ''понятия'', абстракции, как будто отрываясь от почвы действительности, на самом деле все полнее и глубже отражают ее содержание. «Мышление, — говорит Ленин, — восходя от конкретного к абстрактному, не отходит, если оно правильное… ''от'' истины, а подходит к ней. Абстракция ''материи, закона'' природы, абстракция ''стоимости'' и т. д., одним словом, ''все'' научные (правильные, серьезные, не вздорные) абстракции отражают природу глубже, вернее, ''полнее''. От живого созерцания к абстрактному мышлению и ''от него к практике'' — таков диалектический путь познания ''истины'', познания объективной реальности» (183–185). И в другом месте: «''Стоимость'' есть категория, которая лишена вещества чувственности, но она ''истиннее'', чем закон спроса и предложения».

Задачей познания является правильное отражение в человеческом мозгу окружающего мира для того, чтобы господствовать над ним. Познание соответственно этому есть вечное, бесконечное приближение мышления к объекту. Однако, это «''отражение'' природы в мысли человека надо понимать не “мертво”, не “абстрактно,” ''не без движения'', не без противоречий, а в вечном процессе движения, возникновения противоречий и разрешения их» (227). Итак, сама истина, как и все на свете, не есть готовая и застывшая вещь, а есть процесс. «Жизнь рождает мозг. В мозгу человека отражается природа. Проверяя и применяя в практике своей и в технике правильность этих отражений, человек приходит к объективной истине» (237)<ref>Обращаем внимание читателя на то, что, характеризуя наше познание, Ленин все время говорит ''об отражении'' природы в человеческом мозгу, против чего столь резко выступают наши современные философские ревизионисты.</ref>. Но это значит, что самый процесс познания мы дол[# 91]жны рассматривать с ''исторической'' точки зрения. «Если рассматривать отношение субъекта к объекту, то надо взять во внимание и общие посылки бытия ''конкретного'' субъекта (= жизнь человека) в объективной обстановке» (239), т. е. рассматривать это отношение ''конкретно-исторически''.

Кант и его последователи всевозможных толков учили, что, прежде чем познавать независимо от нас существующий мир, мы должны установить, способны ли мы на это, каковы ''границы'' нашего познания. Соответственно этому на первый план они выдвинули критику нашей познавательной способности вообще; теорию познания они строили независимо от изучения ''исторически данных'' условий самого познания. В ответ на это Гегель и марксисты указывают, что нельзя научиться плавать, не бросившись в воду, нельзя установить границы познания вне самого процесса познания. Лишь ''познавая'', мы открываем, после ''практической'' проверки, что было истинно и что ложно в нашем знании. Самую границу предмета мы можем осознать, лишь выйдя за его пределы. А тому, как познавать, все более и более приближаясь к истине, учит нас логика, диалектико-материалистический метод. Таким образом, границы познания не представляют чего-то вечного и неизменного, а ''постоянно раздвигаются'' и осознаются нами в изучении ''истории знания. Поэтому'' диалектика и есть теория познания Гегеля и марксизма. На этом положении Ленин настаивает с особенной силой, справедливо указывая, что Плеханов (не говоря уже о других марксистах), не учитывая его, очень часто критиковал кантианцев, махистов и т. п. «по-фейербаховски» и «по-бюхнеровски», а не «по-гегелевски», недостаточно диалектично. Плеханов забывал, что недостаточно относиться отрицательно к тому, к чему относятся положительно современные философские эпигоны, а что самая задача познания у Гегеля и Маркса была поставлена радикально отлично от них. Там, где они видят ''данное'', Гегель и Маркс видели ''историю, процесс, развитие''.

«Логика есть учение о познании. Есть теория познания. Познание есть отражение человеком природы. Но это не простое, не[# 92]непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формирования, образования понятий, законов и т. д., каковые понятия, законы и т. д. (мышление, наука = “логическая идея”) и ''охватывают'' условно, приблизительно универсальную закономерность вечно движущейся и развивающейся природы. Тут ''действительно'' объективна ''три'' члена: 1) природа, 2) познание человека = мозг человека (как высший продукт той же природы) и 3) форма отражения природы в познании человека, эта форма и есть понятия, законы, категории и т. д. Человек не может охватить = отразить = отобразить природы ''всей'', полностью, ее “непосредственной цельности”, он может лишь ''вечно'' приближаться к этому, создавая абстракции, понятия, законы, научную картину мира и т. д., и т. п.» (203).

Третий член непрерывно меняется так же, как и два остальных. Углубляясь в изучение природы, расширяется человеческое познание, располагающее более глубокими знаниями мышление находит в природе все новые и новые стороны и явления. Категории, которыми оперирует в процессе познания наше мышление, служат одновременно и орудиями познания природы и выражениями того, насколько глубоко мы в нее проникли. Прогресс человеческого знания и умения, человеческой культуры означает одновременно и углубление, умножение, уточнение тех категорий, которыми оперирует наше мышление. Категории, которыми мы оперируем в нашей деятельности и познании, осознаются в философии. Поэтому история философии должна, опираясь на историю науки и техники, на историю человечества в целом, показать, как углублялось наше познание природы, как углублялись и сменялись ''принципы'' этого познания. Существует не только логика истории, но и история логики. Наше познание никогда не может быть завершенным. Природа бесконечна, и бесконечен процесс ее познания. Гегель отдавал дань своему идеализму и метафизике, когда мечтал о ''законченной'' системе категорий диалектики. Ее не может быть для материалиста. Она должна развиваться в ногу со всем, научным знанием по мере нашего углубления в познание природы.

Но это не значит, что не может быть ''системы'' категорий конкретной логики ''вообще''. Наоборот, с точки зрения диалектической логики ее категории имеют значение не в их изоли[# 93]рованности, а именно как ''моменты'' такой системы развивающегося целого.

На каких основаниях она должна строиться? Ленин дает ответ и на этот вопрос.

===== Ⅲ =====
Диалектическая логика учит, что каждый предмет должен изучаться в его движении и развитии. Но в движении предмет необходимо приходит в соприкосновение с бесконечным множеством других предметов и явлений. Любая форма движения неразрывно связана со всеми другими формами движения. Поэтому и категории логики, отражающие эти различные формы движения, должны находиться во внутренней связи, предполагают друг друга.

В определении каждого действительного существующего предмета, в каждом научном понятии могут быть вскрыты все важнейшие из них. Диалектическая логика должна показать, какова внутренняя и необходимая связь между этими категориями, как переходят они одна в другую и относятся друг к другу, отражая развитие реального мира. Поэтому категории диалектики не могут быть просто перечислены в беспорядке друг за другом или чисто-внешне классифицированы, «категории надо ''вывести'' (а не произвольно или механически взять), не “рассказывая”, не “уверяя”, а ''доказывая'', исходя из простейших основных» (43). Ибо «''движение'' научного познания — вот суть диалектического метода».

Этот метод есть не что иное, как, говоря словами Гегеля, к которым присоединяется Ленин, «сознание формы внутреннего самодвижения ее содержания» (47).

«Образование (абстрактных) понятий и операции над ними уже ''включают'' в себя представление, убеждение, ''сознание'' объективной связи мира. Гегель много глубже, следовательно, чем Кант и др., прослеживает отражение в движении понятий движения объективного мира. Как простая форма стоимости, отдельный акт обмена одного, данного, товара на другой уже включает в себе в неразвернутой форме ''все'' главные противоречия капитализма, — так уже самое простое обобщение, первое и простейшее образование ''понятий'' (суждений, заключе[# 94]ний и т. д.) означает познание человеком все более и более глубокой ''объективной'' связи мира. Здесь надо искать истинного смысла, значения и роли гегелевской “Логики”». И в добавлениях Ленин замечает: «Маркс ''применил'' диалектику Гегеля в ее развитой форме к политической экономии». Плеханов же «критиковал кантианцев, агностиков вообще больше с вульгарно материалистической, чем с диалектико-материалистической точки зрения, ''поскольку'' он лишь просто ''отвергает'' их рассуждения, а не ''исправляет'' (как Гегель исправлял Канта) эти рассуждения, углубляя, обобщая, расширяя их, показывая ''связь и переходы'' всех и всяких понятий» (197).

Каков же тот основной принцип, который должен быть положен в основу диалектической логики, какова та основная форма связи, которая отличает ее от всех других методов познания действительности? Ленин отвечает: — это закон ''единства противоположностей''.

Как мы уже отмечали, отличительная особенность диалектической логики — ее конкретность. «Не отвлеченное, мертвое, неподвижное, а конкретное» — вот «дух и суть диалектики», отмечает Ленин (53). Конкретный же предмет отличается тем, что он находится в бесчисленных связях со всеми остальными, окружающими его предметами. Абстрактное понятие, предмет, взятый вне связи с другими предметами, вне времени и пространства, всегда тождественен, всегда равен самому себе, всегда — один и тот же предмет. Но «всякая конкретная вещь, всякое конкретное нечто стоит в различных и часто противоречивых отношениях ко всему остальному, следовательно, бывает сама собой и другим» (123).

Понятие крестьянства, взятое независимо от условий времени и пространства, есть нечто неподвижное, мертвое, неизменное. Крестьянство, рассматриваемое с ''конкретно-исторической, а значит, диалектической'' точки зрения, есть нечто постоянно меняющееся, находящееся в различные периоды своего развития в различных, подчас прямо противоположных, отношениях к другим классам, совмещает в себе противоположные тенденции и признаки.

Изучая любое явление, любую вещь, диалектик не может, однако, остановиться на одном лишь констатировании того, что это [# 95] явление, эта вещь связаны с бесчисленным множеством других вещей, и что она постоянно изменяется, переходит в другое состояние, «отрицается». Среди бесчисленных ''различных'' связей и определений предмета диалектик должен выделить те связи и определения, которые выясняют самую ''природу предмета, закон внутренне присущего'' ему движения, ''существенные различия''. Существенные различия, существующие в одном и том же отношении в данном предмете или в связи его с другими предметами, диалектическая логика называет ''противоположностью''. «Мыслящий разум, — пишет Ленин, — заостривает притупившееся различие различного, простое разнообразие представлений, до существенного различия, до противоположности. Лишь поднявшись на вершину противоречия, разнообразия становятся подвижными и живыми по отношению одного к другому, — приобретают ту негативность, которая является ''внутренней пульсацией самодвижения и жизненности''» (133).

Таким образом, диалектик не должен останавливаться на различиях в изучении предмета, а должен искать в нем противоположности, ведущие к противоречиям, должен выделять такие противоположности, которые заложены в самой природе, в самом основании данного предмета. Но диалектик не может останавливаться на простом констатировании этих противоположностей, если не хочет впасть в софистику. Вскрыв их, он должен затем показать, как в ''действительности, в жизни'' осуществляется ''единство'' этих противоположностей, как единство в противоречиях и противоречия в единстве развивают предмет, движут его вперед (287). Лишь тогда будут выполнены требования диалектического метода, и будет выяснено, как подготовляется и осуществляется ''переход'' предмета из одного качественного состояния в другое.

Таким образом, сущность диалектического метода составляет выполнение двух требований в изучении предмета:

/1. необходимо установить объективную связь всех сторон, сил, тенденций и т. д. данной области явлений;

/2. необходимо выяснить, как осуществляется в данном предмете «имманентное происхождение различий», — «внутренне объективная логика эволюции и борьбы различий, полярности», ка[# 96]кие противоречия заключены в ''собственном внутреннем движении'' предмета, в его ''самодвижении'' (49). В выявлении последнего, по Ленину, суть «гегелевщины», суть диалектического миропонимания (127–129).

Легко показать, что в непонимании идеи ''самодвижения'' заключена отличительная особенность ''механического'' мировоззрения, подчас очень логично и легко приходящего к боженьке. Если миру, и в той или в другой степени каждому отдельному предмету в нем, не присуще самодвижение, то тогда всякое изменение в предмете имеет своим источником чисто внешнее ''воздействие'' среды, т. е., в конечном счете, какого-то «первого двигателя», бога. На самом же деле движение, изменение ''внутренне'' присущи материи ''во всех'' ее формах. Самые общие законы связи и самодвижения предметов при их переходе из одного состояния, из одной формы в другую и формулирует диалектическая логика.

Самодвижение предмета предполагает, что предмет, постоянно изменяясь во всей совокупности своих связей, в одно и то же время является самим собой и другим. Таким образом, ко всякому предмету могут быть приложимы прямо противоположные определения. В любом понятии может быть обнаружено наличие противоположностей, сосуществующих в единстве. Когда я говорю: «Иван — человек», — приводит пример Ленин, — здесь уже дано единство противоположностей, так как я утверждаю, что Иван нечто чисто-единичное, особое, есть в то же время человек — общее, нечто такое, что выражает совокупность признаков, характеризующих бесконечное множество людей. Диалектика показывает, как в каждом понятии заключено и ему противоположное, как переходят друг в друга эти понятия, отражая вечное движение действительности. «Всесторонняя, универсальная гибкость понятий, гибкость, доходящая до тождества противоположностей — вот в чем суть (диалектики). Эта гибкость, примененная субъективно = эклектике и софистике. Гибкость, примененная ''объективно'', т. е. отражающая всесторонность материального процесса и единство его, есть диалектика, есть правильное отражение вечного развития мира» (71). Заслуга Гегеля в том, что он «гениально ''угадал'' в смене, взаимозависимости ''всех'' понятий, в ''тождестве их противоположностей, в пере[# 97]ходах'' одного понятия в другое, в вечной смене, движении понятий именно такое отношение вещей, природы» (229)<ref>Развернутое крайне важное определение диалектики Лениным см. также на стр. 275–277. ''Ленин В.'' Философские тетради // Полное собрание сочинений, изд. 5, т. 29.</ref>.

Поэтому и исходное понятие в системе логики должно быть, с одной стороны, наиболее широким по своему объему, выражать ''универсальную связь'' всех явлений, а с другой стороны, заключать в себе единство противоположных определений, наиболее существенную форму этой связи. Таково, на наш взгляд, понятие ''движения'', как универсальной формы существования ''материи'', взятого в его наиболее общем виде, как ''становления, изменения вообще''. Понятие движения, становления материи заключает в себе противоположности, так как оно само есть единство возникновения и уничтожения, равновесия и отрицания его, старого и нового во всяком предмете. Оно — наиболее общее выражение всех связей и взаимозависимостей в природе, так как именно благодаря движению различные материальные предметы соприкасаются друг с другом и переходят друг в друга.

Все дальнейшие категории логически являются опирающимися на понятие движения орудиями нашего познания различных его форм. Порядок категорий должен указывать нам путь познания действительности, раскрытия ее связей и законов. Логическая связь должна соответствовать реальному процессу познания, в свою очередь ''сокращенно и в чистом виде'', освобожденном от случайностей, воспроизводящему исторический процесс углубления наших знаний о природе. Человек начинает с описания природы, чтобы затем перейти к ее объяснению. Он начинает с того, что ''непосредственно'' воспринимает ее во всем ее многообразии, а затем уже ищет ''сущность'' за преходящей пеленой явлений, их ''закон''. Опираясь на знание законов, затем он воспроизводит действительность, действительные формы движения в природе, начиная с наиболее простых и кончая различными формами самого мышления и человеческой деятельности. Такова же, как отражение этого реального познавательного процесса, направленного на реальный мир, должна быть и связь логических категорий. В ''основном'' она намечена Гегелем и нигде не подвергается сомнению со стороны Ленина. Конечна, от[# 98]сутствие возражений со стороны Ленина не есть еще прямое доказательство его согласия. На опубликованном конспекте нет следов ''вторичного'' изучения «Науки логики». Естественно, что при первом чтении труднейшей книги в мировой литературе многое Ленин оставлял для того, чтобы вернуться к нему еще раз, многие важные места опускал, многое, требующее оговорок, не оговаривал, как это всегда бывает при конспектировании для себя, а не для печати. Но все же с основным замыслом «Науки логики» он, несомненно, судя по всем его замечаниям, соглашался. Указанные нами выше пути построения диалектико-материалистической логики вытекают из самой ее природы. Но речь здесь идет именно лишь о самых ''основных линиях'' постройки, а ''не о выполнении отдельных ее частей''.

В отношении частей и отдельных категорий работа ныне должна быть сделана после Гегеля ''заново: с материалистической'' точки зрения, во-первых, на основе материала ''всей современной науки'' — во-вторых.

===== Ⅳ =====
Всесторонность и всеобъемлющий характер мировой связи естественно могут быть выражены лишь при помощи всех категорий диалектики, и ни одна из них не может претендовать на то, чтобы заменить все остальное. В особенности подчеркивает это Ленин, говоря о причинности (161, 163, 169). То же самое относится и к понятию закона (145–147). «Закон есть отражение ''существенного'' в движении универсума» (149), поэтому он не исчерпывает всего богатства явлений, а берет лишь одну его сторону, часть, но часть, ''определяющую'' движение данного явления, сохраняющуюся и обнаруживающуюся во всем историческом целом его развития. Поэтому закон и явление, так же как и все остальные понятия, с одной стороны, противоположны друг другу, а с другой — связаны одно с другим, переходят друг в друга. Ленин тщательно отмечает у Гегеля ту глубокую диалектику, связь, взаимные переходы понятий, которые составляют основное богатство «Науки логики». Излагать в этом отношении все отдельные замечания и блестящие афоризмы Ленина нет никакой нужды. Они несомненно станут предметом тща[# 99]тельного изучения со стороны каждого марксиста. Ленин на протяжении всего конспекта постоянно показывает, ''как'' же именно нужно в анализе отдельных конкретных понятий трактовать диалектику, т. е. «учение о том, как могут быть и как бывают (как становятся) ''тождественными противоположности'', — при каких условиях они бывают тождественны, превращаясь друг в друга, — почему ум человека не должен брать эти противоположности за мертвые, застывшие, а за живые, условные, подвижные, превращающиеся одна в другую» (69).

Обращаем особое внимание читателя на трактовку Лениным соотношения идеального и реального (77), сущности и видимости (51, 105–109), на указание в гегелевской логике также и элементов исторического материализма (217).

Мы не можем в этой статье исчерпать все содержание, все богатство конспекта.

Но совершенно несомненно, что отныне никто более не сможет изучать Гегеля и теорию диалектики, ''не руководясь'' конспектом Ленина в своей работе.

Так же как в «Материализме и эмпириокритицизме», именно Ленину удалось наиболее всесторонне и глубоко изложить марксовский материализм в свете новейших достижений естествознания, так же и в конспекте им формулированы основные задачи, стоящие перед диалектическим материализмом в нашу эпоху. Именно борьба за диалектику и разработка ее есть то ''теоретическое звено'', которое соответствует политическим задачам нынешнего этапа классовой борьбы.

Изучение и разработка диалектики Ленина должны пойти отныне по двум, неразрывно связанным друг с другом, направлениям. С одной стороны, необходима разработка ''теории конкретной'' логики, опираясь на весь опыт своевременной науки и классовой борьбы. С другой стороны, необходима разработка той ''конкретной методологии'', анализа форм и лозунгов ''классовой борьбы'', которая отличала политический гений Ленина.

Ленин вождь нового исторического класса, представлял и совершенно новый тип вождя. Ему органически чужд был пафос прошлого, революционная фраза, столь характерные для героев буржуазных революций. Их заменили пафос будущего, язык ре[# 100]волюционного дела. Он был прост, как прост каждый член, рабочего класса, лишенный суеверий и традиций умерших поколений, кошмаром тяготеющих над умами живых, говоря словами Маркса. Но он вместе с тем был мудр и глубок, как мудра и глубока современная наука и современная техника. Каждый вопрос он рассматривал с точки зрения коллективной классовой практики, под углом зрения увеличения возможности воздействия на окружающий мир и изменения его. Он не был философом, если под философом понимать человека, занятого пассивным созерцанием того, что вокруг него происходит. Но он был философом в единственно истинном значении этого слова — он сказал самому передовому классу своего времени, ''что он есть и чего он хочет''.

«Конспект», вплоть до его стиля, характеризуется теми же особенностями, которые составляют отличительные признаки ленинского гения: он — внешне прост, прозрачен, глубок, обращен лицом к будущему освобожденного от всех фетишей и иллюзий, неуклонно покоряющего себе мир трудового человечества.

=== Примечания ===

ЗМД 004 Карев Н.А. Ленин и теория диалектики

2026-05-14T18:43:30Z

Prienzipcenreiter01: Содержание статьи 4

title: Ленин и теория диалектики
subtitle: (О Ⅸ Ленинском сборнике)
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 83–100
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Ленин и теория диалектики<ref>«Большевик», 1929 г., №15.</ref> ==

==== '''(О Ⅸ Ленинском сборнике)''' ====

====== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 83–100 ======

===== Ⅰ =====
[# 83] Появление Ⅸ Ленинского сборника с ленинским конспектом «Науки логики» Гегеля представляет важнейшее событие в истории марксизма-ленинизма за последние десятилетия. Наряду с недавно опубликованными «Диалектикой природы» Энгельса и марксовой критикой гегелевской «философии права»2 ленинский конспект определяет собой новую ступень в развитии марксистской философии, а вместе с тем и марксистско-ленинской революционной теории вообще.

Повышенный интерес к философии, наблюдающийся у нас за последнее время, ни в какой степени не является случайным. В истории нового времени расцвет ''классической'' философии всегда был неразрывно связан с революцией. Ранние буржуазные революции в Италии, Голландии и Англии вынесли на своем гребне таких мыслителей, как Дж. Бруно, Спиноза и Гоббс. Французский материализм ⅩⅧ в., явившийся результатом объединения достижений всех передовых философских учений своего времени, был боевой идеологией буржуазии, расшатавшей устои крепостнического мракобесия в предреволюционной Франции. Немецкий классический идеализм от Канта до Гегеля, согласно характеристике, данной ему еще Марксом, был предвосхищением «французской революции на немецкой почве». Философские работы Маркса и Энгельса являлись необходимым составным звеном в подготовке превращения пролетариата из класса в себе в класс для себя. Только философский материализм, — писал Ленин в статье «Три источника и три составные [# 84] части марксизма», — дал выход пролетариату из духовного рабства, в котором прозябали до тех пор угнетенные классы. Тесная связь, неизменно существовавшая между философией и революцией, коренится в глубочайших потребностях классовой борьбы. Революционный класс, вновь выступающий на историческую сцену, нуждается в таком миропонимании, которое осознавало бы его способ восприятия окружающего мира и воздействия на него, которое не только освобождало бы этот класс от духовной зависимости от остальных классов, но и указывало бы на его прогрессивную историческую роль. В философии революционный класс обосновывает свой «ордер на мир», утверждает принципы новой науки и новой культуры.

Маркс и Энгельс неуклонно боролись за диалектический материализм как философию пролетариата. Теоретики Ⅱ Интернационала, на ряду с извращением марксовой теории классовой борьбы, на ряду с забвением учения Маркса о государстве и революции, отреклись и от его диалектического материализма. Эпохе проповеди «малых дел» соответствовали вульгарный эмпиризм и позитивизм в философии и теорий вообще. Знаменательно, что в России стране с наиболее остро выраженной революционной ситуацией, — в эпоху Ⅱ Интернационала сохранялась в наибольшей степени и традиция ортодоксального марксизма в области философии. Даже в самые лучшие годы своей жизни такие люди, как Каутский, не говоря уже о других, готовы были променять в системе своего мировоззрения Маркса и Энгельса на Канта, Маха и даже Шопенгауэра.

Ленину и в этом отношении, как и в ряде других вопросов, принадлежит заслуга восстановления того отношения к вопросам общего миров озарения и метода, которое отличало основоположников марксизма. Даже Плеханов, блестяще защищая материализм от Бернштейна, К. Шмидта, Богданова и других, очень часто рассматривал философские споры независимо от текущих задач классовой борьбы и потребностей современной науки. Именно Ленин выдвинул идею ''партийности в философии''.

В «Материализме и эмпириокритицизме» Ленин показал, что философия является таким же орудием классовой борьбы, как и все в классовом обществе, что она неразрывно связана с потреб[# 85]ностями общественной практики, с одной стороны, и с борьбой между реакционными и прогрессивными течениями в естествознании, с другой стороны.

Совершенно естественно, что в связи с этим у Ленина было и совершенно иное понимание задач философии, чем у эпигонов Ⅱ Интернационала. Бернштейн полагал, что философии не место в программе боевой партии, так как ее белоснежные ризы могут быть загрязнены соприкосновением с практикой классовой борьбы. Для Бернштейна философия — область метафизических рассуждений, далеких от всего земного. Каутский всегда полагал, что можно быть хорошим марксистом, не обременяя себя определенным мировоззрением. Историческая и экономическая теория Маркса, по мнению Каутского, вполне могут мириться с каким угодно философским обоснованием. Этому киселеобразному, беспринципному эклектизму Ленин противопоставил единственно революционное и единственно последовательное понимание философии, как мировоззрения, дающего общую методологию знания и действия.

В высокой степени замечательно то поразительное совпадение основных идей, которое мы имеем во всех, — прежних и недавно опубликованных, — произведениях Маркса, Энгельса и Ленина, посвященных проблемам философии. Все они подчеркивают в один голос одну и ту же мысль: решающее в марксизме — его революционная диалектика. В замечательной — к сожалению, не оконченной — статье, посвященной переписке между Марксом и Энгельсом, Ленин указывает, что красной нитью, проходящей через ''всю'' деятельность Маркса и Энгельса и через ''все'' их сочинения, является применение метода материалистической диалектики к изучению и оценке различных проблем и событий общественной жизни. В особенности методологическое понимание задач философии выдвигается вперед в период самой революции. Когда массы переваривают опыт невиданной до сих пор по своему размаху революционной борьбы, тогда борьба за революционную теорию становится лозунгом дня. Эти слова Ленина, написанные им после революции 1905 г., с полным основанием можно повторить и сейчас. И в самой революционной теории естественно при этом выдвигается на первый план именно то, что позволяет анализировать ''новые'' явления, порожденные револю[# 86]ционной эпохой, ''новые'' формы борьбы, новый тип отношения между классами — ее ''метод''. Именно в отречении от марксистского метода, от его революционной диалектики Ленин видел основное отличие меньшевистской оценки нашей революции (в заметках о книге Н. Суханова).

Но если интерес к философии в наше время имеет своим самым глубоким основанием стремление к осознанию опыта и путей развития революции, если жизненный нерв марксистской философии составляет ее революционная диалектика, то для того, чтобы овладеть диалектическим методом познания и изменения мира, надо изучать его, разрабатывать, исследовать пути его применения. Для изучения же теории диалектики нужно обратиться к основоположнику ее в истории человеческой мысли нового времени — Гегелю. Однако, Гегель был идеалистом. Его нельзя даже понять по-настоящему, не преодолев. Лишь материалистически переработанные положения Гегеля дают действительное средство познания. И Маркс, и Энгельс, и Ленин указывают пути этой переработки.

В этом отношении ленинский конспект основной работы Гегеля, его «Науки логики», несомненно, составляет эпоху в истории революционного марксизма. Ранние философские работы Маркса относятся к тому периоду, когда Маркс еще не был в полном смысле слова марксистом. После 1848 г. о философии мы находим у Маркса лишь отдельные замечания, которые подобно вспышкам молнии освещают дальнейший путь исследования, но не дают систематического руководства ему. Отчасти поэтому и великий опыт применения диалектического метода к изучению законов развития капитализма в «Капитале» остался, по словам Ленина, во многом не понятым марксистами и 50 лет спустя после появления его в свет. Энгельс успел также разработать лишь отдельные категории диалектики, отдельные ее законы и иллюстрировать их, но не успел, как мы теперь это знаем после опубликования «Диалектики природы», дать ''связное'' ее изложение. Плеханов центр своего внимания сосредоточил на борьбе за материализм, вел ее с замечательным блеском, но оставил в тени разработку диалектики, хотя и не раз подчеркивал значение Гегеля для марксизма. Отчасти это объяснялось неверной политической позицией Плеханова, не давшего правиль[# 87]ной, всесторонней оценки революционного и противоречивого характера новейшего развития капитализма.

Ленин сосредоточил свое внимание на изучении диалектической логики именно в то время, когда эти противоречия неслыханно обострились и привели к войне 1914 г.

Конспект Ленина дает именно такое пособие в руки каждого марксиста, которое показывает, как надо изучать Гегеля, чего у него искать, как отбрасывать при этом мусор поповщины и как находить жемчужины истины.

Нашей задачей будет попытаться вскрыть лишь ''основные'' идеи, лежащие в основании конспекта Ленина.

===== Ⅱ =====
Первый вопрос, на который нужно дать ответ, приступая к изучению диалектического метода, — это вопрос о том, что представляют собою по своему содержанию устанавливаемые им законы, откуда заимствованы и какое значение имеют те категории, которыми он оперирует. Отвечая на этот вопрос, Ленин следует глубокому, идущему непосредственно от Гегеля, Маркса и Энгельса, пониманию задач диалектической логики. Это — не формальная логика, не пустая игра бессодержательными абстракциями, это — наука о всеобщих формах движения в природе, истории и их отображении в человеческом мышлении, опирающаяся на весь опыт человеческого знания, сумма, вывод, итог его истории. Определения ее конкретны, полны жизни, полны содержания. Лишь благодаря этому они позволяют нам улавливать вечно текущую, вечно изменяющуюся, связанную бесчисленными переливами и переходами действительность.

В своей повседневной деятельности человек сталкивается с бесконечным многообразием явлений природы и общественной жизни, подмечает в них сходное, выделяет общее, научается устанавливать порядок и связь явлений. Он научается оперировать создаваемыми им для обозначения этого сходного понятиями, научается образовывать и соединять их таким образом, чтобы они давали наиболее точную картину действительности и наилучшим образом служили делу ее изменения. В силу этого категории логики оказываются лишь ''сокращениями'' «беско[# 88]нечной массы» «частностей внешнего существования и деятельности». «В свою очередь эти категории служат людям на практике (“в духовном обороте живого содержания, в создании и обмене”)» (Ⅸ, 35). «Практика человека, миллиарды раз повторяясь, закрепляется в сознании человека фигурами логики. Фигуры эти имеют прочность предрассудка, аксиоматический характер именно (и только) в силу этого миллиардного повторения» (Ⅸ, 219, 267). Человеческая практика — источник всего содержания нашего познания. Мировое целое подобно реке, — пишет Ленин, — в которой в бесконечном взаимодействии находятся бесчисленные капли и струи. Капли — это отдельные явления и вещи, струи — тенденции и законы их движения. Человек стремится уловить движение отдельных капель и струй; но уловить его можно лишь как ''момент'' в связи, в сцеплении целого, лишь выяснив взаимоотношения каждой капли с другими каплями, направление ее движения, скорость и т. д. Понятия наши — это «''учеты'' отдельных сторон движения, отдельных капель (= “вещей”), отдельных “струй” и т. д.» (139). Категории логики — это «моменты познания человеком природы» (231), «ступеньки познания мира, узловые пункты в сети, помогающие познавать ее и овладевать ею» (41).

Создаваемые нами понятия субъективны, так как они представляют лишь ''отвлечения'' от действительного мира, лишь порождения нашего мозга в процессе познания природы. Но они в то же самое время и объективны, так как они выражают действительные связи в природе, действительно сходное в ней, действительный ритм ее движения. «Логические понятия, — пишет Ленин, — субъективны, пока остаются “абстрактными”, в своей абстрактной форме, но в то же время выражают и вещи в себе. Природа и конкретна, и абстрактна, и явление, и суть, и мгновение, и отношение. Человеческие понятия субъективны в своей абстрактности, оторванности, но объективны в целом, в процессе, в итоге, в тенденции, в источнике» (249).

Соответственно этому и самые абстракции бывают двоякого рода. Бывают такие абстракции, которые отмечают лишь внешнее подобие явлений, случайно сходные у них признаки, не отражают никаких внутренних связей вещей. Если мы создадим общее понятие «бесхвостой кошки», то хотя оно несомненно пред[# 89]ставляет отвлечение от действительно имеющих место явлений, оно ничем не обогащает нашего знания законов природы. Оно не выражает никакой ''реальной'' совокупности предметов или процессов, а лишь ''идеальную'' совокупность чисто внешне отвлеченных нами сходных признаков, могущих иметь самое различное происхождение. Если же мы создаем понятие общественного класса, или понятие капитализма, то оно объединяет в себе такие предметы и события, которые обладают некоторой ''внутренней связью'', имеют ''общий закон движения''. Такое общее понятие мы будем называть ''не абстрактным, а конкретно-всеобщим''. Именно установление того, как создаются в науке такие ''конкретно-всеобщие'' понятия и связи между ними, есть задача диалектической логики.

Поэтому Ленин, ссылаясь на «Капитал», с особым удовлетворением отмечает у Гегеля требование создания такого «общего, которое не только отвлеченно, но включает в себя богатство частностей» (51). Понятие капитализма есть не результат лишь чистого логического выделения одного какого-либо, ''случайно'' выхваченного из сопоставления ряда явлений, признака, а заключает в себе все богатство отдельных форм его проявления, выражает ''реальную связь'' различных общественных явлений, их внутреннюю основу и закон движения. «Конкретно-всеобщее» может быть раскрыто по своему содержанию лишь в ''законе'' движения того предмета, к которому оно относится. Закон конкретен, он представляет собой не отвлечение от отдельного события или процесса, а объемлет этот процесс, включает его в себя, опирается на него, он сам есть лишь выражение внутренней необходимой связи подчиненных ему явлений. Поскольку диалектика изучает то, как создаются конкретно-всеобщие понятия и как связываются они при изучении действительности, она имеет своим предметом не отдельные вещи, а «наиболее общие законы их движения» (43). Но поэтому же и в познании каждой отдельной вещи нельзя обойтись без тех категорий, которые рассматриваются в логике. Нельзя узнать ни одной вещи, не говоря о ее качествах, величине, мере, сущности, форме, причине — т. е. как раз о тех самых общих формах развития, которые рассматриваются в логике. «Всякая наука есть прикладная логика», — повторяет вслед за Гегелем Ленин (239).

[# 90] Познавая окружающий мир, человек не может удовлетвориться тем, что дает ему непосредственное созерцание. Недостаточно смотреть на вещи, нюхать и ощупывать их для того, чтобы ''знать'', как обрабатывать их, как властвовать над ними. Недостаточно созерцать на рынке, как обменивается товар на товар, для того, чтобы вскрыть те силы, которые ведут к гибели капитализма. Кроме непосредственного созерцания, устанавливающего смену отдельных вещей и явлений, необходимо еще мышление, отыскивающее сущность, ''законы'' их смены. Поэтому создаваемые мышлением ''понятия'', абстракции, как будто отрываясь от почвы действительности, на самом деле все полнее и глубже отражают ее содержание. «Мышление, — говорит Ленин, — восходя от конкретного к абстрактному, не отходит, если оно правильное… ''от'' истины, а подходит к ней. Абстракция ''материи, закона'' природы, абстракция ''стоимости'' и т. д., одним словом, ''все'' научные (правильные, серьезные, не вздорные) абстракции отражают природу глубже, вернее, ''полнее''. От живого созерцания к абстрактному мышлению и ''от него к практике'' — таков диалектический путь познания ''истины'', познания объективной реальности» (183–185). И в другом месте: «''Стоимость'' есть категория, которая лишена вещества чувственности, но она ''истиннее'', чем закон спроса и предложения».

Задачей познания является правильное отражение в человеческом мозгу окружающего мира для того, чтобы господствовать над ним. Познание соответственно этому есть вечное, бесконечное приближение мышления к объекту. Однако, это «''отражение'' природы в мысли человека надо понимать не “мертво”, не “абстрактно,” ''не без движения'', не без противоречий, а в вечном процессе движения, возникновения противоречий и разрешения их» (227). Итак, сама истина, как и все на свете, не есть готовая и застывшая вещь, а есть процесс. «Жизнь рождает мозг. В мозгу человека отражается природа. Проверяя и применяя в практике своей и в технике правильность этих отражений, человек приходит к объективной истине» (237)3. Но это значит, что самый процесс познания мы дол[# 91]жны рассматривать с ''исторической'' точки зрения. «Если рассматривать отношение субъекта к объекту, то надо взять во внимание и общие посылки бытия ''конкретного'' субъекта (= жизнь человека) в объективной обстановке» (239), т. е. рассматривать это отношение ''конкретно-исторически''.

Кант и его последователи всевозможных толков учили, что, прежде чем познавать независимо от нас существующий мир, мы должны установить, способны ли мы на это, каковы ''границы'' нашего познания. Соответственно этому на первый план они выдвинули критику нашей познавательной способности вообще; теорию познания они строили независимо от изучения ''исторически данных'' условий самого познания. В ответ на это Гегель и марксисты указывают, что нельзя научиться плавать, не бросившись в воду, нельзя установить границы познания вне самого процесса познания. Лишь ''познавая'', мы открываем, после ''практической'' проверки, что было истинно и что ложно в нашем знании. Самую границу предмета мы можем осознать, лишь выйдя за его пределы. А тому, как познавать, все более и более приближаясь к истине, учит нас логика, диалектико-материалистический метод. Таким образом, границы познания не представляют чего-то вечного и неизменного, а ''постоянно раздвигаются'' и осознаются нами в изучении ''истории знания. Поэтому'' диалектика и есть теория познания Гегеля и марксизма. На этом положении Ленин настаивает с особенной силой, справедливо указывая, что Плеханов (не говоря уже о других марксистах), не учитывая его, очень часто критиковал кантианцев, махистов и т. п. «по-фейербаховски» и «по-бюхнеровски», а не «по-гегелевски», недостаточно диалектично. Плеханов забывал, что недостаточно относиться отрицательно к тому, к чему относятся положительно современные философские эпигоны, а что самая задача познания у Гегеля и Маркса была поставлена радикально отлично от них. Там, где они видят ''данное'', Гегель и Маркс видели ''историю, процесс, развитие''.

«Логика есть учение о познании. Есть теория познания. Познание есть отражение человеком природы. Но это не простое, не[# 92]непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формирования, образования понятий, законов и т. д., каковые понятия, законы и т. д. (мышление, наука = “логическая идея”) и ''охватывают'' условно, приблизительно универсальную закономерность вечно движущейся и развивающейся природы. Тут ''действительно'' объективна ''три'' члена: 1) природа, 2) познание человека = мозг человека (как высший продукт той же природы) и 3) форма отражения природы в познании человека, эта форма и есть понятия, законы, категории и т. д. Человек не может охватить = отразить = отобразить природы ''всей'', полностью, ее “непосредственной цельности”, он может лишь ''вечно'' приближаться к этому, создавая абстракции, понятия, законы, научную картину мира и т. д., и т. п.» (203).

Третий член непрерывно меняется так же, как и два остальных. Углубляясь в изучение природы, расширяется человеческое познание, располагающее более глубокими знаниями мышление находит в природе все новые и новые стороны и явления. Категории, которыми оперирует в процессе познания наше мышление, служат одновременно и орудиями познания природы и выражениями того, насколько глубоко мы в нее проникли. Прогресс человеческого знания и умения, человеческой культуры означает одновременно и углубление, умножение, уточнение тех категорий, которыми оперирует наше мышление. Категории, которыми мы оперируем в нашей деятельности и познании, осознаются в философии. Поэтому история философии должна, опираясь на историю науки и техники, на историю человечества в целом, показать, как углублялось наше познание природы, как углублялись и сменялись ''принципы'' этого познания. Существует не только логика истории, но и история логики. Наше познание никогда не может быть завершенным. Природа бесконечна, и бесконечен процесс ее познания. Гегель отдавал дань своему идеализму и метафизике, когда мечтал о ''законченной'' системе категорий диалектики. Ее не может быть для материалиста. Она должна развиваться в ногу со всем, научным знанием по мере нашего углубления в познание природы.

Но это не значит, что не может быть ''системы'' категорий конкретной логики ''вообще''. Наоборот, с точки зрения диалектической логики ее категории имеют значение не в их изоли[# 93]рованности, а именно как ''моменты'' такой системы развивающегося целого.

На каких основаниях она должна строиться? Ленин дает ответ и на этот вопрос.

===== Ⅲ =====
Диалектическая логика учит, что каждый предмет должен изучаться в его движении и развитии. Но в движении предмет необходимо приходит в соприкосновение с бесконечным множеством других предметов и явлений. Любая форма движения неразрывно связана со всеми другими формами движения. Поэтому и категории логики, отражающие эти различные формы движения, должны находиться во внутренней связи, предполагают друг друга.

В определении каждого действительного существующего предмета, в каждом научном понятии могут быть вскрыты все важнейшие из них. Диалектическая логика должна показать, какова внутренняя и необходимая связь между этими категориями, как переходят они одна в другую и относятся друг к другу, отражая развитие реального мира. Поэтому категории диалектики не могут быть просто перечислены в беспорядке друг за другом или чисто-внешне классифицированы, «категории надо ''вывести'' (а не произвольно или механически взять), не “рассказывая”, не “уверяя”, а ''доказывая'', исходя из простейших основных» (43). Ибо «''движение'' научного познания — вот суть диалектического метода».

Этот метод есть не что иное, как, говоря словами Гегеля, к которым присоединяется Ленин, «сознание формы внутреннего самодвижения ее содержания» (47).

«Образование (абстрактных) понятий и операции над ними уже ''включают'' в себя представление, убеждение, ''сознание'' объективной связи мира. Гегель много глубже, следовательно, чем Кант и др., прослеживает отражение в движении понятий движения объективного мира. Как простая форма стоимости, отдельный акт обмена одного, данного, товара на другой уже включает в себе в неразвернутой форме ''все'' главные противоречия капитализма, — так уже самое простое обобщение, первое и простейшее образование ''понятий'' (суждений, заключе[# 94]ний и т. д.) означает познание человеком все более и более глубокой ''объективной'' связи мира. Здесь надо искать истинного смысла, значения и роли гегелевской “Логики”». И в добавлениях Ленин замечает: «Маркс ''применил'' диалектику Гегеля в ее развитой форме к политической экономии». Плеханов же «критиковал кантианцев, агностиков вообще больше с вульгарно материалистической, чем с диалектико-материалистической точки зрения, ''поскольку'' он лишь просто ''отвергает'' их рассуждения, а не ''исправляет'' (как Гегель исправлял Канта) эти рассуждения, углубляя, обобщая, расширяя их, показывая ''связь и переходы'' всех и всяких понятий» (197).

Каков же тот основной принцип, который должен быть положен в основу диалектической логики, какова та основная форма связи, которая отличает ее от всех других методов познания действительности? Ленин отвечает: — это закон ''единства противоположностей''.

Как мы уже отмечали, отличительная особенность диалектической логики — ее конкретность. «Не отвлеченное, мертвое, неподвижное, а конкретное» — вот «дух и суть диалектики», отмечает Ленин (53). Конкретный же предмет отличается тем, что он находится в бесчисленных связях со всеми остальными, окружающими его предметами. Абстрактное понятие, предмет, взятый вне связи с другими предметами, вне времени и пространства, всегда тождественен, всегда равен самому себе, всегда — один и тот же предмет. Но «всякая конкретная вещь, всякое конкретное нечто стоит в различных и часто противоречивых отношениях ко всему остальному, следовательно, бывает сама собой и другим» (123).

Понятие крестьянства, взятое независимо от условий времени и пространства, есть нечто неподвижное, мертвое, неизменное. Крестьянство, рассматриваемое с ''конкретно-исторической, а значит, диалектической'' точки зрения, есть нечто постоянно меняющееся, находящееся в различные периоды своего развития в различных, подчас прямо противоположных, отношениях к другим классам, совмещает в себе противоположные тенденции и признаки.

Изучая любое явление, любую вещь, диалектик не может, однако, остановиться на одном лишь констатировании того, что это [# 95] явление, эта вещь связаны с бесчисленным множеством других вещей, и что она постоянно изменяется, переходит в другое состояние, «отрицается». Среди бесчисленных ''различных'' связей и определений предмета диалектик должен выделить те связи и определения, которые выясняют самую ''природу предмета, закон внутренне присущего'' ему движения, ''существенные различия''. Существенные различия, существующие в одном и том же отношении в данном предмете или в связи его с другими предметами, диалектическая логика называет ''противоположностью''. «Мыслящий разум, — пишет Ленин, — заостривает притупившееся различие различного, простое разнообразие представлений, до существенного различия, до противоположности. Лишь поднявшись на вершину противоречия, разнообразия становятся подвижными и живыми по отношению одного к другому, — приобретают ту негативность, которая является ''внутренней пульсацией самодвижения и жизненности''» (133).

Таким образом, диалектик не должен останавливаться на различиях в изучении предмета, а должен искать в нем противоположности, ведущие к противоречиям, должен выделять такие противоположности, которые заложены в самой природе, в самом основании данного предмета. Но диалектик не может останавливаться на простом констатировании этих противоположностей, если не хочет впасть в софистику. Вскрыв их, он должен затем показать, как в ''действительности, в жизни'' осуществляется ''единство'' этих противоположностей, как единство в противоречиях и противоречия в единстве развивают предмет, движут его вперед (287). Лишь тогда будут выполнены требования диалектического метода, и будет выяснено, как подготовляется и осуществляется ''переход'' предмета из одного качественного состояния в другое.

Таким образом, сущность диалектического метода составляет выполнение двух требований в изучении предмета:

/1. необходимо установить объективную связь всех сторон, сил, тенденций и т. д. данной области явлений;

/2. необходимо выяснить, как осуществляется в данном предмете «имманентное происхождение различий», — «внутренне объективная логика эволюции и борьбы различий, полярности», ка[# 96]кие противоречия заключены в ''собственном внутреннем движении'' предмета, в его ''самодвижении'' (49). В выявлении последнего, по Ленину, суть «гегелевщины», суть диалектического миропонимания (127–129).

Легко показать, что в непонимании идеи ''самодвижения'' заключена отличительная особенность ''механического'' мировоззрения, подчас очень логично и легко приходящего к боженьке. Если миру, и в той или в другой степени каждому отдельному предмету в нем, не присуще самодвижение, то тогда всякое изменение в предмете имеет своим источником чисто внешнее ''воздействие'' среды, т. е., в конечном счете, какого-то «первого двигателя», бога. На самом же деле движение, изменение ''внутренне'' присущи материи ''во всех'' ее формах. Самые общие законы связи и самодвижения предметов при их переходе из одного состояния, из одной формы в другую и формулирует диалектическая логика.

Самодвижение предмета предполагает, что предмет, постоянно изменяясь во всей совокупности своих связей, в одно и то же время является самим собой и другим. Таким образом, ко всякому предмету могут быть приложимы прямо противоположные определения. В любом понятии может быть обнаружено наличие противоположностей, сосуществующих в единстве. Когда я говорю: «Иван — человек», — приводит пример Ленин, — здесь уже дано единство противоположностей, так как я утверждаю, что Иван нечто чисто-единичное, особое, есть в то же время человек — общее, нечто такое, что выражает совокупность признаков, характеризующих бесконечное множество людей. Диалектика показывает, как в каждом понятии заключено и ему противоположное, как переходят друг в друга эти понятия, отражая вечное движение действительности. «Всесторонняя, универсальная гибкость понятий, гибкость, доходящая до тождества противоположностей — вот в чем суть (диалектики). Эта гибкость, примененная субъективно = эклектике и софистике. Гибкость, примененная ''объективно'', т. е. отражающая всесторонность материального процесса и единство его, есть диалектика, есть правильное отражение вечного развития мира» (71). Заслуга Гегеля в том, что он «гениально ''угадал'' в смене, взаимозависимости ''всех'' понятий, в ''тождестве их противоположностей, в пере[# 97]ходах'' одного понятия в другое, в вечной смене, движении понятий именно такое отношение вещей, природы» (229)4.

Поэтому и исходное понятие в системе логики должно быть, с одной стороны, наиболее широким по своему объему, выражать ''универсальную связь'' всех явлений, а с другой стороны, заключать в себе единство противоположных определений, наиболее существенную форму этой связи. Таково, на наш взгляд, понятие ''движения'', как универсальной формы существования ''материи'', взятого в его наиболее общем виде, как ''становления, изменения вообще''. Понятие движения, становления материи заключает в себе противоположности, так как оно само есть единство возникновения и уничтожения, равновесия и отрицания его, старого и нового во всяком предмете. Оно — наиболее общее выражение всех связей и взаимозависимостей в природе, так как именно благодаря движению различные материальные предметы соприкасаются друг с другом и переходят друг в друга.

Все дальнейшие категории логически являются опирающимися на понятие движения орудиями нашего познания различных его форм. Порядок категорий должен указывать нам путь познания действительности, раскрытия ее связей и законов. Логическая связь должна соответствовать реальному процессу познания, в свою очередь ''сокращенно и в чистом виде'', освобожденном от случайностей, воспроизводящему исторический процесс углубления наших знаний о природе. Человек начинает с описания природы, чтобы затем перейти к ее объяснению. Он начинает с того, что ''непосредственно'' воспринимает ее во всем ее многообразии, а затем уже ищет ''сущность'' за преходящей пеленой явлений, их ''закон''. Опираясь на знание законов, затем он воспроизводит действительность, действительные формы движения в природе, начиная с наиболее простых и кончая различными формами самого мышления и человеческой деятельности. Такова же, как отражение этого реального познавательного процесса, направленного на реальный мир, должна быть и связь логических категорий. В ''основном'' она намечена Гегелем и нигде не подвергается сомнению со стороны Ленина. Конечна, от[# 98]сутствие возражений со стороны Ленина не есть еще прямое доказательство его согласия. На опубликованном конспекте нет следов ''вторичного'' изучения «Науки логики». Естественно, что при первом чтении труднейшей книги в мировой литературе многое Ленин оставлял для того, чтобы вернуться к нему еще раз, многие важные места опускал, многое, требующее оговорок, не оговаривал, как это всегда бывает при конспектировании для себя, а не для печати. Но все же с основным замыслом «Науки логики» он, несомненно, судя по всем его замечаниям, соглашался. Указанные нами выше пути построения диалектико-материалистической логики вытекают из самой ее природы. Но речь здесь идет именно лишь о самых ''основных линиях'' постройки, а ''не о выполнении отдельных ее частей''.

В отношении частей и отдельных категорий работа ныне должна быть сделана после Гегеля ''заново: с материалистической'' точки зрения, во-первых, на основе материала ''всей современной науки'' — во-вторых.

===== Ⅳ =====
Всесторонность и всеобъемлющий характер мировой связи естественно могут быть выражены лишь при помощи всех категорий диалектики, и ни одна из них не может претендовать на то, чтобы заменить все остальное. В особенности подчеркивает это Ленин, говоря о причинности (161, 163, 169). То же самое относится и к понятию закона (145–147). «Закон есть отражение ''существенного'' в движении универсума» (149), поэтому он не исчерпывает всего богатства явлений, а берет лишь одну его сторону, часть, но часть, ''определяющую'' движение данного явления, сохраняющуюся и обнаруживающуюся во всем историческом целом его развития. Поэтому закон и явление, так же как и все остальные понятия, с одной стороны, противоположны друг другу, а с другой — связаны одно с другим, переходят друг в друга. Ленин тщательно отмечает у Гегеля ту глубокую диалектику, связь, взаимные переходы понятий, которые составляют основное богатство «Науки логики». Излагать в этом отношении все отдельные замечания и блестящие афоризмы Ленина нет никакой нужды. Они несомненно станут предметом тща[# 99]тельного изучения со стороны каждого марксиста. Ленин на протяжении всего конспекта постоянно показывает, ''как'' же именно нужно в анализе отдельных конкретных понятий трактовать диалектику, т. е. «учение о том, как могут быть и как бывают (как становятся) ''тождественными противоположности'', — при каких условиях они бывают тождественны, превращаясь друг в друга, — почему ум человека не должен брать эти противоположности за мертвые, застывшие, а за живые, условные, подвижные, превращающиеся одна в другую» (69).

Обращаем особое внимание читателя на трактовку Лениным соотношения идеального и реального (77), сущности и видимости (51, 105–109), на указание в гегелевской логике также и элементов исторического материализма (217).

Мы не можем в этой статье исчерпать все содержание, все богатство конспекта.

Но совершенно несомненно, что отныне никто более не сможет изучать Гегеля и теорию диалектики, ''не руководясь'' конспектом Ленина в своей работе.

Так же как в «Материализме и эмпириокритицизме», именно Ленину удалось наиболее всесторонне и глубоко изложить марксовский материализм в свете новейших достижений естествознания, так же и в конспекте им формулированы основные задачи, стоящие перед диалектическим материализмом в нашу эпоху. Именно борьба за диалектику и разработка ее есть то ''теоретическое звено'', которое соответствует политическим задачам нынешнего этапа классовой борьбы.

Изучение и разработка диалектики Ленина должны пойти отныне по двум, неразрывно связанным друг с другом, направлениям. С одной стороны, необходима разработка ''теории конкретной'' логики, опираясь на весь опыт своевременной науки и классовой борьбы. С другой стороны, необходима разработка той ''конкретной методологии'', анализа форм и лозунгов ''классовой борьбы'', которая отличала политический гений Ленина.

Ленин вождь нового исторического класса, представлял и совершенно новый тип вождя. Ему органически чужд был пафос прошлого, революционная фраза, столь характерные для героев буржуазных революций. Их заменили пафос будущего, язык ре[# 100]волюционного дела. Он был прост, как прост каждый член, рабочего класса, лишенный суеверий и традиций умерших поколений, кошмаром тяготеющих над умами живых, говоря словами Маркса. Но он вместе с тем был мудр и глубок, как мудра и глубока современная наука и современная техника. Каждый вопрос он рассматривал с точки зрения коллективной классовой практики, под углом зрения увеличения возможности воздействия на окружающий мир и изменения его. Он не был философом, если под философом понимать человека, занятого пассивным созерцанием того, что вокруг него происходит. Но он был философом в единственно истинном значении этого слова — он сказал самому передовому классу своего времени, ''что он есть и чего он хочет''.

«Конспект», вплоть до его стиля, характеризуется теми же особенностями, которые составляют отличительные признаки ленинского гения: он — внешне прост, прозрачен, глубок, обращен лицом к будущему освобожденного от всех фетишей и иллюзий, неуклонно покоряющего себе мир трудового человечества.

=== Примечания ===
['''1'''] «Большевик», 1929 г., №15.

['''2'''] См. «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. 2 и 3-я. %%''Энгельс Ф.'' Диалектикой природы // «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», 1925 г., т. 2; ''Маркс К.'' Критика Философии права Гегеля // «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», 1927 г., т. 3, с. 143–246.

['''3'''] Обращаем внимание читателя на то, что, характеризуя наше познание, Ленин все время говорит ''об отражении'' природы в человеческом мозгу, против чего столь резко выступают наши современные философские ревизионисты.

['''4'''] Развернутое крайне важное определение диалектики Лениным см. также на стр. 275–277. ''Ленин В.'' Философские тетради // Полное собрание сочинений, изд. 5, т. 29.

Карев Н.А., Сборник «За материалистическую диалектику», 2012

2026-05-14T18:40:52Z

Prienzipcenreiter01: Создал ссылку на статью 4

[[ЗМД 001 Карев. Н.А. Сборник За материалистическую диалектику. Предисловия]]

[[ЗМД 002 Карев Н. А. Проблема философии в марксизме]]

[[ЗМД 003 Карев Н.А. Гегелевская диалектика в оценке молодого Маркса]]

[[ЗМД 004 Карев Н.А. Ленин и теория диалектики]]

ЗМД 005 Карев Н.А. Марксистская критика и критика марксизма

ЗМД 006 Карев Н.А. Тектология или диалектика

ЗМД 007 Карев Н.А. О группе «Рабочая правда»

ЗМД 008 Карев Н.А. О наших философских спорах

ЗМД 009 Карев Н.А. К вопросу об отношении марксизма к естествознанию

ЗМД 010 Карев Н.А. О наших естествоиспытателях, «путешествующих в диалектическом»

ЗМД 011 Карев Н.А. Спиноза и материализм

ЗМД 012 Карев Н.А. Коренные вопросы диалектического материализма

ЗМД 013 Карев Н.А. Л. Аксельрод на пути от материализма к позитивизму

ЗМД 014 Карев Н.А. Что же дальше

ЗМД 003 Карев Н.А. Гегелевская диалектика в оценке молодого Маркса

2026-05-14T18:35:05Z

Prienzipcenreiter01: Внес статью 3 из сборника

Карев Н.А., Сборник «За материалистическую диалектику», 2012

2026-05-14T18:32:14Z

Prienzipcenreiter01: Ссылка на статью 3

[[ЗМД 001 Карев. Н.А. Сборник За материалистическую диалектику. Предисловия]]

[[ЗМД 002 Карев Н. А. Проблема философии в марксизме]]

[[ЗМД 003 Карев Н.А. Гегелевская диалектика в оценке молодого Маркса]]

ЗМД 004 Карев Н.А. Ленин и теория диалектики

ЗМД 005 Карев Н.А. Марксистская критика и критика марксизма

ЗМД 006 Карев Н.А. Тектология или диалектика

ЗМД 007 Карев Н.А. О группе «Рабочая правда»

ЗМД 008 Карев Н.А. О наших философских спорах

ЗМД 009 Карев Н.А. К вопросу об отношении марксизма к естествознанию

ЗМД 010 Карев Н.А. О наших естествоиспытателях, «путешествующих в диалектическом»

ЗМД 011 Карев Н.А. Спиноза и материализм

ЗМД 012 Карев Н.А. Коренные вопросы диалектического материализма

ЗМД 013 Карев Н.А. Л. Аксельрод на пути от материализма к позитивизму

ЗМД 014 Карев Н.А. Что же дальше

ЗМД 002 Карев Н. А. Проблема философии в марксизме

2026-05-14T18:30:59Z

Prienzipcenreiter01: /* Примечания */ Поправил курсивы в примечаниях

title: Проблема философии в марксизме
subtitle:
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Проблема философии в марксизме<ref>«Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.</ref> ==

==== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58 ====
<blockquote>[# 11] Когда массы переваривают новый и невиданно богатый опыт непосредственно-революционной борьбы, тогда теоретическая борьба за революционное мировоззрение, т. е. за революционный марксизм, становится лозунгом дня. (Н. Ленин, т. Ⅺ, ч. 1, стр. 173–174.)</blockquote>

=== Ⅰ ===
Что такое философия? Каков ее предмет? В классический период развития философии больше философствовали, чем рассуждали о ее предмете. В наше время больше рассуждают о ее предмете, нежели философствуют. Не свидетельствует ли это само по себе о закате философии? Тоска по предмету начинается обычно тогда, когда сам предмет в значительной степени принадлежит уже прошлому. Не потому ли так много говорят в наше время о том, что такое философия, что ее предмет канул уже в Лету времени? И не потому ли последние десятилетия так много истории философии, что она сама принадлежит уже только истории и на долю некогда державной, ныне же бессильной старухи остается жить одними воспоминаниями?

Чтобы ответить на это, нужно разобрать проблему философии в ее происхождении и развитии. Чтобы ответить на это с точки зрения марксизма, надо изучить прежде всего постановку проблемы в становлении самого марксизма.

В задачи этой работы не входит рассмотрение всей относящейся к вопросу литературы. Цель ее — представить воззрения учителей марксизма на предмет философии в их внутренней связи и единстве и определить вместе с тем значение философии для практики пролетариата.

[# 12] Исходным пунктом индивидуального развития Маркса и Энгельса и, вместе с тем, логическим исходным пунктом развития самой системы марксизма была диалектическая философия Гегеля. Система же Гегеля была завершением классического идеализма, а вместе с тем и классической философии вообще. Подлинной действительностью обладает вовсе не всякое наличное бытие, а лишь то, в котором заключено зерно будущего. И точно так же, как трупные черви, порождаемые разлагающимся человеческим телом, не являются его подлинными наследниками, так и послегегелевская буржуазная философия, питаясь тем, что было тленного в классическом идеализме, существовала, не существуя для исторического развития. То, чем проявляла она себя в жизни, сводилось лишь к тому, чтобы тормозить это развитие.

Классическая философия, даже идеалистическая, развивалась в неразрывной связи с научным знанием. Достаточно назвать имена Декарта, Гоббса, Спинозы, Лейбница, Канта. Известна оценка Энгельсом великих натурфилософов и идеалистов типа Гегеля, которые в своем «философствовании» умели предвосхищать крупнейшие завоевания науки и достигать своим синтезом даже в ее специальных областях «больше, чем все материалистические болваны, вместе взятые»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.</ref> (сильное выражение, в котором, бесспорно, Энгельс имел в виду ограниченный ''додиалектический'' материализм). Наоборот, за послегегелевской буржуазной философией не числится в этом отношении никаких заслуг. Недаром так пренебрежительно относились к ней и Маркс и Энгельс, приводя тем самым в раж всех современных нам реформистов — кантианцев и агностиков, полагающих, что в своем изъеденном молью тряпье они открывают нечто новое. В познании природы и истории современная буржуазная философия бесплодна, как посвященная богу монахиня. Задача ее сводится больше к тому, чтобы отыскивать границы познания, чем к тому, чтобы развивать его дальше. Мир, в котором она витает, — это призрачный мир отвлеченных от всего конкретного понятий и мертвых схем, которые уно[# 13]сятся тем выше, чем менее в них бьется пульс жизни. Если раньше философы обосновывали необходимость истины, то сейчас патентованная философия буржуазии ставит своей целью скорее обосновать необходимость заблуждения. Единственная наука, с которой непосредственно связывала себя буржуазная философия последних десятилетий, — психология — именно потому и оставалась до последнего времени в младенческом состоянии, что ее разрабатывали философы. И там, где они и ухитрялись сделать шаг вперед, — делали они его только вопреки себе. Являясь идеологией загнивающего класса, и из прошлого современная философия извлекала на вольный свет либо наиболее реакционных философов типа епископа Беркли и иллюзиониста Юма, либо произвольно разрывала классиков на части, отбрасывая живую душу учения, двигавшую его вперед, и опираясь на его мертвый скелет. Таковы современные гегельянцы, либо усваивающие ''систему'' Гегеля и отбрасывающие его ''метод,'' либо самый метод понимающие как мертвую схему, а не как орудие изучения и изменения действительности.

Философия Гегеля радикально отличалась по самой своей задаче от этих живых мертвецов. По определению Гегеля, философия — это эпоха, схваченная в мысли. «Познавать ''то, что есть,'' — такова задача философии. Что касается индивидов, то во всяком случае каждый из них является ''сыном своего времени;'' такова же и философия, ''постигающая свою эпоху в мыслях''»<ref>''G. W. F. Hegel'', Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.</ref>. Таким образом, Гегель хотел быть философом своей эпохи. Правда, он был по преимуществу философом того, что уже ''стало'' в его эпоху, — консервативной стороны действительности. Он, филистер и прусский чиновник, боялся того, что ''становилось в ней,'' хотя и понимал, по его же словам, что «мировой дух» скомандовал уже ''«массам вперед»''. Однако вслед за Герценом мы смело можем сказать в его оправдание, что «никто не может стать настолько выше своего века, чтобы совершенно выйти из него, и если современное (40-х гг.!) поколение начинает проще говорить, и рука его смелее открывает покрывало Изиды, то это именно [# 14] потому, что гегелева точка зрения у него вперед шла, была побеждена для него». «Гегель видел, что многим из общепринятого надо пожертвовать; ему жаль было разить; но, c другой стороны, он не мог не высказать того, что был призван высказать. Гегель часто, выведя начало, боится признаться во всех следствиях его и ищет не ''простого'', естественного, само собой вытекающего результата, но еще — чтоб он был в ладу с существующим»<ref>''А. И. Герцен.'' Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.</ref>. Развитие делалось сложнее, ясность затемнялась, но решительный шаг был сделан. Из мира абстрактного долга (Кант) и из мира безграничной фантазии (Шеллинг) философия переселилась в суровый и трезвый мир действительности. Тем самым она была поставлена к ней на службу. Следующий шаг заключался в том, чтобы от преклонения перед действительностью перейти к преодолению ее. Но для этого шага надо было самую действительность понять до конца, во всей ее конкретности. Гегель был идеалистом, и его система была еще слишком отвлеченна для этого. Но «извне система казалась неуязвимой — и это действительно было так. Лишь ''изнутри'' могла она быть взорвана, и лишь теми, кто сами были гегельянцами»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс''. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса.</ref>. Так появились младо-гегельянцы и Фейербах. Историческая необходимость этого развития от Канта к Фейербаху заключалась в переходе немецкой буржуазии от туманных надежд на переворот в теории и пресмыкания на практике перед абсолютизмом (Кант), — к непосредственной борьбе за «французскую» революцию на немецкой почве.

Как известно, основным противоречием в гегелевской философии, приведшим к ее крушению, было противоречие метода и системы. Система, в ложе которой должна была успокоиться наличная действительность, необходимость которой, казалось, Гегель обосновал так, что, по словам Гайма, само прусское государство как будто чувствовало себя прочнее от того, что философ признал его разумность, неизбежно приходила в столкновение с методом, провозглашавшим изменение — высшим законом жизни. Система Гегеля была величественнейшим синтезом всего современного ему знания и предшествующей двух[# 15]тысячелетней истории философской мысли. Однако, так как задачей этого синтеза у Гегеля было ''обосновать существующее'' государство и союз с существующей религией, материальная же действительность вела к их подрыву, то, естественно, синтез мог быть осуществлен лишь в отвлеченной сфере мышления. Можно сказать, что гегелевский метод относился к гегелевской системе так же, как его гениальная теория гражданского общества — к идеалистической теории государства. Но для того, чтобы обосновать действительность, надо было понять ее в ее ''необходимом'' возникновении — переходе от прошлого к настоящему. Этому должен был служить метод, который признавал результат лишь тогда, когда показан путь его возникновения. Но то, что сегодня является настоящим, само обречено на смерть всепожирающим временем. Так, метод требовал, чтобы не только действительное было признано разумным, т. е. закономерным и необходимым, но чтобы и то, что мы признаем разумным, т. е. необходимо следующим из существующего, чтобы и оно осуществилось в действительности. Тем самым метод становился революционным. Но логикой своего развития он, таким образом, не только отрицал существующее и признавал его достойным гибели, но и само существующее в силу этого вынужден был признавать не в его отвлеченном, а в его материальном бытии. Этот внутренний процесс разложения гегелевской школы и перехода ее к материализму в результате противоречия между методом и системой очень хорошо рисует М. Каринский. Задачей Гегеля было обосновать действительность, «царство духа» во всей его конкретности. Но «если дух есть высшая дефиниция (определение) абсолютного, то абсолютная идея в ее логическом бытии не заключает в себе ''всей'' истины, и не содержание логики, а содержание философии духа должно получить право называться всецело истиной. Последовательность системы, таким образом, неминуемо влекла к отрицанию притязаний логики, к признанию логической абсолютной идеи простым моментом действительности. Центр тяжести должен был быть перенесен на природу и дух. Но господство абстрактного еще не прекращалось от того, что центр тяжести из логических понятий был перенесен на понятия природы и духа. Если серьезно [# 16] отнестись к положению, что истина абстрактного заключается в конкретном, — положение, которое необходимо предполагалось диалектическим методом и которое вело к отрицанию притязаний логики, — то это уже само по себе было достаточным побуждением ставить истину бытия не в общем, не в понятии, а в бытии отдельном, в особях, а потому признать то понятие наиполнейшим выражением сущности вещей, которое указывает на эту определенность, индивидуальность сущего. Как скоро теперь критика признала идею бытием недостаточно конкретным для того, чтобы она могла быть действительной сущностью бытия, как скоро требовалось во имя последовательности системы, чтобы истина была перенесена на дальнейшие моменты идеи, как скоро, наконец, природа в смысле совокупности материальных чувственно-постигаемых вещей признана была за истинно сущее, то дух, вытекающий из природы, природу имевший своим предположением, должен был оказаться простым продуктом материи, процессом, которого истинною субстанцией была материя. Отсюда понятно, как гегелевская философия могла быть превращена Фейербахом в материалистическую систему и материализм признан им ее последовательным выводом»<ref>''М. Каринский'', Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.</ref>. По определению Энгельса и Ленина, гегелевская философия была материализмом, поставленным на голову<ref>См. Конспект «Науки логики» ''В. И. Ленина'', «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.</ref>. В конспекте гегелевской «Науки логики» Ленин пишет: «Объективный (и еще более абсолютный) идеализм зигзагом (— кувырком) подошел ''вплотную'' к материализму, частью даже превратился в него». «Итог, резюме, последнее слово и суть логики есть диалектический метод. Это крайне замечательно. И еще одно: в этом ''самом идеалистическом'' произведении Гегеля ''всего меньше'' идеализма, ''всего больше'' материализма. “Противоречиво”, но факт».

Таким образом, у Фейербаха, как и у Гегеля, задача философии «есть познание того, ''что есть''. Так мыслить, так познавать вещи и существа, ''как они есть'', — это выс[# 17]ший закон, высшая задача философии»<ref>''Л. Фейербах'', Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.</ref>. Но то, что есть, понимается Фейербахом уже глубже, чем у Гегеля, — как, в основе своей, процесс вечно развивающейся материи. Однако и здесь познание носит все еще прежний, созерцательный характер. Целью Фейербаха не является, как у Гегеля, оправдать действительность. Он стремится понять ее и ''объяснить'' ее из движения материальной и светской (в отношении религии) основы. Это — необходимый шаг после Гегеля. Но Фейербах не рассматривает еще само познающее человечество как составную движущуюся и изменяющуюся часть этой действительности. Природа для него — отвлеченно противостоящая человеку природа, не объект его труда и промышленности; общество для него — не менее отвлеченный человеческий род, непонятый еще в его собственном изменении и развитии. Возвыситься над этой точкой зрения можно было, лишь разоблачив тайну буржуазного «гражданского общества» и открыв позади его действительное единство человечества в его трудовой практике. В силу этого и диалектический метод, показывающий законы ''изменения'' предмета, перехода его в нечто новое, а не только объяснения или сведения его к чему-либо более первичному, применялся, но не разрабатывался Фейербахом. Осознать вновь роль метода, но на службе уже не отвлеченным понятиям, а материальной действительности, было задачей третьего шага вперед в этом развитии. Этот шаг и сделал Маркс. Для нас важно здесь прежде всего воспроизвести смысл его тезисов о Фейербахе.

=== Ⅱ ===
«Старо-гегельянцы ''понимали'' все, если только это все можно было свести к какой-нибудь гегелевской логической категории. Младо-гегельянцы ''критиковали'' все, подсовывая повсюду религиозные представления или объявляя все теологическим. Младо-гегельянцы сходятся со старо-гегельянцами в вере в господство в существующем мире религии, понятий Всеобщего. Но только одни борются с этим господством как с [# 18] узурпацией, в то время как другие приветствуют его как законную вещь», — писали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.</ref>.

Фейербах сделал следующий шаг вперед, поставив своей задачей ''объяснить'' теологию из ее светской основы. Но самую светскую основу, человеческое общество, род, он понимал еще отвлеченно. Он не замечал того, что «окружающий его чувственный мир не есть вовсе какая-то непосредственная, от века данная, всегда самой себе равная вещь, а продукт промышленности и общественного состояния, продукт в том смысле, что он является в каждую историческую эпоху результатом деятельности целого ряда поколений, из которых каждое стоит на плечах предшествующего ему поколения, развивая промышленность и его способ сношений<ref>В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.</ref> и видоизменяя, в зависимости от изменившихся потребностей, его социальный строй»<ref>Там же, стр. 217.</ref>. Зародыши этой точки зрения были у Маркса уже в «Святом семействе», когда, стоя в основном всецело еще на точке зрения Фейербаха, он спрашивал: «Думает ли критическая критика, что она может пойти дальше первых начатков в познании исторической действительности, пока она исключает из исторического движения теоретическое и практическое воздействие человека на природу — естествознание и промышленность? Или она думает, что она действительно поняла какую-нибудь эпоху, не изучив, например, промышленность этой эпохи, непосредственный способ производства жизни?» Впрочем, можно сказать, что и в исходном пункте марксова точка зрения была выше фейербаховской и заключала в себе залог дальнейшего развития, поскольку он еще в письме к Руге от 18 марта 1843 г. писал, что с его точки зрения «афоризмы Фейербаха страдают в том отношении, что он слишком много напирает на природу и слишком мало на политику. Между тем, это — единственный союз, благодаря кото[# 19]рому теперешняя философия может стать идейной»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.</ref>. То, что было слабой стороной Фейербаха, было сильной стороной Маркса, и как раз это обусловило различие их судьбы. Фейербах был «Брукбергским отшельником», Маркс же был редактором «Рейнской газеты».

Итак, Фейербах исходил «из факта религиозного самоотчуждения, из удвоения мира в религиозный и светский». Его задача состояла в том, чтобы «свести религиозный мир к его светской основе» (4-й тезис Маркса о Фейербахе). Но на этом не могла закончиться ''ни теоретическая, ни практическая критика'' религии. Само объяснение не может быть закончено до тех пор, пока не показано, почему же эта светская основа отделяет от себя самой и водворяет как самостоятельное царство в облаках превратный религиозный мир. Объяснить это можно было только тогда, когда сама светская основа была понята не как нечто отвлеченное, равное самому себе, а как самоотчужденный и противоречивый ''продукт истории''. В таком случае и критика религии, противоречия в мыслях, может иметь успех лишь тогда, когда она сопровождается критикой политики, противоречия в действительности, в порождающей религию основе. Следовательно, например, после того как земная семья раскрыта, как тайна святого семейства, первая должна быть еще «теоретически и практически разрушена»<ref>Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.</ref>. Тем самым утверждается единство теории и практики, теория переходит в практику. Витающая вне практики теория объявляется непоследовательной и иллюзорной. Целью «Немецкой идеологии» было «вести ''философскую'' (курсив наш. — ''Н. К.'') борьбу с тенью действительности, которая так нравится мечтательному и сонливому немецкому народу, компрометировать и дискредитировать ее».

[# 20] «Один простак однажды вообразил себе, что люди тонут в воде только потому, что над ними властвует мысль о тяжести. Если бы они вышибли это представление из своей головы, объявив его суеверным, религиозным, то они избавились бы навсегда от риска потонуть. Всю жизнь свою боролся он против иллюзии тяжести, о вредных следствиях которой ему всякая статистика приносила все новые и многочисленные доказательства. Этот бравый человек являет собою тип нового немецкого революционного философа»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 211.</ref>. Спасти же людей от воды можно было лишь основанной на знании законов воды и тяжести промышленностью, практикой. Это было ''философской'' борьбой, так как было необходимым выводом из внутренней логики всего предшествующего ''философского'' развития (бывшего в свою очередь, конечно, производной классовой борьбы. Нас везде здесь интересует именно эта логика развития. Обусловленность ее социальными причинами должна составить предмет особой работы).

Но что должно было быть объектом этой практики? С одной стороны — природа, с другой — само человеческое общество; с одной стороны — «обработка людьми природы», с другой — «обработка людей людьми»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 224.</ref>. Это уже не отвлеченное единство теории и практики, которое было провозглашено еще Гегелем, а единство в практике преобразования материальной действительности, в «предметной деятельности» человека. Здесь должен доказать человек истину своего мышления, показать, что не в заоблачном мире отвлеченных понятий и религиозных представлений, как у Гегеля и гегельянцев, а в ''посюстороннем'' мире материальной действительности человеческое познание имеет силу над вещами, так как позволяет их преобразовать<ref>Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!</ref>. Таким образом, вот каков смысл знаменитого [# 21] одиннадцатого тезиса, что «философы лишь различным образом ''объясняли'' мир, но дело заключается в том, чтобы ''изменить'' его». Это была ''философская'' критика предшествующей философии, ее логическое завершение. Отныне всякая ''подлинная'' философия должна была слиться с практической революционной деятельностью. Что же было тем, что ''сохранялось'' в этом переходе к жизни от старой философии? Этим перешедшим в революционную практику наследником классической философии был ''метод''.

Только материализм (и до Маркса) в основном верно представлял себе картину мира, понимая его как бесконечный процесс вечно развивающейся природы, понимая человека как составную часть этого процесса. Но при этом — отношение к миру у этого материализма было чисто созерцательным. Действительность представлялась как противостоящий человечеству объект, а не как предмет его преобразующей деятельности, «не в форме практики, не субъективно», — одним словом, не как предмет исторически-преобразующей деятельности людей<ref>Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!</ref>.

Эту субъективную, действенную сторону развивал идеализм, и в этом его великая историческая заслуга. Но само действие им понималось отвлеченно. Это была отвлеченная деятельность в мире понятий — отвлеченного человеческого сознания. [# 22] Пока она оторвана от предметной деятельности, материальной практики, она не может иметь никакой цены. Сама по себе система понятий в идеализме была обречена на слом. ''Но метод ее развития, а именно в нем ведь была действенная сторона'', был жемчужиной идеализма и в ''преобразованном виде'' должен был стать неразрывной составной частью революционной практики.

Именно поэтому, чем более Маркс погружался в изучение конкретного материала, чем более посвящал он себя изучению революционной практики, — тем большее значение для него приобретал метод, и тем более насущным для него было развить материалистически понятую гегелевскую диалектику. Недаром в письме к Энгельсу от 14 января 1858 г. он пишет о том, что значительную службу ему в критике учения о прибыли оказало перелистывание «Логики» Гегеля. Он ставит своей задачей в соответствующее для такой работы время «сделать доступным общему человеческому рассудку то разумное в методе, что Гегель открыл и вместе с тем затемнил»<ref>Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.</ref>.

Наконец, в известном предисловии ко второму изданию «Капитала» он объявляет себя учеником Гегеля, вопреки немецким филистерам, третировавшим великого философа, как мертвую собаку. Он указывает там, что Гегель дал почти исчерпывающий анализ диалектических категорий, который, однако, у него прикрыт мистической оболочкой и должен быть поэтому поставлен с головы на ноги. Таким образом, начиная с освобождения от влияния Фейербаха, с того времени, как Маркс окончательно стал марксистом, — мысль о решающем значении метода одинаково проходит красной нитью через все его произведения. То же самое можно сказать, как мы увидим далее, и об Энгельсе. Какова же в этом случае роль философии, и что под ней понимают в зрелый период своего развития учителя диалектического материализма?

Как мы видели, метод у них приобретает все большее значение именно потому, что задачей философии признается переход от объяснения к изменению мира, от абстракции [# 23] к жизни, от отвлеченной теории к служению революционной практике. Теоретическая критика должна стать практической критикой, революционным преобразованием наличной действительности, порождающей превратный мир религии и метафизики. Критика религии таким образом есть «в зародыше критика той юдоли плача, ''священным ореолом который'' является религия». «Критика сорвала воображаемые цветы с цепей не затем, чтобы человек носил трезвые, безнадежные цепи, а затем, чтобы он сбросил цепи и срывал живые цветы. Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, ''критика религии — в критику права, критика теологии — в критику политики''»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.</ref>. Но, как мы уже видели ранее, критика может быть признана лишь тогда завершенной, когда приводит и к практическому преодолению той действительности, духовным ароматом которой является критикуемое. Немецкая философия подвергла критике современность, тем самым предвосхищая ее будущую историю в мышлении. «Мы — ''философские'' современники действительности, — писал Маркс все в том же “Введении к критике философии права Гегеля”, — не будучи ее ''историческими'' современниками. Немецкая философия — идеальное продолжение немецкой истории»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.</ref>. Существовавшая налицо немецкая современность отставала от тех «''действительных зародышей жизни''», которые были уже осознаны немецкой философией. Переводя это на более современный язык — немецкая полуфеодальная современность отставала от зародышей буржуазного «гражданского общества», уже развивавшегося в ней, уже осуществившегося во Франции и уже осознанного в философии. Поэтому нельзя было упразднить ''эту'' философию, не превратив ее в действительность, и нельзя было превратить эту философию в действительность, не упразднив ее. При всей своей критичности тогдашняя крайняя философия сама принадлежала современному ей миру и была не чем иным, как его мысленным завершением. Поэтому переход на высшую точку зрения должен был быть связан не только с отрицанием врагов философии, но и с отри[# 24]цанием ее самой как унаследованной от старого мира. Эта «философская критика философии» ставила таким образом вопрос о том, «не может ли Германия достигнуть практики а̀ la hauteur de principes, т. е. ''революции'', которая бы подняла ее не только до ''официального уровня'' передовых народов, но и на ''человеческую высоту'', которая будет ближайшим будущим этих народов»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.</ref>?

Если «точка зрения старого материализма есть гражданское общество, точка зрения нового материализма есть человеческое общество или человечество» (10-й тезис о Фейербахе), Таким образом, между «практическим материалистом» и «коммунистом» ставится знак равенства<ref>«Архив», Ⅰ. стр. 217.</ref>. ''Последним словом этой критики философии оказывается коммунизм.'' Но для того чтобы «человеческое общество» стало действительностью, необходимо, чтобы в самой действительности были найдены силы, его реализующие. «Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.</ref>. Но «недостаточно, чтобы мысль стремилась к превращению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли»<ref>Там же, стр. 375.</ref>. Метод требовал, чтобы ''для отрицания'' существующей действительности ''в ней самой'' был найден, таким образом, такой класс, ''который сам по своему положению был бы всесторонним отрицанием существующего строя''. Таким классом был пролетариат, ибо «возвещая разложение прежнего миропорядка, пролетариат высказывает лишь тайну своего собственного бытия, ибо он — фактическое разложение этого миропорядка. Требуя ''отрицания частной собственности'', пролетариат лишь возводит в принцип общества то, что общество возвело в его принцип». «Он — пример класса, связанного радикальными цепями, класса гражданского общества, который не представляет собой никакого класса гражданского [# 25] общества; сословия, которое являет собой разложение всех сословий; сферы, которая имеет универсальный характер вследствие ее универсальных страданий и не притязает ''ни на какое особое право'', ибо над ней совершается не какая-нибудь особая ''несправедливость, а несправедливость вообще''; которая не может уже ссылаться на ''историческое'', а еще лишь на ''человеческое'' право; которая находится не в каком-нибудь одностороннем противоречии с результатами немецкого государственного строя, а во всестороннем противоречии с основами этого строя, наконец, сфера, которая не может себя эмансипировать, не эмансипировав себя от всех других сфер общества и вместе с тем все другие сферы общества; которая, одним словом, представляет ''полную потерю'' человека и, следовательно, может себя обрести лишь ''полным новым возрождением человека''»<ref>Там же, стр. 379–380.</ref>. Таков ''логический'' путь к «философскому коммунизму» Маркса и Энгельса. Дальнейшим шагом вперед должно было быть ''изучение конкретных условий этой эмансипации'', составившее дело жизни Маркса и Энгельса, научный коммунизм. Из вновь изданных Институтом Маркса и Энгельса материалов, собранных во Ⅱ томе «Собрания сочинений», мы знаем, что Энгельс шел тем же путем от философии Гегеля к коммунизму, причем последнего он достиг еще раньше Маркса. Он особо отмечает, что «коммунизм был столь ''необходимым'' последствием младо-гегельянской ''философии'' (последний курсив наш. — ''Н. К.''), что никакая оппозиция его не могла задушить»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Мы еще раз подчеркиваем, что имеем в виду всюду здесь только логическую цепь мыслей. В другой связи обязательно было бы показать, что она сама ''является производной от практических, политических и социальных проблем, встававших в это время перед Марксом и Энгельсом и толкавших их именно на этот путь'', заставлявших их мысль последовательно и до конца развивать свои теоретические воззрения. Нам важно сейчас [# 26] показать лишь, что Энгельс вправе был с гордостью писать еще в ноябре 1843 г. то, что он впоследствии повторил в «Л. Фейербахе»: «Наша партия должна доказать, что если не хотят, чтобы все философские изыскания немцев от Канта до Гегеля остались бесплодными или даже хуже, чем бесплодными, то их завершением может быть только коммунизм, что немцы должны либо отречься от своих великих философов, составлявших их национальную гордость, либо признать коммунизм»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Как мы знаем, официальная Германия выбрала первое, всемирный же пролетариат оказался осуществителем второго. Коммунисты были и до Маркса. Современником цитированных строк был и мелкобуржуазный коммунизм Вейтлинга. То, что ставило на целую голову выше его «''философский''» коммунизм Маркса, было именно его происхождение, его ''метод'', приведший учителей марксизма к самому последовательно-революционному классу, к воплощенному отрицанию буржуазного общества, — к рабочему классу как борцу за ''социалистическую революцию''. Недаром ведь именно диалектический метод заслужил такую ненависть Э. Бернштейна<ref>И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.</ref>!

Подведем итоги. Таким образом, коммунизм был логическим завершением всего предшествующего философского развития Маркса и Энгельса; он и несущий его на своем знамени пролетариат были подлинными наследниками классической философии. Тем, что составляло движущую силу всего этого развития — от Гегеля к коммунизму Маркса и Энгельса, — был диалектический метод. Он ''сохранялся'' в этом развитии, все более и более усиливаясь в своем значении по пути к революционной практике. Все, что говорят Маркс и Энгельс в этой связи об упразднении и отрицании философии как таковой, касается философии как идеологии официальной современности, философии идеалистических систем, созерцательного материализма и ''отвлеченной'' критики существующего, не сходившей с его собственной почвы, одним словом, философии, не пришедшей к революционной практике, не ставшей коммуни[# 27]стической. Но какое изменение по самой своей форме претерпевает философия как таковая после того, как она подвергнута отрицанию во всех унаследованных ее формах, после того, как она перешла в революционную практику, в коммунизм<ref>Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).</ref>? Ответить на этот вопрос — значит разобрать взгляды Маркса и Энгельса на проблему философии ''в зрелом'' периоде их жизни. Перейдем к этой задаче.

=== Ⅲ ===
Итак, смысл всего изложенного движения философии в становлении марксизма заключается ''в переходе от идеалистической системы благодаря методу к революционной практике, к коммунизму''. Естественно, что в результате этого перехода должно было измениться не только конкретное содержание философии, но и самая ее форма. Нельзя вообще представлять себе философию как нечто совершенно неизменное не только по своему содержанию, но и по своей форме на протяжении 2 <math>1/2</math> -тысячелетней истории ее существования. Конечно, предмет ее оставался неизменным, поскольку вообще самый объект человеческого познания — окружающий его мир, бытие и мышление, — постоянно существует. Она всегда познавала «то, что есть». Но формы и задачи философии беспрерывно менялись. В попытках дать определение философии, годное на все времена, сказывается все тот же ''метафизический'' образ мышления. Поэтому же так бесплодны оказываются все попытки буржуазной философии подогнать под одну какую-нибудь формулу все многообразие исторически данных философских систем. Философия развивалась в неразрывной связи с наукой и — на первых порах — с религией, существенно изменяя на каждой новой ступени развития свое содержание и свои формы<ref>''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.</ref>.

[# 28] Золотое детство новейшей философии проходило под безоблачным небом Греции. Вначале это было ничем не омраченным господством наивно-материалистической точки зрения еще только едва-едва становившегося на ноги человеческого мышления, у которого только еще прорезывались зубы критики. Вместе с тем это было господство стихийно-диалектической точки зрения, воспринимавшей мир во всей его противоречивой непосредственности.

Такова была точка зрения Гераклита.

Первый серьезный удар этому мировоззрению был нанесен элеатами. Однако, как правильно указал на это А. М. Деборин, было бы совершенно неверно и их и всех следовавших за ними философов до Платона рассматривать как идеалистов. Если идеалисты из недостоверности знания, даваемого нашими ощущениями, выводили недоказуемость существования или непознаваемость материи, то Парменид, наоборот, из признания иллюзорности чувственного знания выводил его недостаточность и истинность чистого мышления о материальном мире. Лед наивной точки зрения был сломан, но система оставалась материалистической. Как раз у Парменида впервые материя осознается не в том или ином ее отдельном, конкретном образе (воды, воздуха, огня и т. д.), а как материя в современном смысле слова, как вне нас находящаяся ''единая'' реальность. В противовес аристократической философии Гераклита, возводившей войну в высший принцип всего существующего, демократическая философия элеатов утверждала ''единство целого'' и диалектически его доказывала. Недостаточность этой диалектики у Парменида и Зенона заключалась в том, что они не умели перейти от целого к части, от единого ко многому, от субстанции к ее отдельному проявлению; Отсюда с необходимостью вытекал следующий шаг вперед у Демокрита, оделившего парменидовским бытием не макрокосм, весь мир материи, а микрокосм, атом. Этот переход в значительной степени аналогичен переходу от Спинозы [# 29] к Лейбницу и к французскому материализму в новой философии.

На всем протяжении этого развития ''философия тождественна научному знанию. Различие'' между, философией и наукой впервые возникает вместе с появлением идеализма. Идеализм представляет собой в истории человеческой мысли сравнительно очень поздний продукт высоко-дифференцированного классового общества и классовой борьбы. Он представляет собой тень заката греческого общества. Впервые зародыши идеализма появляются в аристократических сектах пифагорейцев. Любопытно, что появление его связано с развитием математической точки зрения. Недаром порога школы Платона не должен был переступать никто, не знающий математики. В отвлеченных от всего качественного и конкретного математических понятиях мысль тренировалась к восприятию абстрактной идеалистической философии. Платон — автор реакционной аристократической утопии — был ее основоположником.

У него впервые собственно философия — диалектика — отделяется от физики и этики<ref>Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.</ref>. Как известно, платоновская физика не стояла на уровне современности и сводилась скорее всего к мифологии. Выделение диалектики как особой науки определялось тем, что в ее задачи входило преодоление чувственного мира и обоснование высшего мира идей. В этом заключалась и ''положительная'' сторона, поскольку тем самым мысль сосредоточивалась на умении ''оперировать понятиями'' и изучала формы диалектического мышления. Именно это, как известно, и составило наследство идеализма, в то время как развитие ''конкретного, эмпирического знания'' шло все время ''помимо его и вопреки ему''.

Таким образом, уже у Платона задача философии ограничивалась, возвышаясь над конкретными знаниями о материальном мире в особую науку о принципах сущего. Само сущее при этом понималось идеалистически. Однако, поскольку идеализм здесь — ''объективный'' идеализм, диалектика имеет и методологическое значение в познании действительности, хотя бы и поста[# 30]вленной на голову. Еще у Аристотеля логика носит не формальный характер, а является наукой о действительных формах и отношениях мира.

Если ранняя материалистическая философия греков развивалась все время по линии освобождения от религиозных представлений и предрассудков, достигнув в Демокрите высшего пункта своего развития, то и в пифагорейских сектах, и в школе Платона, у самых своих истоков, идеализм был неразрывно связан с религией. Средневековье продолжало ту же линию развития, доведя ее до логического конца, наделив истинным бытием только бога, а философию превратив в вассала теологии.

Философия нового класса — буржуазии, — выдвинутого ростом промышленности и торговли, естественно, должна была стать отрицанием феодальной идеологии. И чем более самостоятельной становилась буржуазия по отношению к феодализму и абсолютизму, — тем решительнее был разрыв между философией и религией. По своим задачам философия в этот период как бы возвращается к исходному пункту своего развития. Недаром в Англии еще в новое время естествознание причислялось к философии, и Ньютон писал «Математические принципы естественной философии». И у Декарта, и у Лейбница, и у Гоббса философская система включала в себя то, что ныне называется теоретическим естествознанием<ref>Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.</ref>. Философия была призвана дать, с одной стороны, рациональное обоснование изучению материи, защитить ее права против теологии, с другой — дать «ясный и отчетливый» метод познания не только в своей области, но и во всей сфере научного знания. Наконец, опираясь на все это, она должна была дать ''картину мира'', «систему природы». Весь этот период философия и наука находились в неразрывной связи, взаимно оплодотворяя друг друга. Философия Декарта неразрывно связана с вихревой теорией материи, а лейбницевская монадология с дифференциальным исчислением. Однако сама задача находилась в противо[# 31]речии с теми средствами, какие были налицо для ее решения. Научное познание природы только делало еще первые свои шаги. После тех начатков естествознания, которые были у Аристотеля, греков александрийской эпохи и арабов, настоящее естествознание возникает только со второй половины ⅩⅤ в. Основным условием его дальнейшего прогресса, как отмечает Энгельс, было «разложение природы на ее составные части, выделение различных естественных процессов и предметов в определенные классы, внутреннее исследование органических тел в их разнообразных анатомических формах». Без этого исследования было невозможно никакое дальнейшее движение вперед, но оно же оставляло и наследство «привычку рассматривать вещи и процессы природы обособленно, вне их великой общей связи — не в их движении, а в покое, не как по существу изменчивые, а как постоянные, не в процессе их жизни, а в состоянии их смерти».

«Перенесенное затем Бэконом и Локком из области естествознания в философию, это воззрение на вещи привело к специфической ограниченности, к метафизическому методу мышления последних столетий»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.</ref>.

Погруженное в изучение бесконечного многообразия отдельных форм и явлений природы, естествознание не могло прийти к единой точке зрения на мир. Вместе с тем неумение рассматривать вещи и процессы в их переходе из одного в другое, в их изменении и развитии, вело к тому, что у Локка, а затем отчасти и у некоторых французских материалистов, субстанция отрывалась от своих качеств, «сущность» материи переносилась куда-то по ту сторону явлений и тем самым становилась непознаваемой. Химия, биология и общественные науки находились еще в зародышевом состоянии, и естественно, что точка зрения наиболее разработанной в силу потребностей технического прогресса на его первых ступенях, и наиболее простой науки — механики — казалась универсальной и всеобъемлющей. Но механика знает движение, не зная развития, и поэтому всем представителям философии этой эпохи, если не считать отдельных гениальных догадок, ''не хватало исторической'' [# 32] ''точки зрения'' на мир. Единство картины мира достигалось либо отвлеченной философской спекуляцией, либо утверждением его как неотъемлемого свойства нашего субъекта. Эта последняя точка зрения была «критическим» завоеванием Канта, но как раз она представляла собой самое слабое место в системе гениального мыслителя, обусловленное, однако, незрелостью и современных ему общественных отношений и современной ему науки<ref>Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.</ref>. Понятно, что именно слабую сторону Канта подняла на щит современная буржуазная философия.

«Критицизм» означал осознание принципиально иной точки зрения на задачи философии, чем у предшествовавших ему философов. Очень точно характеризует ее А. Риль, когда пишет, что, с точки зрения Канта и его последователей (он сам принадлежит к ним), отныне — «философия в своем новом критическом значении есть наука о науке, о самом познании»<ref>''Алоиз Риль'', Научная и ненаучная философия. П., 1901 г., стр. 18.</ref>. Это — ''типическая'' точка зрения — в том или ином виде — и для всей современной нам буржуазной философии. Недостаточность и ошибочность этой точки зрения будет показана в дальнейшем, в связи с проблемой роли и места гносеологии (теория познания) в философии марксизма. Нам сейчас важно отметить, что на ряду с этой точкой зрения у Канта были зародыши и более высокой. С одной стороны, своей «Всеобщей теорией и историей неба» Кант пробил брешь в метафизическом воззрении на природу как на нечто неизменное, не создающее «ничего нового под луной», воззрении, доживавшем свой век даже у Гегеля. С другой стороны, докантовский идеализм Беркли и Юма рассматривал разум как нечто пассивно воспринимающее данные чувств, — у Канта же человеческая познавательная способность приобретает действенное, хотя и ''отвлеченно''-действенное, значение. Она активно перерабатывает чувственный материал. У Фихте эта точка зрения развивается еще дальше, и разум творит сам из себя действительность. Естественно, что при этом огромнейшее значение приобретает процесс выведения действительности, [# 33] его метод. Действительность понимается здесь уже как нечто исторически развивающееся, ''закономерно'' развивающееся, хотя сама эта закономерность еще рассматривается как творчество субъекта, а не как объективный закон. Тем самым подготовлялась почва для высшей точки зрения, когда разрозненное специализацией научное знание сможет снова стать предметом синтеза, единой точки зрения на мир, рассматривающей его как процесс закономерного развития. Но самый синтез этот стал возможен лишь постольку, поскольку, с одной стороны, накопился достаточный естественно-научный и исторический материал, с другой — поскольку разрозненные, изолированные явления познавались именно в их переходе друг в друга, в их движения, развитии, диалектике<ref>Прекрасный пример этому дает «Философия природы» Гегеля. С одной стороны, для него «природа и дух различаются только степенью их развития» («Философия природы», перевод Чижова, М., 1868 г., стр. 34), с другой — «все создания природы внешни одни другим, равнодушны друг к другу и, однажды обособившись, не сохраняют никакой связи между собойΣ говорилиΣ что из низших животных произошли животные, обладающие более высокой организацией; философия природы должна воздержаться от таких чувственных и в сущности туманных (!) представлений» (стр. 42). И в другом месте: «Каждая из ступеней развития образует особое царство природы. По-видимому (?!), они независимы одна от другой» (49). Поистине, всякий — сын своего времени, и даже гениальный логический ум Гегеля не видел, сколь «туманно» это «по-видимому»!</ref>. Синтез стал возможен лишь благодаря диалектическому методу, синтезирующим был именно метод. Однако мы видели, что гегелевский синтез был по указанным ранее причинам идеалистическим. Это приводило к тому, что система давила метод, уродовала результат, искажала конкретное в угоду идеалистической схеме. Единство закономерности в природе, истории и мышлении было открыто. Открытие этого единства и установление его наиболее общих форм было подлинной заслугой гегелевской философии. Но метод требовал возмущения против идеалистической отвлеченной системы, и Маркс в своем индивидуальном развитии, как мы видели на примере отношения к человеку, иллюстрировал этот переход от абстрактного гегелевского самосознания к конкретно-абстрактному человеку Фейербаха и от последнего к «реальному человеку, живущему в реальном классовом об[# 34]ществе в определенной общественной и экономической обстановке» (Плеханов).

Подведем же итоги нашему беглому обзору судеб философии в разные эпохи. Она представляет собой как бы три круга.

/1. От греческой доплатоновской материалистической философии-науки через платоновскую идеалистическую диалектику к научной логике Аристотеля, впервые серьезно поставившего проблему метода. Конкретное научное знание и философия едины.

/2. От неразрывно связанных с новой наукой универсальных философских систем ⅩⅦ и XⅧ вв. через критицизм Канта к идеалистическому синтезу посредством диалектического метода у Гегеля. ''Эмпирическая'' наука и идеалистическая философия оторваны друг от друга (несмотря на то, что и Кант и Гегель были энциклопедически образованными людьми своего времени).

/3. От универсальной ''идеалистической'' системы Гегеля через фейербаховский материализм к диалектическому материализму Маркса — диалектико-материалистическому синтезу науки на почве самой науки.

Возможность такого синтеза определяется потребностями самой науки, переросшей свой ограниченный, метафизический, изолирующий предметы и процессы метод исследования.

Таким образом, установка метода в центре внимания философии есть результат всего 2 <math>1/2</math>-тысячелетнего философского развития.

Сам метод — не побочный сын философии, случайно с ней связанный, не результат догадки гениального мыслителя, а продукт длительной работы и тренировки человеческого мышления в умении оперировать понятиями и постигать основные формы существования и развития вещей и процессов в природе и обществе.

Что же сказать после этого о людях, объявляющих связь Маркса с Гегелем случайным грехом его юности, а связь марксизма с философией — незаконной связью? Сторонники этой точки зрения очевидно полагают, что за обедом стерляди прыгают прямо из воды в тарелку, а все прошлое развитие человечества представляет не трудный подъем на крутую гору, а достойный сожаления танец ошибок в трех соснах. Зато для [# 35] них самих тремя соснами, в которых они и поднесь блуждают, оказываются религия, наука и философия.

=== Ⅳ ===
Таким образом, мы пришли к заключению, что результатом и философского развития Маркса и Энгельса, и всего предшествовавшего философского развития человечества вообще был метод, метод диалектического материализма. Он — философия нашей эпохи, философия марксизма.

Теперь нашей задачей будет разобрать относящиеся сюда замечания основоположников марксизма, иные точки зрения на задачи философии и развить достигнутую точку зрения в применении к отдельным частным проблемам.

Уже в той же самой «Немецкой философии», в которой была окончательно превзойдена точка зрения Фейербаха, разобранная нами выше, Маркс и Энгельс устанавливают ''новую точку зрения на философию''.

Как только доказано, что «не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание», как только выявлен «действительный процесс жизни» — «история перестает быть коллекцией мертвых фактов, как мы это видим даже у все же еще абстрактных (ограниченных) эмпириков, или же воображаемой деятельностью воображаемых субъектов, как у идеалистов».

«Таким образом, там, где прекращается спекуляция, т. е. у порога реальной жизни, начинается реальная положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей. Исчезают фразы о сознании, их место должно занять реальное знание. Когда начинают изображать действительность, теряет raison d’être самостоятельная философия. На ее место может, в лучшем случае, стать суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей. Но абстракции эти сами по себе, обособленные от реальной истории, не имеют никакой ценности. Они могут служить лишь для того, чтобы облегчить упорядочение исторического материала и наметить последовательность отдельных слоев его. Но, в отличие от философии, они отнюдь не дают какого-нибудь рецепта или [# 36] схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи. Трудность, наоборот, начинается лишь там, где принимаются за рассмотрение и упорядочение материала, безразлично, какой-нибудь прошедшей эпохи или настоящего времени, когда принимаются за изображение действительности. Устранение этих трудностей обусловлено предпосылками, которые ни в коем случае не могут быть указаны здесь, а вытекают только из изучения реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи»<ref>«Архив» Ⅰ, стр. 216–217.</ref>.

Из этого замечательного по своей глубине места вытекают, по крайней мере, четыре вывода:

/1. Там, где начинается реальная положительная наука, ''практическая деятельность'', там место фраз о сознании заменяет реальное знание. Идеалистическая точка зрения, переносящая центр тяжести как раз на сознание, отбрасывается раз и навсегда. Особенность практической деятельности и заключается в том, что человек в ней не может ограничить себя рамками своего сознания, а должен выходить за его границы.

/2. Тем самым теряет основание для своего существования ''самостоятельная'' философия (о ней речь!), т. е. такая, которая хочет постичь что-либо из анализа сознания как такового, с его отвлеченными понятиями и представлениями, Такая, которая не опирается на ''реальные'' знания, на изучение самой действительности.

/3. Еще точнее, отпадают тем самым и метафизика ограниченных эмпириков, не видящих живой, действенной, т. е. диалектической, связи в океане фактов, и фантастика идеалистов, подменяющих абстрактными идеями конкретную историческую деятельность человеческого общества. ''И те, и другие'' (к сведению наших горе-эмпириков!) не способны дать действительное, положительное знание о мире. Одинаково нельзя устранить трудности исследования и, наворотив кучу абстракций, не имеющих никакой ценности в обособлении, от ''реальной'' истории, и ''не имея никаких предпосылок'' для рассмотрения и упорядочения исторического материала. Но сами [# 37] эти предпосылки должны быть не «нормами» «критически-мыслящей личности», не вечными идеями и не пустыми схемами, а результатом изучения «реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи», т. е. того, понятие чего Ленин впоследствии считал величайшим открытием марксизма — каждой «общественно-экономической формации»<ref>''Ленин'', т. Ⅱ, стр. 73.</ref>.

/4. Таким образом, эти «предпосылки» есть не что иное, как ''объективный метод''. Место «самостоятельной философии» занимает научный, материалистический метод. Не ползучий эмпиризм и не абстрактный идеализм, — а диалектически-материалистический метод. В применении к истории исторический материализм есть тогда тоже прежде всего метод. Это совершенно ясно из всей цитаты. Именно отличие диалектического материализма от всякой философии истории в том, что он не дает «какого-либо рецепта или схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи», отвергает даже «суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей», как бесплодных вне реальной смены различных общественно-экономических формаций; одним словом, верный диалектике, он требует всегда конкретного анализа, на службе которому должны находиться все абстракции и предпосылки. Только в этом анализе они живы. Он — ''объективная методология''. Мы подчеркиваем слово объективная, точнее, ''материалистическая''<ref>О различии материализма и объективизма см. у Ленина, т. Ⅱ, 64–65.</ref>, поскольку эта методология не просто «''наш подход''», не пустая схема, а результат изучения реальной истории, ''отражение ее закономерности''.

Что в этом отношении взгляды Маркса оставались неизменными до конца его жизни, показывает следующее место из письма его в редакцию журнала «Отечественные записки» в конце 1877 г.: «События, поразительно аналогичные между собой, но происходившие в исторически различной среде, приводят к совершенно различным результатам. Изучая каждую из этих эволюций в отдельности и затем сравнивая их между собой, легко найти ключ к уразумению этих явлений, но никогда нельзя прийти к их пониманию, пуская в ход повсюду и всегда [# 38] одну и ту же отмычку какой-либо философско-исторической теории, самое высшее достоинство которой заключается в ее надисторичности. Это та же конкретно-историческая точка зрения, которая отвергает всякий схематизм. Но совершенно неверно было бы отсюда делать вывод, что вообще всякие абстракции и абстрактные законы, предпосылки, не имеют никакого значения для исследования. Наоборот, без них невозможны упорядочение конкретного исторического материала, наметка последовательности отдельных слоев его, само исследование. Одним словом, материал без метода — слеп, метод без материала — пуст»<ref>''К. Маркс, Ф. Энгельс''. Письма, собр. В. Адоратским, стр. 240, 1923 г.</ref>.

Можно сказать, что эта точка зрения на отношение философии, методологии и положительной науки оставалась неизменной у Маркса и Энгельса на протяжении всего зрелого периода их жизни и деятельности. Больше чем через 30 лет после «Немецкой идеологии», в «Анти-Дюринге», говоря о диалектическом понимании природы в современном естествознании, Энгельс писал: «Современный материализм по существу диалектичен и не нуждается больше ни в какой стоящей над прочими науками философии. Раз каждой отдельной науке предъявляется требование выяснить свое положение в общей связи вещей и в познании этих вещей, то всякая особая наука об этой общей связи становится излишней. От прежней философии остается тогда ''в качестве самостоятельной науки'' (курсив наш. — ''Н. К.'') только учение о мышлении и его законах — формальная логика и диалектика. Все прочее входит в состав положительной науки о природе и истории»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 34.</ref>. Таким образом, как стоящая ''над'' прочими науками наука — философия упраздняется. Это — ''не итог'' отдельных наук, не механический синтез их, не «наука наук». Особая наука об общей связи вещей и их познания становится излишней. Но вместе с тем — это ''сохраняющаяся самостоятельная наука'' — учение о мышлении — формальная логика и диалектика.

Конечно же, здесь учение о мышлении упоминается не в ка[# 39]честве учения о его границах, на кантианский лад, не в смысле психологии, а именно как формальная логика и диалектика, методология.

Античная философия была первоначально естественно сложившимся материализмом. Идеализм был его отрицанием. Но при дальнейшем развитии он сам оказался несостоятельным и в свою очередь отрицается современным материализмом. Этот «последний — отрицание отрицания — представляет собой не простое воскрешение старого материализма, а к прочным основам последнего присоединяет еще все идейное содержание двухтысячелетнего развития философии и естествознания, как и самой этой двухтысячелетней истории. Это вообще уже не ''философия больше, а просто мировоззрение'' (курсив всюду наш. — ''Н. К.''), которое должно найти себе подтверждение и ''проявить свою деятельность не в какой-либо особой науке наук'', а в реальных науках. Философия, таким образом, “снята”, т. е. “одновременно преодолена и сохранена”, ''преодолена по форме'', сохранена по своему действительному содержанию»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924, стр. 159.</ref>.

Таким образом в современном материализме философия изменяет свою ''форму''. Ее «действительное содержание» есть то, что должно проявить свою ''деятельность'' в реальных науках. Это — метод, наследник двухтысячелетней истории философии и человеческой истории вообще. Вместе с тем это — ''не философия'' уже в смысле ''законченной'' системы, ''а просто мировоззрение, подтверждаемое'' реальными науками ''и проявляющее'' себя в них. Таким образом метод и мировоззрение тождественны<ref>Точнее: и тождественны и различны, поскольку мировоззрение — метод в единстве со всей совокупностью переработанных посредством метода реальных знаний.</ref> и не представляют собой нечто пассивное, ''простой результат'' «современной науки», а то, что ''сохраняет себя'', подтверждаясь ею и проявляя себя в ней. Это происходит именно потому, что философия — ''не просто наука наук'', суммирующая их частные и временные успехи, отдельные выводы и точки зрения, ''а результат двухтысячелетней истории'' филосо[# 40]фии и человечества вообще. Поэтому ее не могут поколебать ''отдельные'' выводы ''отдельной'' науки. Те, кто кидаются всегда за самым последним словом, очень часто оказываются в тисках самых старых заблуждений. Но метод и ''не живет вне'' этих выводов, он проявляет себя в них, подтверждаясь ими, т. е. ''он действенно'' к ним относится. Они сами без него — беспомощный, изолированный, мертвый факт или случайная гипотеза, не составляющая еще подлинного знания.

В 1878 г., в старом предисловии к «Анти-Дюрингу», Энгельс писал: «Эмпирическое естествознание накопило такую необъятную массу положительного материала, что необходимость систематизировать его в каждой отдельной области исследования и расположить с точки зрения внутренней связи стала неустранимой. Точно так же стало неизбежным привести между собой в правильную связь отдельные области познания. Но, занявшись этим, естествознание попадает в теоретическую область, а здесь методы эмпиризма оказываются бессильными, здесь может оказать помощь только теоретическое мышление. Но теоретическое мышление является прирожденным свойством только в виде способности. Она должна быть развита, усовершенствована, а для подобной разработки не существует до сих пор никакого иного средства, кроме изучения истории философии. Теоретическое мышление каждой эпохи, а значит, и нашей эпохи, это — исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и получающий поэтому очень различное содержание. Следовательно, наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления»<ref>«Архив Маркса и Энгельса», Ⅱ, стр. 125.</ref>.

В 1885 г., через 7 лет после этого, в предисловии ко второму изданию «Анти-Дюринга» Энгельс повторил то же самое. Естествознание не может уже ускользнуть от диалектического обобщения. «Но оно облегчит себе этот процесс, если не будет забывать, что результаты, в которых суммируются данные его опыта, суть понятия, и что искусство оперировать понятиями не есть что-либо врожденное человеку и не дается обыденным повседневным сознанием, а требует действительной работы [# 41] мысли, которая тоже имеет за собой долгую эмпирическую историю, в такой же мере, как эмпирическое естествознание. Усвоивши себе результаты 2 <math>1/2</math>-тысячелетнего развития философии, оно избавится, с одной стороны, от всякой особой, вне его и над ним стоящей философии, с другой — от своего собственного, заимствованного от английских эмпириков, ограниченного метода мышления»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 23–24.</ref>.

В добавление к этому в «Л. Фейербахе», еще более позднем произведении, мы читаем: «Исторические взгляды Маркса наносят философии смертельный удар в области истории, точно так же, как диалектический взгляд на природу делает ненужной и невозможной всякую философию природы. Теперь задача заключается не в том, чтобы ''придумывать'' связь, существующую между явлениями, а в том, чтобы ''открывать ее в самом явлении'' (оба курсива Энгельса. — ''Н. К.''). За философией, изгнанной из природы и из истории, остается, поскольку остается, лишь область чистой мысли: учения о законах процесса мышления, логика и диалектика»<ref>''Ф. Энгельс'', Л. Фейербах, Гиз. 1922 г., стр. 62–63. Ср. у Маркса: «Диалектика неизбежно является последним словом всякой философии» (из письма к Лассалю от 31 мая 1858 г.).</ref>. «Поскольку остается» — потому что сама диалектическая логика, методология, оставшаяся за философией, проявляется в реальных науках, подтверждаясь ими и разрабатываясь на их основе.

Итак, к чему же мы пришли?

К отрицанию философии истории и философии природы, натурфилософии, ''поскольку само естествознание заменяет ее и усваивает диалектический способ мышления''; к признанию за философией области логики и диалектики, учения о законах мышления. Это — самостоятельная наука, которая, однако, должна действенно проявлять себя в остальных науках, подтверждаясь ими и развиваясь на их основе. Эта наука — плод 2 <math>1/2</math>-тысячелетней работы мышления — не есть просто обобщение «здравого смысла», нечто врожденное обыденному повседневному сознанию. Задача ее — научить так оперировать понятиями, чтобы эти понятия отражали действительную диалектику вещей и процессов в природе и [# 42] истории. Она формулирует наше мировоззрение, активно проявляющееся в науке и подтверждаемое ею.

Таковы итоги. Как мы видим, они вполне совпадают с результатом, полученным нами из рассмотрения эволюции философии вообще и эволюции ее от Гегеля к Марксу, в Марксе — от гегельянца к марксисту, в частности.

Постараемся теперь дальше развить эту точку зрения в сопоставлении с иными точками зрения на задачи философии и в отношении к отдельным ее проблемам.

=== Ⅴ ===
Прежде всего нам придется остановиться на тех, кто вовсе отрицает значение философии в марксизме. Критика при этом развивается в трех направлениях:

/1. Философия — произведение буржуазии, не могущей ни целиком отвергнуть религию, ни целиком признать науку, — смесь науки и веры, знания и религии. Марксизм — это наука, и отсюда: «Долой грязное белье философии!» (С. Минин).

/2. Философия — один из видов идеологии, а всякая «идеология» дает извращенное знание о мире (более солидное, на первый взгляд, издание того же самого).

/3. То, что выступает как марксистская философия — схоластика, ничего не дающая для научного знания. Наука, естествознание — сами себе философия.

Наиболее общий ответ всем этим противникам философии был дан, в сущности говоря, еще Гегелем. В том же предисловии к «Философии права», которое мы уже раз цитировали, он писал: «Распространенные в наше время декламации и притязания против философии представляют странное зрелище, так как, с одной стороны, они имеют основание в той поверхностности, до какой деградировала эта наука, а с другой — сами коренятся в том же элементе, против которого столь неблагодарно они выступают»<ref>''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S, 13.</ref>.

Все возражения наиболее решительных, казалось бы, врагов философии целиком основаны на том представлении о фило[# 43]софии, которое ими усвоено у буржуазных теоретиков или у псевдомарксистских богостроителей. Они исходят из рассмотрения либо домарксовской философии, почти у всех своих представителей не вышедшей еще окончательно из пеленок религии (хотя достаточно вспомнить французский материализм XⅧ в., чтобы заметить, что и это не совсем верно), либо из современной буржуазной или около-марксистской философии, витающей в мире бесплодных абстракций, «мирочувствований» и т. д.

Выступая вполне основательно против этой философии, они сами стоят всецело на ее почве. Только к тому, к чему ''эта'' философия относится положительно, они относятся отрицательно. Они проходят мимо ''философского'' диалектического метода Маркса, обусловившего все строение «Капитала», для них не существует связи между философией и коммунизмом, между философией и революционной практикой, которую очень глубоко формулировал Ленин, когда писал, что «только философский материализм Маркса указал пролетариату выход из духовного рабства, в котором прозябали доныне все угнетенные классы»<ref>''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 59.</ref>. Им не остается поэтому ничего лучшего, как выдать себе свидетельство о бедности, объявив все замечания Плеханова и Ленина о философии — «описками»! Описками, которые систематически продолжались 30 лет!<ref>«Под знаменем марксизма», 1922 г., № 11–12, статья С. Минина «Коммунизм и философия», стр. 187.</ref>.

И естественно, что самое разрешение проблемы философии у ее противников, лозунг замены философии «наукой, одной наукой и только наукой», также поэтому не представляет собой ничего нового. ''Точка зрения на философию, как на идеологию буржуазии, сменяемую наукой, есть смесь Сен-Симона и О. Конта с Богдановым'', позитивизма ⅩⅨ в. со стыдливым марксистскообразным идеализмом ⅩⅩ в. То, что философия — идеология буржуазии опровергается самыми общеизвестными историческими фактами, хотя бы тем, что она в одинаковой степени существовала и в рабовладельческом и в феодальном обществе. Общеизвестно также, что религия, философия и наука представляют собою [# 44] ''сменяющие'' друг друга этапы в истории человеческой мысли только в воображении позитивистов<ref>«Люди никогда не были исключительно теологами или метафизиками, равным образом они никогда не будут мыслить вполне научно; нельзя говорить об эпохе метафизики, как говорят об эпохе татуировки или каннибализма» (''Ант. Лабриола'', Исторический материализм и философия, 1922 г., стр. 29. Изд. 2. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2011).</ref>. На самом деле они перемежаются и сочетаются друг с другом, причем новое время постепенно избавляется, но далеко еще не избавилось от поповщины.

Лозунг же «наука и только наука» представляет собой не что иное, как очень вредную ''фетишизацию современной науки''. Провозглашая философию буржуазной, он явно затушевывает буржуазный характер науки наших дней в ее ''теоретических построениях''. Ведь недаром же оппортунист и махист Отто Бауэр провозгласил материализм мировоззрением либеральной буржуазии, кончающимся с эпохой свободной конкуренции<ref>Der lebendige Marxismus, Jena, 1924, P. 432.</ref>. Это прямое повторение А. Богданова, у которого, в свою очередь заимствуют всю свою премудрость наши гонители философии. Эмпирическая наука вовсе не есть нечто однородное во всех своих частях. Наука — это борьба науки с не-наукой в ее собственной сфере. «Современная наука» в этом смысле, как легко видеть хотя бы из Ⅴ главы ленинского «Материализма и эмпириокритицизма», представляет собой пеструю смесь знания и веры, практических достижений, в покорении природы и теоретического служения господствующим классам. Сама наука становится научной лишь поскольку она проникается диалектическим материализмом, т. е. марксистской философией. Затуманивать это — значит служить реакционным течениям и теориям в современной науке.

Фокус с понятием «идеологии» заслуживает не меньшего осуждения, ибо и он затуманивает, поистине «идеологизирует» действительные отношения. Если под идеологией условиться понимать только превратные представления людей, то куда-то надо отнести такие формы общественного сознания, как подлинные научные знания о материальном мире, философию ''диа[# 45]лектического материализма'', социалистическое искусство и литературу, марксистскую теорию права и т. д. Если выделять их в нечто совершенно обособленное, то затушевывается то обстоятельство, что социалистическая культура не есть нечто отгороженное непроходимым рвом от буржуазной, что она вырастает из нее. В конце концов дело в словах, если за ними не скрывается отрицание самой возможности марксистской философии, социалистического искусства и т. д. Что это так, следует и из следующего замечания Маркса в «Немецкой идеологии»: «Мы должны здесь заняться историей людей, так как ''почти'' (курсив наш. — *Н. К.*) вся идеология сводится или к извращенному пониманию этой истории, или к полному абстрагированию от нее. Сама идеология есть лишь одна из сторон этой истории»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 214.</ref>. Это «почти» решает дело, так как означает, что там, где Маркс говорит о неправильных идеологических представлениях, речь идет не об идеологии вообще, не об идеологии как таковой, — а об огромном большинстве домарксовских идеалистических представлений о ходе исторического процесса.

=== Ⅵ ===
Однако не является ли все же философия схоластикой, поскольку она оперирует якобы чисто отвлеченными, далекими от эмпирической науки, понятиями и схемами и якобы ничего не дает для прогресса положительного знания? Для ответа на этот вопрос надо разобрать те точки зрения на философию, при которых она действительно превращается в схоластику.

Прежде всего это та широко распространенная среди буржуазных мыслителей точка зрения, согласно которой философия оперирует каким-то своим особым от остальных наук видом познания. Пристегивать эту точку зрения марксистской философии по меньшей мере нет никаких оснований. Из буржуазных философов она наиболее ярко выражена у Бергсона. Для него основным способом философского познания является интуиция. «Чем глубже мы проникаем до первичной интуиции [# 46] (философа), тем более мы убеждаемся, что если бы Спиноза жил до Декарта, то он, несомненно, написал бы нечто иное, чем то, что он написал, но все-таки — живи Спиноза и пиши он — мы наверное имели бы спинозизм»<ref>«Новые идеи в философии», Сб. 1, 1912 г., стр. 9, статья ''А. Бергсона'' «Философская интуиция».</ref>. Это — ''неисторическая'' точка зрения. Для марксиста же «философствование» есть такое же оперирование заимствованными из опыта понятиями, определенное соответствующей исторической обстановкой, как и во всякой другой науке.

Как мы видели уже ранее, философия — ''особая наука в ином смысле слова — как обнимающая и проникающая другие науки''. Значение философских понятий не в том, что они представляют собой какой-то особый мир, а в том, что они представляют результат длительного развития мысли ''и поэтому оказываются опирающимися на куда более значительный опыт, нежели ограниченный опыт отдельной науки или тем паче, опыт отдельной ее области, либо какой-либо изолированный факт''. Поэтому — и только поэтому, — говоря словами Энгельса, «философы управляют естествоиспытателями». Но чего же стоят тогда те, кто вопиет, как против схоластики, против того, что представляет собой концентрированный опыт исторического развития всего современного научного знания! Неверно, что можно сделать хоть шаг вперед в философии, не опираясь на конкретные данные эмпирических наук. Но не менее верно, что нельзя и шага сделать в эмпирической науке, хотя бы стихийно не руководясь определенными философскими предпосылками. Задача в том, чтобы эту стихию пропитать сознанием.

Итак, если философия — не особая наука по своему способу познания, а особая наука по своей задаче, ''то не является ли она наукой наук, итогом, синтезом данных всех остальных наук''? Разберем и эту точку зрения.

И она оказывается недостаточной, несмотря на заключающуюся в ней долю истины. Верно, что философский метод проверяется не какой-нибудь отдельной наукой, а всей совокупностью научного знания. Он призван указать универсальные [# 47] формы движения материи, — природы, истории и мышления. Но он не сводится к готовым результатам, итогам, выводам остальных наук. Это — ''механистическая и созерцательная'' точка зрения на философию. Философия не просто регистрирует результаты научного исследования, она активно живет в нем, руководит им, сама, в свою очередь оплодотворяясь его выводами. Она не механически синтезирует эти выводы, а перерабатывает и истолковывает их с точки зрения определенного мировоззрения, посредством определенного метода. Она — не просто сводка завоеваний науки, а ее ''методологический синтез''. Буржуазная философия, идущая по пути науки наук<ref>Ср. определение задачи философии у Вундта: «Мы определяем философию как общую науку, которая должна объединить в свободную от противоречий систему общие познания, доставляемые отдельными науками». (''В. Вундт'', Система философии, СПБ., 1902 г., стр. 14). «Непротиворечивая система» есть как раз соединение ''данных'' как застывшего результата, есть нечто преходящее, постоянно сменяемое высшим. Поэтому понятие «непротиворечивой системы» противоречит здесь самому себе.</ref>, потому так бесплодна, что она конструирует синтез итогов науки ''извне'', не понимая внутренней диалектики развития самой науки, в выводах которой смешиваются знание с заблуждением, и в развитии которой отдельные науки не навеки пребывают изолированными друг от друга, ''а сами'' переходят одна в другую. Наука сама постепенно синтезирует свои, доселе изолированные, отдельные области; это делает ненужным внешний синтез ее результатов; но само это синтезирование становится возможным лишь на основе метода единой диалектической точки зрения во всех областях знания. Итак, марксистская философия — ''не наука наук'', а скорее ''наука в науках''.

Плехановское определение философии как «синтеза познанного бытия данной эпохи»<ref>''Г. В. Плеханов'', Соч., т. XⅧ, стр. 325.</ref>55 только по видимости напоминает точку зрения науки наук. В рассмотрении отношения Плеханова к проблеме философии надо исходить, конечно, прежде всего из его рукописи о «философской эволюции Маркса», а не из того места в предисловии Плеханова к книге Л. Деборина, где взято, как правильное, определение Целлера<ref>Там же, стр. 296.</ref>. Хотя это [# 48] предисловие написано и позже рукописи, но и к моменту ее написания философские воззрения Плеханова были вполне сложившимися; он находился тогда как раз в расцвете своей полемики с философскими ревизионистами, и, кроме того, ссылка на Целлера в предисловии явно носит характер ссылки, взятой к случаю для развития ряда мыслей иного порядка. В рукописи же дается ''специальная'' трактовка проблемы, которая, будучи более точной, включает в себя и определение Целлера.

Итак, что значит у Плеханова, что философия есть «синтез познанного бытия данной эпохи»?

Плеханов приводит четыре положения в «защиту» философии (пятое носит исключительно отрицательный характер и направлено против метафизики): 1) Маркс и Энгельс не всегда так плохо думали о философии, как в последний период своей деятельности, указывали в своих ранних работах на то, что пролетариат в философии обретает свое идейное оружие; 2) существует целая литература, посвященная философии марксизма; 3) Энгельс отводил философии достаточно широкую область мышления и его законов; 4) теория мышления и его законов предполагает общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Такой синтез и был дан Марксом и Энгельсом. Важнейшие положения 3 и 4, так как в приводимой Плехановым цитате из Энгельса с отрицанием ''самостоятельной'' философии ничего плохого для философии нет, ибо за ней утверждается область теории мышления, логики и диалектики, существование же соответствующей литературы может служить, конечно, лишь косвенным доказательством значимости предмета. Надо при всем этом, естественно, иметь в виду, что рукопись самим Плехановым напечатана не была, и формулировки ее в печати были бы, вероятно, значительно уточнены.

Итак — настоящее основание для определения Плеханова то, что за философией остается область мышления и его законов, предполагающая, в свою очередь, общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Теория мышления и его законов у Энгельса, как мы знаем, — не что иное, как методология, диалектическая логика. Она, в свою очередь, по Плеханову, неизбежно ведет к синтетическому взгляду на природу и жизнь, т. е. и здесь мы имеем требование синтеза [# 49] на почве метода. Это видно и из того, что отдельные науки не просто, по Плеханову, объединяют свои итоги в философии, а «дают только ''материалы'' (курсив Плеханова. — Н. К.) для всеобъемлющего научного синтеза». В основе своей определение Плеханова есть гегелевское определение философии как «эпохи, схваченной в мыслях». Как мы знаем, и там в основе лежал методологический стержень. Особенность плехановского определения в том, что оно заострено на проблеме ''мировоззрения'', ибо именно как мировоззрение приходилось отстаивать ему марксизм от господ «критиков». К соотношению метода и мировоззрения мы вернемся еще в дальнейшем.

Итак, философия — не наука наук и не «непротиворечивая система их самых общих результатов», а синтез, проникающий науки и активно к ним относящийся.

Однако, если задача философии не просто сводка итогов нашего познания, то, может быть, в ее задачи входит обоснование нашего познания, выяснение ''условий'' его возможности и его ''границ''. Тем самым мы получаем кантианскую «критическую» постановку проблемы философии. Философия здесь сводится в основе своей к теории познания, гносеологии. Таким образом, возникает проблема: каково соотношение теории познания и философии в марксизме? И каково отношение теории познания, того, что познавать, к методу, к тому, как познавать?

Мы уже знаем, что у Энгельса понятие теории мышления не означает теории границ мышления, а означает теорию диалектики и формальной логики, т. е. методологию. Для Энгельса философия — самопознание мышления, но не абстрактного мышления вообще, а конкретного мышления, познающего конкретную действительность и отражающего в своих формах наиболее общие формы ее развития. Предпосылкой почти всей буржуазной гносеологии, в частности кантианской, является представление о неких абсолютных границах нашего мышления, установить которые является задачей этой науки. Но для того чтобы узнать границы познания — надо познавать. Пока нет познания — нет и проблемы об его границах. Однако еще Гегель указал, что граница осознается лишь тогда, когда она уже перейдена. «Критическое» представление о том, что наше познание искажает познаваемые предметы, по-своему перерабатывая мир явлений, [# 50] само догматично и недоказуемо. Только практическая деятельность показывает, что является субъективным, а что объективным в нашем познании. Отсюда — не теория познания подчиняет себе методологию, знание, а методология, диалектика, включает в себя теорию познания как свой момент. Сама проблема границ познания возникает лишь в развитом товарном обществе, когда фетишизация общественных отношений затемняет их первоначальную прозрачность и непосредственное отношение человека к природе, общине и своему труду. «Диалектика, в понимании Маркса, и согласно также Гегелю, включает в себя то, что ныне зовут теорией познания, гносеологией, которая должна рассматривать свой предмет равным образом исторически, изучая и обобщая происхождение и развитие познания, переход от незнаний к познанию»<ref>''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 323.</ref>. ''Таким образом в диалектике теория познания составляет проблему исторического момента в познании''. Ту же самую мысль мы находим у Ленина и вторично, в отрывке «К вопросу о диалектике»: «Диалектика и ''есть'' теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую сторону дела (это не “сторона” дела, а ''суть дела'') не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах»<ref>«Под знаменем марксизма», 1925 г., № 5–6, стр. 16.</ref>.

Таким образом, диалектика — вот жизненный нерв марксистской философии. Это не чисто формальная наука, вроде формальной логики<ref>Ср. у ''Зигварта'', Логика, т. Ⅰ, СПБ, 1908 г., стр. 10: «Логика должна отказаться от решения вопроса о необходимости и общезначимости данных предпосылок. Соблюдение ее правил не гарантирует поэтому необходимо ''материальной истинности'' результатов, а лишь ''формальную правильность'' приемов. В этом смысле наше техническое учение необходимо является ''формальной логикой''».</ref>. Это — ''наука познания конкретного'', дающая метод для ''этого'' познания. Наконец, это — ''историческая'' наука, в том единственно правильном смысле этого слова, что всякий предмет она требует изучать исторически, т. е. не признавая его существования с Адама и до наших дней, а в его происхождении, развитии и переходе в новое. Историзм Маркса и означает историчность, т. е. значимость лишь для [# 51] ''определенных'' периодов истории людей и природы, всех категорий, за исключением самой их беспрестанной смены в движении материи, этой бессмертной смерти и вечного рождения.

Но если это так — то каково же действительное соотношение философии и эмпирической науки? Где водораздел между ними, и каково отношение их друг к другу?

Решающее значение здесь имеют следующие два места из Энгельса:

«Естествоиспытатели воображают, что они освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические определения, а эти определения они неосторожно заимствуют либо из ходячего теоретического достояния так называемых образованных людей, над которыми господствуют остатки давнопрошедших философских систем, либо из крох обязательных университетских курсов по философии (что приводит не только к отрывочности взглядов, но и к мешанине из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части самым скверным школам), либо из некритического и несистематического чтения всякого рода философских произведений, — то в итоге они все-таки оказываются в плену у философии, но, к сожалению, по большей части — самой скверной; и вот люди, особенно усердно бранящие философию, становятся рабами самых скверных вульгаризированных остатков самых скверных философских систем»<ref>«Архив», Ⅱ, стр. 37.</ref>.

«Как бы ни упирались естествоиспытатели, но ими управляют философы. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы ими управлял какой-нибудь скверный модный философ, или же они желают руководствоваться разновидностью теоретического мышления, основывающейся на знакомстве с историей мышления и его завоеваниями. Физика, берегись метафизики! Это совершенно верно, но в другом смысле.

Естествознание, довольствуясь отбросами старой метафизики, вслед за философией тянуло еще свое ''мнимое'' (курсив наш. — ''Н. К.'') существование. Лишь когда естествознание и история впитают в себя диалектику, лишь тогда весь фило[# 52]софский хлам — за исключением чистого учения о мышлении — станет излишним, растворится в положительной науке»<ref>«Архив», стр. 191.</ref>.

Отсюда прежде всего следует, что даже «философский хлам» оказывается не лишним до тех пор, пока естествознание и история, влача «мнимое» существование, не впитают в себя диалектику (к сведению наших естественников и идеологов, для которых очень часто «современное» естествознание уже не нуждается в «управлении» философов!).

В отношении истории общества усилиями Маркса, самого Энгельса и Ленина работа в основном сделана. Дело — за естествознанием. Затем и после того, как она будет хотя бы в такой же степени сделана для естествознания, наряду с положительной наукой останется «чистое учение о мышлении», т. е., как выяснено Энгельсам же в другом месте, диалектическая логика. И так как без мышления сами естествоиспытатели не могут двинуться ни на шаг, логические же категории мышления разрабатывает философия, то и в своей собственной сфере они не могут обойтись без помощи философии. Там, где они игнорируют философию, — они питаются самой скверной философией, подменяя вульгарным здравым смыслом капиталистической среды философское теоретическое мышление, основанное на знакомстве с его историей и его завоеваниями. С другой стороны, сама наука о мышлении может развиваться лишь поскольку она апеллирует к тому, что определяет формы мышления и его законы, его развитие, — к окружающей его и порождающей его материальной действительности, природе и истории. Так, метод, служа познанию реального мира, возвращается к самому себе, преодолевая свою ограниченность на основании нового опыта и новой практики<ref>Эта же, в основном, точка зрения развита одним из самых глубоких знатоков марксизма, ''Ант. Лабриола'': «Три афоризма исчерпывают мое credo: 1) идеал познания должен заключаться в уничтожении противоречия между наукой и философией; 2) наука в непрерывном процессе всего развития вширь и вглубь все более и более дифференцируется на отдельные отрасли знания, одновременно с чем все большее число ''методических и формальных'' (курсив наша. — Н. К.) выводов соединяются под общим именем философии; 3) эта разница между наукой и философией всегда будет существовать, ибо благодаря присущей человеческому уму самокритике наука никогда не перестанет развиваться» (''А. Лабриола'', Исторический материализм и философия, стр. 30). Т. е. и здесь за философией сохраняется роль метода, дающего критику ненаучного в науке.</ref>.

=== Ⅶ ===
[# 53] Но что же такое тогда сама методология, диалектическая логика, и каково отношение ее к действительности?

Положительная наука познает самое материальную действительность в ее закономерных связях, переходах и отношениях. Каковы же положительные задачи логики? Не является ли она формальным пособием нашего мышления, учением о формах его, независимым от заключенного в них содержания? Как относится она к тому, что мы называем мировоззрением?

Самый глубокий ответ на это мы получаем у Ленина в конспекте «Науки логики» Гегеля. Он отмечает гегелевское положение о том, что «неверно, что “Denkformen” (формы мышления) только “Mittel” (средство) “zum Gebrauch” (для употребления). Неверно также, что они äussere Formen (внешние формы), “Formen, die nur an dem Inhalt, nicht der Inhalt selbst seien” (формы, кои суть лишь формы на содержании, а не само содержание)». Ленин особо отмечает, что «Гегель требует логики, в коей формы были бы gehaltvolle Formen, формами живого, реального содержания, связанными неразрывно с содержанием»<ref>''Ленин''. Конспект «Науки логики» Гегеля, «Под знаменем марксизма» 1925 г., № 1–2, стр. 11.</ref>. Отсюда собственно определение: *«Логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития всех материальных, природных и духовных вещей, т. е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод '''истории''' (выделение Ленина. — ''Н. К.'') ''познания мира»''<ref>Там же, стр. 12. Стоит отметить, что у Гегеля обязанность этой истории выполняет «феноменология духа», являющаяся как бы преддверием к логике. У нас ее должна заменить ''материалистическая'' история науки и философии.</ref>.

Поэтому и в гегелевском определении логики, как «чистой науки, чистого ''знания в полном объеме своего раз[# 54]вития''» Ленин отмечает 1-ю строку, как ахинею, а 2-ю — как гениальную<ref>''Ленин'', Конспект «Науки логики» Гегеля, стр. 17.</ref>. Поэтому метод не может быть поколеблен отдельными выводами отдельной науки, и поэтому же он сам в себе заключает уже основу для цельного мировоззрения.

Здесь диалектика — «''живое'' многостороннее (при вечно, увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности с фф. (философской) системой, растущей в целое из каждого оттенка — вот неизмеримое богатое содержание по сравнению с “метафизическим” материализмом, основная ''беда'' (курсив Ленина. — ''Н. К.'') коего есть неумение применить диалектику к Bildertheorie (теории отражения), к процессу и развитию познания»<ref>''Ленин'', К вопросу о диалектике, цит. изд., стр. 17.</ref>.

«Снимая» в себе все эти системы, диалектика сама представляет собой единое, исторически развивающееся мировоззрение. Она неизбежно ведет к определенному мировоззрению, так как ее категории являются не пустыми мыслительными формами, ''а объективными формами'' отражения диалектики самой действительностью.

На примере Гегеля мы уже видели, как метод, требуя изучения конкретного, вел к материализму. По самой своей задаче — конкретного изучения ''самодвижения'' предмета — диалектика может быть плодотворной лишь тогда, когда она исходит не из абстрактного мышления, оторванного от предмета, а из самого исторически данного нам предмета, объекта нашего мышления и нашей деятельности. Гегель действительно познавал и предвосхищал будущее, ''лишь поскольку'' он бессознательно становился материалистом. Поскольку диалектический метод вращается лишь в сфере мышления, сам он становится чисто формальным, далеким от содержания, отвлеченным и бесплодным. Он требует материалистической точки зрения на мир. Маркс мог так плодотворно применить диалектику лишь потому, что он был материалистом.

Итак, прежде всего, читаем мы у Ленина же, «философия марксизма есть ''материализм''»<ref>''Ленин'', Соч., т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 55.</ref>. Этот диалектический [# 55] материализм есть цельное монистическое мировоззрение, охватывающее одинаково и природу и историю. Сам материализм, как и диалектика, отражая материальную действительность, имеет и методологический характер, поскольку он обосновывает монизм и материалистический метод в исследовании.

Так метод оказывается неразрывно связанным с определенным мировоззрением, и мировоззрение необходимо ведет к определенному методу.

Как метод переходит в теорию, систему, было показано еще у Гегеля в «Науке логики»: «Когда метод оплодотворяет конкретный материал, здесь впервые содержание познания, как таковое, входит в круг рассмотрения, так как оно теперь принадлежит методу, как выведенное из него (посредством его, сказал бы материалист. — ''Н. К.''). Самый метод расширяется через этот момент в систему»<ref>''Гегель'', Наука логики, Ⅱ, стр. 209.</ref>, т. е. метод превращается в теорию, в систему, когда соединяется с переработанным посредством его материалом, в единстве с ним. Но именно в силу этого своего происхождения такая теория не может быть чем-либо законченным, как на это претендовала идеалистическая система Гегеля. Она предполагает постоянную переработку самой себя на основе нового, переработанного методом содержания. Она не может быть философской системой в старом смысле этого слова, она может быть лишь диалектической системой науки, пронизанной единым мировоззрением, единым методом. Так разрешается проблема теории и метода, системы и метода в марксизме.

Но мы знаем, что метод есть нечто действенное, требующее не только теоретического, но и ''практического преодоления'' предмета. Отсюда марксизм оказывается не только мировоззрением, но и ''философией жизни'', философией культуры. Именно ''как философия жизни, как орудие действия — он революционен'', толкая к критике всего существующего. Во всем он заставляет искать его «отрицательную, движущую» сторону и служить росткам нового, заключенным подчас еще в старую оболочку. Именно поэтому так велико его ''воспитательное'' значение в [# 56] строительстве социализма. Указывая движущие силы действительности, он один позволяет безошибочно находить пути к ее изменению. Он не дает универсальных рецептов, он требует конкретного анализа, но в этом анализе он указывает, в ''каких формах'' совершается развитие предмета, ''как'' искать их движущие силы. Поэтому он по самой природе своей есть прежде всего ''метод познания нового''. Именно здесь ведь ахиллесова пята всякой механистической системы, с точки зрения которой, собственно говоря, нет места новому.

Эта действенная особенность марксистской философии, вытекающая из самой ее природы и ее происхождения, решительно отличает ее от всякой буржуазной философии. Может быть, наиболее точно задачи буржуазной философии в этом отношении выразил Бергсон. «Правило науки, установленное Бэконом, гласит: повиноваться, чтобы повелевать. Философия не повинуется и не повелевает: она старается симпатизировать»<ref>«Новые идеи в философии», Ⅰ, стр. 25.</ref>. Тем самым заветы Бэкона переходят к новому классу.

Сто лет назад Гегель писал, что «''для поучения'' тому, каким должен быть мир, философия, во всяком случае, приходит слишком поздно. Как ''мышление'' мира появляется она впервые в то время, когда действительность окончила уже процесс своего формирования и готова. Когда философия рисует свое серое по серому, тогда образ жизни уже стар, и серым по серому его можно не омолодить, а только познать; сова Минервы только тогда, когда пробиваются уже сумерки, начинает свой полет»<ref>''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S. 17.</ref>. При всем глубоком ''материалистическом'' понимании зависимости мышления от действительности, заключенном в этих словах, в них есть и ''созерцательная'' точка зрения на задачи познания и философии. Философия, конечно, всегда опаздывает ''поучать'' мир тому, чем он ''должен'' быть, независимо от действительности. Но она приходит ''как раз вовремя'', чтобы осознать нарождающуюся в недрах старого ''новую действительность''. В вечерней заре она находит прообраз зари утренней и освещает страждущему путнику дорогу от одной до [# 57] другой. Не серым по серому, а красным по черному должна рисовать она тогда, переходя в практику, в действие, точно так же, как молнии и алые зарницы освещают закат, ночь и восход.

Материализм и диалектический метод представляют собой величайшее орудие в борьбе пролетариата за коммунизм. Марксизм не рассматривает теорию ни как нечто слишком «возвышенное» для практики борьбы, настолько возвышенное, чтобы оно теряло всякий земной человеческий образ<ref>Ср. у ''Э. Бернштейна'': «Я не отрицатель теории, но именно потому, что я ее высоко ценю, я полагаю, что ей не место в программе боевой партии».</ref>, ни как нечто такое, что само падает в рот, как галушки гоголевскому герою. Усвоение метода требует упорного труда и борьбы за него со всеми и всяческими вульгаризациями и искажениями.

Метод представляет собой ''важнейшее'' из духовного наследства основоположников марксизма. В определяющих методологию нашей борьбы — самом глубоком из всего того, что было сказано о нашей революции — заметках по поводу записок Н. Суханова Ленин писал о мелкобуржуазных демократах:

«Они все называют себя марксистами, но понимают марксизм до невозможной степени педантски. ''Решающего в марксизме они совершенно не поняли: именно его революционной диалектики''» (курсив наш. — ''Н. К.'')<ref>''Ленин'', Соч., т. XⅧ, ч. 2, стр. 109.</ref>.

Тем самым ''борьба за диалектику является и политической задачей эпохи''. Маркс анализировал классический капитализм и классовую борьбу периода формирования рабочего движения. Именно метод его позволяет нам теперь в духе марксизма анализировать ''то новое'', что появилось с тех пор во всемирной истории. Этот анализ и составляет задачу ленинизма. В ленинизме диалектика достигает высшего своего развития, проверяясь на опыте десятков и сотен миллионов. Здесь изучение, укрепление и развитие диалектического метода — и теоретическая, и практическая, и политическая задача. Недаром именно на нее все время [# 58] обращал внимание Ленин, ее противопоставлял мелкобуржуазным демократам, ее конкретный диалектический анализ выдвигал против абстрактных схем и забвения всесторонних отношений и противоречий. Диалектическое понимание — вот то, что нужно нам в нашем противоречивом развитии к социализму, в строительстве социализма, изучение и развитие чего — подлинная задача марксистской философии, философии ленинизма.

=== Примечания ===

ЗМД 002 Карев Н. А. Проблема философии в марксизме

2026-05-14T18:27:14Z

Prienzipcenreiter01: /* Ⅶ */ Вставил примечания в разделе

title: Проблема философии в марксизме
subtitle:
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Проблема философии в марксизме<ref>«Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.</ref> ==

==== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58 ====
<blockquote>[# 11] Когда массы переваривают новый и невиданно богатый опыт непосредственно-революционной борьбы, тогда теоретическая борьба за революционное мировоззрение, т. е. за революционный марксизм, становится лозунгом дня. (Н. Ленин, т. Ⅺ, ч. 1, стр. 173–174.)</blockquote>

=== Ⅰ ===
Что такое философия? Каков ее предмет? В классический период развития философии больше философствовали, чем рассуждали о ее предмете. В наше время больше рассуждают о ее предмете, нежели философствуют. Не свидетельствует ли это само по себе о закате философии? Тоска по предмету начинается обычно тогда, когда сам предмет в значительной степени принадлежит уже прошлому. Не потому ли так много говорят в наше время о том, что такое философия, что ее предмет канул уже в Лету времени? И не потому ли последние десятилетия так много истории философии, что она сама принадлежит уже только истории и на долю некогда державной, ныне же бессильной старухи остается жить одними воспоминаниями?

Чтобы ответить на это, нужно разобрать проблему философии в ее происхождении и развитии. Чтобы ответить на это с точки зрения марксизма, надо изучить прежде всего постановку проблемы в становлении самого марксизма.

В задачи этой работы не входит рассмотрение всей относящейся к вопросу литературы. Цель ее — представить воззрения учителей марксизма на предмет философии в их внутренней связи и единстве и определить вместе с тем значение философии для практики пролетариата.

[# 12] Исходным пунктом индивидуального развития Маркса и Энгельса и, вместе с тем, логическим исходным пунктом развития самой системы марксизма была диалектическая философия Гегеля. Система же Гегеля была завершением классического идеализма, а вместе с тем и классической философии вообще. Подлинной действительностью обладает вовсе не всякое наличное бытие, а лишь то, в котором заключено зерно будущего. И точно так же, как трупные черви, порождаемые разлагающимся человеческим телом, не являются его подлинными наследниками, так и послегегелевская буржуазная философия, питаясь тем, что было тленного в классическом идеализме, существовала, не существуя для исторического развития. То, чем проявляла она себя в жизни, сводилось лишь к тому, чтобы тормозить это развитие.

Классическая философия, даже идеалистическая, развивалась в неразрывной связи с научным знанием. Достаточно назвать имена Декарта, Гоббса, Спинозы, Лейбница, Канта. Известна оценка Энгельсом великих натурфилософов и идеалистов типа Гегеля, которые в своем «философствовании» умели предвосхищать крупнейшие завоевания науки и достигать своим синтезом даже в ее специальных областях «больше, чем все материалистические болваны, вместе взятые»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.</ref> (сильное выражение, в котором, бесспорно, Энгельс имел в виду ограниченный ''додиалектический'' материализм). Наоборот, за послегегелевской буржуазной философией не числится в этом отношении никаких заслуг. Недаром так пренебрежительно относились к ней и Маркс и Энгельс, приводя тем самым в раж всех современных нам реформистов — кантианцев и агностиков, полагающих, что в своем изъеденном молью тряпье они открывают нечто новое. В познании природы и истории современная буржуазная философия бесплодна, как посвященная богу монахиня. Задача ее сводится больше к тому, чтобы отыскивать границы познания, чем к тому, чтобы развивать его дальше. Мир, в котором она витает, — это призрачный мир отвлеченных от всего конкретного понятий и мертвых схем, которые уно[# 13]сятся тем выше, чем менее в них бьется пульс жизни. Если раньше философы обосновывали необходимость истины, то сейчас патентованная философия буржуазии ставит своей целью скорее обосновать необходимость заблуждения. Единственная наука, с которой непосредственно связывала себя буржуазная философия последних десятилетий, — психология — именно потому и оставалась до последнего времени в младенческом состоянии, что ее разрабатывали философы. И там, где они и ухитрялись сделать шаг вперед, — делали они его только вопреки себе. Являясь идеологией загнивающего класса, и из прошлого современная философия извлекала на вольный свет либо наиболее реакционных философов типа епископа Беркли и иллюзиониста Юма, либо произвольно разрывала классиков на части, отбрасывая живую душу учения, двигавшую его вперед, и опираясь на его мертвый скелет. Таковы современные гегельянцы, либо усваивающие ''систему'' Гегеля и отбрасывающие его ''метод,'' либо самый метод понимающие как мертвую схему, а не как орудие изучения и изменения действительности.

Философия Гегеля радикально отличалась по самой своей задаче от этих живых мертвецов. По определению Гегеля, философия — это эпоха, схваченная в мысли. «Познавать ''то, что есть,'' — такова задача философии. Что касается индивидов, то во всяком случае каждый из них является ''сыном своего времени;'' такова же и философия, ''постигающая свою эпоху в мыслях''»<ref>*G. W. F. Hegel*, Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.</ref>. Таким образом, Гегель хотел быть философом своей эпохи. Правда, он был по преимуществу философом того, что уже ''стало'' в его эпоху, — консервативной стороны действительности. Он, филистер и прусский чиновник, боялся того, что ''становилось в ней,'' хотя и понимал, по его же словам, что «мировой дух» скомандовал уже ''«массам вперед»''. Однако вслед за Герценом мы смело можем сказать в его оправдание, что «никто не может стать настолько выше своего века, чтобы совершенно выйти из него, и если современное (40-х гг.!) поколение начинает проще говорить, и рука его смелее открывает покрывало Изиды, то это именно [# 14] потому, что гегелева точка зрения у него вперед шла, была побеждена для него». «Гегель видел, что многим из общепринятого надо пожертвовать; ему жаль было разить; но, c другой стороны, он не мог не высказать того, что был призван высказать. Гегель часто, выведя начало, боится признаться во всех следствиях его и ищет не ''простого'', естественного, само собой вытекающего результата, но еще — чтоб он был в ладу с существующим»<ref>А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.</ref>. Развитие делалось сложнее, ясность затемнялась, но решительный шаг был сделан. Из мира абстрактного долга (Кант) и из мира безграничной фантазии (Шеллинг) философия переселилась в суровый и трезвый мир действительности. Тем самым она была поставлена к ней на службу. Следующий шаг заключался в том, чтобы от преклонения перед действительностью перейти к преодолению ее. Но для этого шага надо было самую действительность понять до конца, во всей ее конкретности. Гегель был идеалистом, и его система была еще слишком отвлеченна для этого. Но «извне система казалась неуязвимой — и это действительно было так. Лишь ''изнутри'' могла она быть взорвана, и лишь теми, кто сами были гегельянцами»<ref>*К. Маркс и Ф. Энгельс*. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса.</ref>. Так появились младо-гегельянцы и Фейербах. Историческая необходимость этого развития от Канта к Фейербаху заключалась в переходе немецкой буржуазии от туманных надежд на переворот в теории и пресмыкания на практике перед абсолютизмом (Кант), — к непосредственной борьбе за «французскую» революцию на немецкой почве.

Как известно, основным противоречием в гегелевской философии, приведшим к ее крушению, было противоречие метода и системы. Система, в ложе которой должна была успокоиться наличная действительность, необходимость которой, казалось, Гегель обосновал так, что, по словам Гайма, само прусское государство как будто чувствовало себя прочнее от того, что философ признал его разумность, неизбежно приходила в столкновение с методом, провозглашавшим изменение — высшим законом жизни. Система Гегеля была величественнейшим синтезом всего современного ему знания и предшествующей двух[# 15]тысячелетней истории философской мысли. Однако, так как задачей этого синтеза у Гегеля было ''обосновать существующее'' государство и союз с существующей религией, материальная же действительность вела к их подрыву, то, естественно, синтез мог быть осуществлен лишь в отвлеченной сфере мышления. Можно сказать, что гегелевский метод относился к гегелевской системе так же, как его гениальная теория гражданского общества — к идеалистической теории государства. Но для того, чтобы обосновать действительность, надо было понять ее в ее ''необходимом'' возникновении — переходе от прошлого к настоящему. Этому должен был служить метод, который признавал результат лишь тогда, когда показан путь его возникновения. Но то, что сегодня является настоящим, само обречено на смерть всепожирающим временем. Так, метод требовал, чтобы не только действительное было признано разумным, т. е. закономерным и необходимым, но чтобы и то, что мы признаем разумным, т. е. необходимо следующим из существующего, чтобы и оно осуществилось в действительности. Тем самым метод становился революционным. Но логикой своего развития он, таким образом, не только отрицал существующее и признавал его достойным гибели, но и само существующее в силу этого вынужден был признавать не в его отвлеченном, а в его материальном бытии. Этот внутренний процесс разложения гегелевской школы и перехода ее к материализму в результате противоречия между методом и системой очень хорошо рисует М. Каринский. Задачей Гегеля было обосновать действительность, «царство духа» во всей его конкретности. Но «если дух есть высшая дефиниция (определение) абсолютного, то абсолютная идея в ее логическом бытии не заключает в себе ''всей'' истины, и не содержание логики, а содержание философии духа должно получить право называться всецело истиной. Последовательность системы, таким образом, неминуемо влекла к отрицанию притязаний логики, к признанию логической абсолютной идеи простым моментом действительности. Центр тяжести должен был быть перенесен на природу и дух. Но господство абстрактного еще не прекращалось от того, что центр тяжести из логических понятий был перенесен на понятия природы и духа. Если серьезно [# 16] отнестись к положению, что истина абстрактного заключается в конкретном, — положение, которое необходимо предполагалось диалектическим методом и которое вело к отрицанию притязаний логики, — то это уже само по себе было достаточным побуждением ставить истину бытия не в общем, не в понятии, а в бытии отдельном, в особях, а потому признать то понятие наиполнейшим выражением сущности вещей, которое указывает на эту определенность, индивидуальность сущего. Как скоро теперь критика признала идею бытием недостаточно конкретным для того, чтобы она могла быть действительной сущностью бытия, как скоро требовалось во имя последовательности системы, чтобы истина была перенесена на дальнейшие моменты идеи, как скоро, наконец, природа в смысле совокупности материальных чувственно-постигаемых вещей признана была за истинно сущее, то дух, вытекающий из природы, природу имевший своим предположением, должен был оказаться простым продуктом материи, процессом, которого истинною субстанцией была материя. Отсюда понятно, как гегелевская философия могла быть превращена Фейербахом в материалистическую систему и материализм признан им ее последовательным выводом»<ref>*М. Каринский*, Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.</ref>. По определению Энгельса и Ленина, гегелевская философия была материализмом, поставленным на голову<ref>См. Конспект «Науки логики» *В. И. Ленина*, «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.</ref>. В конспекте гегелевской «Науки логики» Ленин пишет: «Объективный (и еще более абсолютный) идеализм зигзагом (— кувырком) подошел ''вплотную'' к материализму, частью даже превратился в него». «Итог, резюме, последнее слово и суть логики есть диалектический метод. Это крайне замечательно. И еще одно: в этом ''самом идеалистическом'' произведении Гегеля ''всего меньше'' идеализма, ''всего больше'' материализма. “Противоречиво”, но факт».

Таким образом, у Фейербаха, как и у Гегеля, задача философии «есть познание того, ''что есть''. Так мыслить, так познавать вещи и существа, ''как они есть'', — это выс[# 17]ший закон, высшая задача философии»<ref>*Л. Фейербах*, Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.</ref>. Но то, что есть, понимается Фейербахом уже глубже, чем у Гегеля, — как, в основе своей, процесс вечно развивающейся материи. Однако и здесь познание носит все еще прежний, созерцательный характер. Целью Фейербаха не является, как у Гегеля, оправдать действительность. Он стремится понять ее и ''объяснить'' ее из движения материальной и светской (в отношении религии) основы. Это — необходимый шаг после Гегеля. Но Фейербах не рассматривает еще само познающее человечество как составную движущуюся и изменяющуюся часть этой действительности. Природа для него — отвлеченно противостоящая человеку природа, не объект его труда и промышленности; общество для него — не менее отвлеченный человеческий род, непонятый еще в его собственном изменении и развитии. Возвыситься над этой точкой зрения можно было, лишь разоблачив тайну буржуазного «гражданского общества» и открыв позади его действительное единство человечества в его трудовой практике. В силу этого и диалектический метод, показывающий законы ''изменения'' предмета, перехода его в нечто новое, а не только объяснения или сведения его к чему-либо более первичному, применялся, но не разрабатывался Фейербахом. Осознать вновь роль метода, но на службе уже не отвлеченным понятиям, а материальной действительности, было задачей третьего шага вперед в этом развитии. Этот шаг и сделал Маркс. Для нас важно здесь прежде всего воспроизвести смысл его тезисов о Фейербахе.

=== Ⅱ ===
«Старо-гегельянцы ''понимали'' все, если только это все можно было свести к какой-нибудь гегелевской логической категории. Младо-гегельянцы ''критиковали'' все, подсовывая повсюду религиозные представления или объявляя все теологическим. Младо-гегельянцы сходятся со старо-гегельянцами в вере в господство в существующем мире религии, понятий Всеобщего. Но только одни борются с этим господством как с [# 18] узурпацией, в то время как другие приветствуют его как законную вещь», — писали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.</ref>.

Фейербах сделал следующий шаг вперед, поставив своей задачей ''объяснить'' теологию из ее светской основы. Но самую светскую основу, человеческое общество, род, он понимал еще отвлеченно. Он не замечал того, что «окружающий его чувственный мир не есть вовсе какая-то непосредственная, от века данная, всегда самой себе равная вещь, а продукт промышленности и общественного состояния, продукт в том смысле, что он является в каждую историческую эпоху результатом деятельности целого ряда поколений, из которых каждое стоит на плечах предшествующего ему поколения, развивая промышленность и его способ сношений<ref>В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.</ref> и видоизменяя, в зависимости от изменившихся потребностей, его социальный строй»<ref>Там же, стр. 217.</ref>. Зародыши этой точки зрения были у Маркса уже в «Святом семействе», когда, стоя в основном всецело еще на точке зрения Фейербаха, он спрашивал: «Думает ли критическая критика, что она может пойти дальше первых начатков в познании исторической действительности, пока она исключает из исторического движения теоретическое и практическое воздействие человека на природу — естествознание и промышленность? Или она думает, что она действительно поняла какую-нибудь эпоху, не изучив, например, промышленность этой эпохи, непосредственный способ производства жизни?» Впрочем, можно сказать, что и в исходном пункте марксова точка зрения была выше фейербаховской и заключала в себе залог дальнейшего развития, поскольку он еще в письме к Руге от 18 марта 1843 г. писал, что с его точки зрения «афоризмы Фейербаха страдают в том отношении, что он слишком много напирает на природу и слишком мало на политику. Между тем, это — единственный союз, благодаря кото[# 19]рому теперешняя философия может стать идейной»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.</ref>. То, что было слабой стороной Фейербаха, было сильной стороной Маркса, и как раз это обусловило различие их судьбы. Фейербах был «Брукбергским отшельником», Маркс же был редактором «Рейнской газеты».

Итак, Фейербах исходил «из факта религиозного самоотчуждения, из удвоения мира в религиозный и светский». Его задача состояла в том, чтобы «свести религиозный мир к его светской основе» (4-й тезис Маркса о Фейербахе). Но на этом не могла закончиться ''ни теоретическая, ни практическая критика'' религии. Само объяснение не может быть закончено до тех пор, пока не показано, почему же эта светская основа отделяет от себя самой и водворяет как самостоятельное царство в облаках превратный религиозный мир. Объяснить это можно было только тогда, когда сама светская основа была понята не как нечто отвлеченное, равное самому себе, а как самоотчужденный и противоречивый ''продукт истории''. В таком случае и критика религии, противоречия в мыслях, может иметь успех лишь тогда, когда она сопровождается критикой политики, противоречия в действительности, в порождающей религию основе. Следовательно, например, после того как земная семья раскрыта, как тайна святого семейства, первая должна быть еще «теоретически и практически разрушена»<ref>Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.</ref>. Тем самым утверждается единство теории и практики, теория переходит в практику. Витающая вне практики теория объявляется непоследовательной и иллюзорной. Целью «Немецкой идеологии» было «вести ''философскую'' (курсив наш. — ''Н. К.'') борьбу с тенью действительности, которая так нравится мечтательному и сонливому немецкому народу, компрометировать и дискредитировать ее».

[# 20] «Один простак однажды вообразил себе, что люди тонут в воде только потому, что над ними властвует мысль о тяжести. Если бы они вышибли это представление из своей головы, объявив его суеверным, религиозным, то они избавились бы навсегда от риска потонуть. Всю жизнь свою боролся он против иллюзии тяжести, о вредных следствиях которой ему всякая статистика приносила все новые и многочисленные доказательства. Этот бравый человек являет собою тип нового немецкого революционного философа»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 211.</ref>. Спасти же людей от воды можно было лишь основанной на знании законов воды и тяжести промышленностью, практикой. Это было ''философской'' борьбой, так как было необходимым выводом из внутренней логики всего предшествующего ''философского'' развития (бывшего в свою очередь, конечно, производной классовой борьбы. Нас везде здесь интересует именно эта логика развития. Обусловленность ее социальными причинами должна составить предмет особой работы).

Но что должно было быть объектом этой практики? С одной стороны — природа, с другой — само человеческое общество; с одной стороны — «обработка людьми природы», с другой — «обработка людей людьми»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 224.</ref>. Это уже не отвлеченное единство теории и практики, которое было провозглашено еще Гегелем, а единство в практике преобразования материальной действительности, в «предметной деятельности» человека. Здесь должен доказать человек истину своего мышления, показать, что не в заоблачном мире отвлеченных понятий и религиозных представлений, как у Гегеля и гегельянцев, а в ''посюстороннем'' мире материальной действительности человеческое познание имеет силу над вещами, так как позволяет их преобразовать<ref>Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!</ref>. Таким образом, вот каков смысл знаменитого [# 21] одиннадцатого тезиса, что «философы лишь различным образом ''объясняли'' мир, но дело заключается в том, чтобы ''изменить'' его». Это была ''философская'' критика предшествующей философии, ее логическое завершение. Отныне всякая ''подлинная'' философия должна была слиться с практической революционной деятельностью. Что же было тем, что ''сохранялось'' в этом переходе к жизни от старой философии? Этим перешедшим в революционную практику наследником классической философии был ''метод''.

Только материализм (и до Маркса) в основном верно представлял себе картину мира, понимая его как бесконечный процесс вечно развивающейся природы, понимая человека как составную часть этого процесса. Но при этом — отношение к миру у этого материализма было чисто созерцательным. Действительность представлялась как противостоящий человечеству объект, а не как предмет его преобразующей деятельности, «не в форме практики, не субъективно», — одним словом, не как предмет исторически-преобразующей деятельности людей<ref>Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!</ref>.

Эту субъективную, действенную сторону развивал идеализм, и в этом его великая историческая заслуга. Но само действие им понималось отвлеченно. Это была отвлеченная деятельность в мире понятий — отвлеченного человеческого сознания. [# 22] Пока она оторвана от предметной деятельности, материальной практики, она не может иметь никакой цены. Сама по себе система понятий в идеализме была обречена на слом. ''Но метод ее развития, а именно в нем ведь была действенная сторона'', был жемчужиной идеализма и в ''преобразованном виде'' должен был стать неразрывной составной частью революционной практики.

Именно поэтому, чем более Маркс погружался в изучение конкретного материала, чем более посвящал он себя изучению революционной практики, — тем большее значение для него приобретал метод, и тем более насущным для него было развить материалистически понятую гегелевскую диалектику. Недаром в письме к Энгельсу от 14 января 1858 г. он пишет о том, что значительную службу ему в критике учения о прибыли оказало перелистывание «Логики» Гегеля. Он ставит своей задачей в соответствующее для такой работы время «сделать доступным общему человеческому рассудку то разумное в методе, что Гегель открыл и вместе с тем затемнил»<ref>Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.</ref>.

Наконец, в известном предисловии ко второму изданию «Капитала» он объявляет себя учеником Гегеля, вопреки немецким филистерам, третировавшим великого философа, как мертвую собаку. Он указывает там, что Гегель дал почти исчерпывающий анализ диалектических категорий, который, однако, у него прикрыт мистической оболочкой и должен быть поэтому поставлен с головы на ноги. Таким образом, начиная с освобождения от влияния Фейербаха, с того времени, как Маркс окончательно стал марксистом, — мысль о решающем значении метода одинаково проходит красной нитью через все его произведения. То же самое можно сказать, как мы увидим далее, и об Энгельсе. Какова же в этом случае роль философии, и что под ней понимают в зрелый период своего развития учителя диалектического материализма?

Как мы видели, метод у них приобретает все большее значение именно потому, что задачей философии признается переход от объяснения к изменению мира, от абстракции [# 23] к жизни, от отвлеченной теории к служению революционной практике. Теоретическая критика должна стать практической критикой, революционным преобразованием наличной действительности, порождающей превратный мир религии и метафизики. Критика религии таким образом есть «в зародыше критика той юдоли плача, ''священным ореолом который'' является религия». «Критика сорвала воображаемые цветы с цепей не затем, чтобы человек носил трезвые, безнадежные цепи, а затем, чтобы он сбросил цепи и срывал живые цветы. Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, ''критика религии — в критику права, критика теологии — в критику политики''»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.</ref>. Но, как мы уже видели ранее, критика может быть признана лишь тогда завершенной, когда приводит и к практическому преодолению той действительности, духовным ароматом которой является критикуемое. Немецкая философия подвергла критике современность, тем самым предвосхищая ее будущую историю в мышлении. «Мы — ''философские'' современники действительности, — писал Маркс все в том же “Введении к критике философии права Гегеля”, — не будучи ее ''историческими'' современниками. Немецкая философия — идеальное продолжение немецкой истории»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.</ref>. Существовавшая налицо немецкая современность отставала от тех «''действительных зародышей жизни''», которые были уже осознаны немецкой философией. Переводя это на более современный язык — немецкая полуфеодальная современность отставала от зародышей буржуазного «гражданского общества», уже развивавшегося в ней, уже осуществившегося во Франции и уже осознанного в философии. Поэтому нельзя было упразднить ''эту'' философию, не превратив ее в действительность, и нельзя было превратить эту философию в действительность, не упразднив ее. При всей своей критичности тогдашняя крайняя философия сама принадлежала современному ей миру и была не чем иным, как его мысленным завершением. Поэтому переход на высшую точку зрения должен был быть связан не только с отрицанием врагов философии, но и с отри[# 24]цанием ее самой как унаследованной от старого мира. Эта «философская критика философии» ставила таким образом вопрос о том, «не может ли Германия достигнуть практики а̀ la hauteur de principes, т. е. ''революции'', которая бы подняла ее не только до ''официального уровня'' передовых народов, но и на ''человеческую высоту'', которая будет ближайшим будущим этих народов»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.</ref>?

Если «точка зрения старого материализма есть гражданское общество, точка зрения нового материализма есть человеческое общество или человечество» (10-й тезис о Фейербахе), Таким образом, между «практическим материалистом» и «коммунистом» ставится знак равенства<ref>«Архив», Ⅰ. стр. 217.</ref>. ''Последним словом этой критики философии оказывается коммунизм.'' Но для того чтобы «человеческое общество» стало действительностью, необходимо, чтобы в самой действительности были найдены силы, его реализующие. «Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.</ref>. Но «недостаточно, чтобы мысль стремилась к превращению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли»<ref>Там же, стр. 375.</ref>. Метод требовал, чтобы ''для отрицания'' существующей действительности ''в ней самой'' был найден, таким образом, такой класс, ''который сам по своему положению был бы всесторонним отрицанием существующего строя''. Таким классом был пролетариат, ибо «возвещая разложение прежнего миропорядка, пролетариат высказывает лишь тайну своего собственного бытия, ибо он — фактическое разложение этого миропорядка. Требуя ''отрицания частной собственности'', пролетариат лишь возводит в принцип общества то, что общество возвело в его принцип». «Он — пример класса, связанного радикальными цепями, класса гражданского общества, который не представляет собой никакого класса гражданского [# 25] общества; сословия, которое являет собой разложение всех сословий; сферы, которая имеет универсальный характер вследствие ее универсальных страданий и не притязает ''ни на какое особое право'', ибо над ней совершается не какая-нибудь особая ''несправедливость, а несправедливость вообще''; которая не может уже ссылаться на ''историческое'', а еще лишь на ''человеческое'' право; которая находится не в каком-нибудь одностороннем противоречии с результатами немецкого государственного строя, а во всестороннем противоречии с основами этого строя, наконец, сфера, которая не может себя эмансипировать, не эмансипировав себя от всех других сфер общества и вместе с тем все другие сферы общества; которая, одним словом, представляет ''полную потерю'' человека и, следовательно, может себя обрести лишь ''полным новым возрождением человека''»<ref>Там же, стр. 379–380.</ref>. Таков ''логический'' путь к «философскому коммунизму» Маркса и Энгельса. Дальнейшим шагом вперед должно было быть ''изучение конкретных условий этой эмансипации'', составившее дело жизни Маркса и Энгельса, научный коммунизм. Из вновь изданных Институтом Маркса и Энгельса материалов, собранных во Ⅱ томе «Собрания сочинений», мы знаем, что Энгельс шел тем же путем от философии Гегеля к коммунизму, причем последнего он достиг еще раньше Маркса. Он особо отмечает, что «коммунизм был столь ''необходимым'' последствием младо-гегельянской ''философии'' (последний курсив наш. — ''Н. К.''), что никакая оппозиция его не могла задушить»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Мы еще раз подчеркиваем, что имеем в виду всюду здесь только логическую цепь мыслей. В другой связи обязательно было бы показать, что она сама ''является производной от практических, политических и социальных проблем, встававших в это время перед Марксом и Энгельсом и толкавших их именно на этот путь'', заставлявших их мысль последовательно и до конца развивать свои теоретические воззрения. Нам важно сейчас [# 26] показать лишь, что Энгельс вправе был с гордостью писать еще в ноябре 1843 г. то, что он впоследствии повторил в «Л. Фейербахе»: «Наша партия должна доказать, что если не хотят, чтобы все философские изыскания немцев от Канта до Гегеля остались бесплодными или даже хуже, чем бесплодными, то их завершением может быть только коммунизм, что немцы должны либо отречься от своих великих философов, составлявших их национальную гордость, либо признать коммунизм»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Как мы знаем, официальная Германия выбрала первое, всемирный же пролетариат оказался осуществителем второго. Коммунисты были и до Маркса. Современником цитированных строк был и мелкобуржуазный коммунизм Вейтлинга. То, что ставило на целую голову выше его «''философский''» коммунизм Маркса, было именно его происхождение, его ''метод'', приведший учителей марксизма к самому последовательно-революционному классу, к воплощенному отрицанию буржуазного общества, — к рабочему классу как борцу за ''социалистическую революцию''. Недаром ведь именно диалектический метод заслужил такую ненависть Э. Бернштейна<ref>И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.</ref>!

Подведем итоги. Таким образом, коммунизм был логическим завершением всего предшествующего философского развития Маркса и Энгельса; он и несущий его на своем знамени пролетариат были подлинными наследниками классической философии. Тем, что составляло движущую силу всего этого развития — от Гегеля к коммунизму Маркса и Энгельса, — был диалектический метод. Он ''сохранялся'' в этом развитии, все более и более усиливаясь в своем значении по пути к революционной практике. Все, что говорят Маркс и Энгельс в этой связи об упразднении и отрицании философии как таковой, касается философии как идеологии официальной современности, философии идеалистических систем, созерцательного материализма и ''отвлеченной'' критики существующего, не сходившей с его собственной почвы, одним словом, философии, не пришедшей к революционной практике, не ставшей коммуни[# 27]стической. Но какое изменение по самой своей форме претерпевает философия как таковая после того, как она подвергнута отрицанию во всех унаследованных ее формах, после того, как она перешла в революционную практику, в коммунизм<ref>Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).</ref>? Ответить на этот вопрос — значит разобрать взгляды Маркса и Энгельса на проблему философии ''в зрелом'' периоде их жизни. Перейдем к этой задаче.

=== Ⅲ ===
Итак, смысл всего изложенного движения философии в становлении марксизма заключается ''в переходе от идеалистической системы благодаря методу к революционной практике, к коммунизму''. Естественно, что в результате этого перехода должно было измениться не только конкретное содержание философии, но и самая ее форма. Нельзя вообще представлять себе философию как нечто совершенно неизменное не только по своему содержанию, но и по своей форме на протяжении 2 <math>1/2</math> -тысячелетней истории ее существования. Конечно, предмет ее оставался неизменным, поскольку вообще самый объект человеческого познания — окружающий его мир, бытие и мышление, — постоянно существует. Она всегда познавала «то, что есть». Но формы и задачи философии беспрерывно менялись. В попытках дать определение философии, годное на все времена, сказывается все тот же ''метафизический'' образ мышления. Поэтому же так бесплодны оказываются все попытки буржуазной философии подогнать под одну какую-нибудь формулу все многообразие исторически данных философских систем. Философия развивалась в неразрывной связи с наукой и — на первых порах — с религией, существенно изменяя на каждой новой ступени развития свое содержание и свои формы<ref>''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.</ref>.

[# 28] Золотое детство новейшей философии проходило под безоблачным небом Греции. Вначале это было ничем не омраченным господством наивно-материалистической точки зрения еще только едва-едва становившегося на ноги человеческого мышления, у которого только еще прорезывались зубы критики. Вместе с тем это было господство стихийно-диалектической точки зрения, воспринимавшей мир во всей его противоречивой непосредственности.

Такова была точка зрения Гераклита.

Первый серьезный удар этому мировоззрению был нанесен элеатами. Однако, как правильно указал на это А. М. Деборин, было бы совершенно неверно и их и всех следовавших за ними философов до Платона рассматривать как идеалистов. Если идеалисты из недостоверности знания, даваемого нашими ощущениями, выводили недоказуемость существования или непознаваемость материи, то Парменид, наоборот, из признания иллюзорности чувственного знания выводил его недостаточность и истинность чистого мышления о материальном мире. Лед наивной точки зрения был сломан, но система оставалась материалистической. Как раз у Парменида впервые материя осознается не в том или ином ее отдельном, конкретном образе (воды, воздуха, огня и т. д.), а как материя в современном смысле слова, как вне нас находящаяся ''единая'' реальность. В противовес аристократической философии Гераклита, возводившей войну в высший принцип всего существующего, демократическая философия элеатов утверждала ''единство целого'' и диалектически его доказывала. Недостаточность этой диалектики у Парменида и Зенона заключалась в том, что они не умели перейти от целого к части, от единого ко многому, от субстанции к ее отдельному проявлению; Отсюда с необходимостью вытекал следующий шаг вперед у Демокрита, оделившего парменидовским бытием не макрокосм, весь мир материи, а микрокосм, атом. Этот переход в значительной степени аналогичен переходу от Спинозы [# 29] к Лейбницу и к французскому материализму в новой философии.

На всем протяжении этого развития ''философия тождественна научному знанию. Различие'' между, философией и наукой впервые возникает вместе с появлением идеализма. Идеализм представляет собой в истории человеческой мысли сравнительно очень поздний продукт высоко-дифференцированного классового общества и классовой борьбы. Он представляет собой тень заката греческого общества. Впервые зародыши идеализма появляются в аристократических сектах пифагорейцев. Любопытно, что появление его связано с развитием математической точки зрения. Недаром порога школы Платона не должен был переступать никто, не знающий математики. В отвлеченных от всего качественного и конкретного математических понятиях мысль тренировалась к восприятию абстрактной идеалистической философии. Платон — автор реакционной аристократической утопии — был ее основоположником.

У него впервые собственно философия — диалектика — отделяется от физики и этики<ref>Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.</ref>. Как известно, платоновская физика не стояла на уровне современности и сводилась скорее всего к мифологии. Выделение диалектики как особой науки определялось тем, что в ее задачи входило преодоление чувственного мира и обоснование высшего мира идей. В этом заключалась и ''положительная'' сторона, поскольку тем самым мысль сосредоточивалась на умении ''оперировать понятиями'' и изучала формы диалектического мышления. Именно это, как известно, и составило наследство идеализма, в то время как развитие ''конкретного, эмпирического знания'' шло все время ''помимо его и вопреки ему''.

Таким образом, уже у Платона задача философии ограничивалась, возвышаясь над конкретными знаниями о материальном мире в особую науку о принципах сущего. Само сущее при этом понималось идеалистически. Однако, поскольку идеализм здесь — ''объективный'' идеализм, диалектика имеет и методологическое значение в познании действительности, хотя бы и поста[# 30]вленной на голову. Еще у Аристотеля логика носит не формальный характер, а является наукой о действительных формах и отношениях мира.

Если ранняя материалистическая философия греков развивалась все время по линии освобождения от религиозных представлений и предрассудков, достигнув в Демокрите высшего пункта своего развития, то и в пифагорейских сектах, и в школе Платона, у самых своих истоков, идеализм был неразрывно связан с религией. Средневековье продолжало ту же линию развития, доведя ее до логического конца, наделив истинным бытием только бога, а философию превратив в вассала теологии.

Философия нового класса — буржуазии, — выдвинутого ростом промышленности и торговли, естественно, должна была стать отрицанием феодальной идеологии. И чем более самостоятельной становилась буржуазия по отношению к феодализму и абсолютизму, — тем решительнее был разрыв между философией и религией. По своим задачам философия в этот период как бы возвращается к исходному пункту своего развития. Недаром в Англии еще в новое время естествознание причислялось к философии, и Ньютон писал «Математические принципы естественной философии». И у Декарта, и у Лейбница, и у Гоббса философская система включала в себя то, что ныне называется теоретическим естествознанием<ref>Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.</ref>. Философия была призвана дать, с одной стороны, рациональное обоснование изучению материи, защитить ее права против теологии, с другой — дать «ясный и отчетливый» метод познания не только в своей области, но и во всей сфере научного знания. Наконец, опираясь на все это, она должна была дать ''картину мира'', «систему природы». Весь этот период философия и наука находились в неразрывной связи, взаимно оплодотворяя друг друга. Философия Декарта неразрывно связана с вихревой теорией материи, а лейбницевская монадология с дифференциальным исчислением. Однако сама задача находилась в противо[# 31]речии с теми средствами, какие были налицо для ее решения. Научное познание природы только делало еще первые свои шаги. После тех начатков естествознания, которые были у Аристотеля, греков александрийской эпохи и арабов, настоящее естествознание возникает только со второй половины ⅩⅤ в. Основным условием его дальнейшего прогресса, как отмечает Энгельс, было «разложение природы на ее составные части, выделение различных естественных процессов и предметов в определенные классы, внутреннее исследование органических тел в их разнообразных анатомических формах». Без этого исследования было невозможно никакое дальнейшее движение вперед, но оно же оставляло и наследство «привычку рассматривать вещи и процессы природы обособленно, вне их великой общей связи — не в их движении, а в покое, не как по существу изменчивые, а как постоянные, не в процессе их жизни, а в состоянии их смерти».

«Перенесенное затем Бэконом и Локком из области естествознания в философию, это воззрение на вещи привело к специфической ограниченности, к метафизическому методу мышления последних столетий»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.</ref>.

Погруженное в изучение бесконечного многообразия отдельных форм и явлений природы, естествознание не могло прийти к единой точке зрения на мир. Вместе с тем неумение рассматривать вещи и процессы в их переходе из одного в другое, в их изменении и развитии, вело к тому, что у Локка, а затем отчасти и у некоторых французских материалистов, субстанция отрывалась от своих качеств, «сущность» материи переносилась куда-то по ту сторону явлений и тем самым становилась непознаваемой. Химия, биология и общественные науки находились еще в зародышевом состоянии, и естественно, что точка зрения наиболее разработанной в силу потребностей технического прогресса на его первых ступенях, и наиболее простой науки — механики — казалась универсальной и всеобъемлющей. Но механика знает движение, не зная развития, и поэтому всем представителям философии этой эпохи, если не считать отдельных гениальных догадок, ''не хватало исторической'' [# 32] ''точки зрения'' на мир. Единство картины мира достигалось либо отвлеченной философской спекуляцией, либо утверждением его как неотъемлемого свойства нашего субъекта. Эта последняя точка зрения была «критическим» завоеванием Канта, но как раз она представляла собой самое слабое место в системе гениального мыслителя, обусловленное, однако, незрелостью и современных ему общественных отношений и современной ему науки<ref>Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.</ref>. Понятно, что именно слабую сторону Канта подняла на щит современная буржуазная философия.

«Критицизм» означал осознание принципиально иной точки зрения на задачи философии, чем у предшествовавших ему философов. Очень точно характеризует ее А. Риль, когда пишет, что, с точки зрения Канта и его последователей (он сам принадлежит к ним), отныне — «философия в своем новом критическом значении есть наука о науке, о самом познании»<ref>''Алоиз Риль'', Научная и ненаучная философия. П., 1901 г., стр. 18.</ref>. Это — ''типическая'' точка зрения — в том или ином виде — и для всей современной нам буржуазной философии. Недостаточность и ошибочность этой точки зрения будет показана в дальнейшем, в связи с проблемой роли и места гносеологии (теория познания) в философии марксизма. Нам сейчас важно отметить, что на ряду с этой точкой зрения у Канта были зародыши и более высокой. С одной стороны, своей «Всеобщей теорией и историей неба» Кант пробил брешь в метафизическом воззрении на природу как на нечто неизменное, не создающее «ничего нового под луной», воззрении, доживавшем свой век даже у Гегеля. С другой стороны, докантовский идеализм Беркли и Юма рассматривал разум как нечто пассивно воспринимающее данные чувств, — у Канта же человеческая познавательная способность приобретает действенное, хотя и ''отвлеченно''-действенное, значение. Она активно перерабатывает чувственный материал. У Фихте эта точка зрения развивается еще дальше, и разум творит сам из себя действительность. Естественно, что при этом огромнейшее значение приобретает процесс выведения действительности, [# 33] его метод. Действительность понимается здесь уже как нечто исторически развивающееся, ''закономерно'' развивающееся, хотя сама эта закономерность еще рассматривается как творчество субъекта, а не как объективный закон. Тем самым подготовлялась почва для высшей точки зрения, когда разрозненное специализацией научное знание сможет снова стать предметом синтеза, единой точки зрения на мир, рассматривающей его как процесс закономерного развития. Но самый синтез этот стал возможен лишь постольку, поскольку, с одной стороны, накопился достаточный естественно-научный и исторический материал, с другой — поскольку разрозненные, изолированные явления познавались именно в их переходе друг в друга, в их движения, развитии, диалектике<ref>Прекрасный пример этому дает «Философия природы» Гегеля. С одной стороны, для него «природа и дух различаются только степенью их развития» («Философия природы», перевод Чижова, М., 1868 г., стр. 34), с другой — «все создания природы внешни одни другим, равнодушны друг к другу и, однажды обособившись, не сохраняют никакой связи между собойΣ говорилиΣ что из низших животных произошли животные, обладающие более высокой организацией; философия природы должна воздержаться от таких чувственных и в сущности туманных (!) представлений» (стр. 42). И в другом месте: «Каждая из ступеней развития образует особое царство природы. По-видимому (?!), они независимы одна от другой» (49). Поистине, всякий — сын своего времени, и даже гениальный логический ум Гегеля не видел, сколь «туманно» это «по-видимому»!</ref>. Синтез стал возможен лишь благодаря диалектическому методу, синтезирующим был именно метод. Однако мы видели, что гегелевский синтез был по указанным ранее причинам идеалистическим. Это приводило к тому, что система давила метод, уродовала результат, искажала конкретное в угоду идеалистической схеме. Единство закономерности в природе, истории и мышлении было открыто. Открытие этого единства и установление его наиболее общих форм было подлинной заслугой гегелевской философии. Но метод требовал возмущения против идеалистической отвлеченной системы, и Маркс в своем индивидуальном развитии, как мы видели на примере отношения к человеку, иллюстрировал этот переход от абстрактного гегелевского самосознания к конкретно-абстрактному человеку Фейербаха и от последнего к «реальному человеку, живущему в реальном классовом об[# 34]ществе в определенной общественной и экономической обстановке» (Плеханов).

Подведем же итоги нашему беглому обзору судеб философии в разные эпохи. Она представляет собой как бы три круга.

/1. От греческой доплатоновской материалистической философии-науки через платоновскую идеалистическую диалектику к научной логике Аристотеля, впервые серьезно поставившего проблему метода. Конкретное научное знание и философия едины.

/2. От неразрывно связанных с новой наукой универсальных философских систем ⅩⅦ и XⅧ вв. через критицизм Канта к идеалистическому синтезу посредством диалектического метода у Гегеля. ''Эмпирическая'' наука и идеалистическая философия оторваны друг от друга (несмотря на то, что и Кант и Гегель были энциклопедически образованными людьми своего времени).

/3. От универсальной ''идеалистической'' системы Гегеля через фейербаховский материализм к диалектическому материализму Маркса — диалектико-материалистическому синтезу науки на почве самой науки.

Возможность такого синтеза определяется потребностями самой науки, переросшей свой ограниченный, метафизический, изолирующий предметы и процессы метод исследования.

Таким образом, установка метода в центре внимания философии есть результат всего 2 <math>1/2</math>-тысячелетнего философского развития.

Сам метод — не побочный сын философии, случайно с ней связанный, не результат догадки гениального мыслителя, а продукт длительной работы и тренировки человеческого мышления в умении оперировать понятиями и постигать основные формы существования и развития вещей и процессов в природе и обществе.

Что же сказать после этого о людях, объявляющих связь Маркса с Гегелем случайным грехом его юности, а связь марксизма с философией — незаконной связью? Сторонники этой точки зрения очевидно полагают, что за обедом стерляди прыгают прямо из воды в тарелку, а все прошлое развитие человечества представляет не трудный подъем на крутую гору, а достойный сожаления танец ошибок в трех соснах. Зато для [# 35] них самих тремя соснами, в которых они и поднесь блуждают, оказываются религия, наука и философия.

=== Ⅳ ===
Таким образом, мы пришли к заключению, что результатом и философского развития Маркса и Энгельса, и всего предшествовавшего философского развития человечества вообще был метод, метод диалектического материализма. Он — философия нашей эпохи, философия марксизма.

Теперь нашей задачей будет разобрать относящиеся сюда замечания основоположников марксизма, иные точки зрения на задачи философии и развить достигнутую точку зрения в применении к отдельным частным проблемам.

Уже в той же самой «Немецкой философии», в которой была окончательно превзойдена точка зрения Фейербаха, разобранная нами выше, Маркс и Энгельс устанавливают ''новую точку зрения на философию''.

Как только доказано, что «не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание», как только выявлен «действительный процесс жизни» — «история перестает быть коллекцией мертвых фактов, как мы это видим даже у все же еще абстрактных (ограниченных) эмпириков, или же воображаемой деятельностью воображаемых субъектов, как у идеалистов».

«Таким образом, там, где прекращается спекуляция, т. е. у порога реальной жизни, начинается реальная положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей. Исчезают фразы о сознании, их место должно занять реальное знание. Когда начинают изображать действительность, теряет raison d’être самостоятельная философия. На ее место может, в лучшем случае, стать суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей. Но абстракции эти сами по себе, обособленные от реальной истории, не имеют никакой ценности. Они могут служить лишь для того, чтобы облегчить упорядочение исторического материала и наметить последовательность отдельных слоев его. Но, в отличие от философии, они отнюдь не дают какого-нибудь рецепта или [# 36] схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи. Трудность, наоборот, начинается лишь там, где принимаются за рассмотрение и упорядочение материала, безразлично, какой-нибудь прошедшей эпохи или настоящего времени, когда принимаются за изображение действительности. Устранение этих трудностей обусловлено предпосылками, которые ни в коем случае не могут быть указаны здесь, а вытекают только из изучения реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи»<ref>«Архив» Ⅰ, стр. 216–217.</ref>.

Из этого замечательного по своей глубине места вытекают, по крайней мере, четыре вывода:

/1. Там, где начинается реальная положительная наука, ''практическая деятельность'', там место фраз о сознании заменяет реальное знание. Идеалистическая точка зрения, переносящая центр тяжести как раз на сознание, отбрасывается раз и навсегда. Особенность практической деятельности и заключается в том, что человек в ней не может ограничить себя рамками своего сознания, а должен выходить за его границы.

/2. Тем самым теряет основание для своего существования ''самостоятельная'' философия (о ней речь!), т. е. такая, которая хочет постичь что-либо из анализа сознания как такового, с его отвлеченными понятиями и представлениями, Такая, которая не опирается на ''реальные'' знания, на изучение самой действительности.

/3. Еще точнее, отпадают тем самым и метафизика ограниченных эмпириков, не видящих живой, действенной, т. е. диалектической, связи в океане фактов, и фантастика идеалистов, подменяющих абстрактными идеями конкретную историческую деятельность человеческого общества. ''И те, и другие'' (к сведению наших горе-эмпириков!) не способны дать действительное, положительное знание о мире. Одинаково нельзя устранить трудности исследования и, наворотив кучу абстракций, не имеющих никакой ценности в обособлении, от ''реальной'' истории, и ''не имея никаких предпосылок'' для рассмотрения и упорядочения исторического материала. Но сами [# 37] эти предпосылки должны быть не «нормами» «критически-мыслящей личности», не вечными идеями и не пустыми схемами, а результатом изучения «реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи», т. е. того, понятие чего Ленин впоследствии считал величайшим открытием марксизма — каждой «общественно-экономической формации»<ref>''Ленин'', т. Ⅱ, стр. 73.</ref>.

/4. Таким образом, эти «предпосылки» есть не что иное, как ''объективный метод''. Место «самостоятельной философии» занимает научный, материалистический метод. Не ползучий эмпиризм и не абстрактный идеализм, — а диалектически-материалистический метод. В применении к истории исторический материализм есть тогда тоже прежде всего метод. Это совершенно ясно из всей цитаты. Именно отличие диалектического материализма от всякой философии истории в том, что он не дает «какого-либо рецепта или схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи», отвергает даже «суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей», как бесплодных вне реальной смены различных общественно-экономических формаций; одним словом, верный диалектике, он требует всегда конкретного анализа, на службе которому должны находиться все абстракции и предпосылки. Только в этом анализе они живы. Он — ''объективная методология''. Мы подчеркиваем слово объективная, точнее, ''материалистическая''<ref>О различии материализма и объективизма см. у Ленина, т. Ⅱ, 64–65.</ref>, поскольку эта методология не просто «''наш подход''», не пустая схема, а результат изучения реальной истории, ''отражение ее закономерности''.

Что в этом отношении взгляды Маркса оставались неизменными до конца его жизни, показывает следующее место из письма его в редакцию журнала «Отечественные записки» в конце 1877 г.: «События, поразительно аналогичные между собой, но происходившие в исторически различной среде, приводят к совершенно различным результатам. Изучая каждую из этих эволюций в отдельности и затем сравнивая их между собой, легко найти ключ к уразумению этих явлений, но никогда нельзя прийти к их пониманию, пуская в ход повсюду и всегда [# 38] одну и ту же отмычку какой-либо философско-исторической теории, самое высшее достоинство которой заключается в ее надисторичности. Это та же конкретно-историческая точка зрения, которая отвергает всякий схематизм. Но совершенно неверно было бы отсюда делать вывод, что вообще всякие абстракции и абстрактные законы, предпосылки, не имеют никакого значения для исследования. Наоборот, без них невозможны упорядочение конкретного исторического материала, наметка последовательности отдельных слоев его, само исследование. Одним словом, материал без метода — слеп, метод без материала — пуст»<ref>''К. Маркс, Ф. Энгельс''. Письма, собр. В. Адоратским, стр. 240, 1923 г.</ref>.

Можно сказать, что эта точка зрения на отношение философии, методологии и положительной науки оставалась неизменной у Маркса и Энгельса на протяжении всего зрелого периода их жизни и деятельности. Больше чем через 30 лет после «Немецкой идеологии», в «Анти-Дюринге», говоря о диалектическом понимании природы в современном естествознании, Энгельс писал: «Современный материализм по существу диалектичен и не нуждается больше ни в какой стоящей над прочими науками философии. Раз каждой отдельной науке предъявляется требование выяснить свое положение в общей связи вещей и в познании этих вещей, то всякая особая наука об этой общей связи становится излишней. От прежней философии остается тогда ''в качестве самостоятельной науки'' (курсив наш. — ''Н. К.'') только учение о мышлении и его законах — формальная логика и диалектика. Все прочее входит в состав положительной науки о природе и истории»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 34.</ref>. Таким образом, как стоящая ''над'' прочими науками наука — философия упраздняется. Это — ''не итог'' отдельных наук, не механический синтез их, не «наука наук». Особая наука об общей связи вещей и их познания становится излишней. Но вместе с тем — это ''сохраняющаяся самостоятельная наука'' — учение о мышлении — формальная логика и диалектика.

Конечно же, здесь учение о мышлении упоминается не в ка[# 39]честве учения о его границах, на кантианский лад, не в смысле психологии, а именно как формальная логика и диалектика, методология.

Античная философия была первоначально естественно сложившимся материализмом. Идеализм был его отрицанием. Но при дальнейшем развитии он сам оказался несостоятельным и в свою очередь отрицается современным материализмом. Этот «последний — отрицание отрицания — представляет собой не простое воскрешение старого материализма, а к прочным основам последнего присоединяет еще все идейное содержание двухтысячелетнего развития философии и естествознания, как и самой этой двухтысячелетней истории. Это вообще уже не ''философия больше, а просто мировоззрение'' (курсив всюду наш. — ''Н. К.''), которое должно найти себе подтверждение и ''проявить свою деятельность не в какой-либо особой науке наук'', а в реальных науках. Философия, таким образом, “снята”, т. е. “одновременно преодолена и сохранена”, ''преодолена по форме'', сохранена по своему действительному содержанию»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924, стр. 159.</ref>.

Таким образом в современном материализме философия изменяет свою ''форму''. Ее «действительное содержание» есть то, что должно проявить свою ''деятельность'' в реальных науках. Это — метод, наследник двухтысячелетней истории философии и человеческой истории вообще. Вместе с тем это — ''не философия'' уже в смысле ''законченной'' системы, ''а просто мировоззрение, подтверждаемое'' реальными науками ''и проявляющее'' себя в них. Таким образом метод и мировоззрение тождественны<ref>Точнее: и тождественны и различны, поскольку мировоззрение — метод в единстве со всей совокупностью переработанных посредством метода реальных знаний.</ref> и не представляют собой нечто пассивное, ''простой результат'' «современной науки», а то, что ''сохраняет себя'', подтверждаясь ею и проявляя себя в ней. Это происходит именно потому, что философия — ''не просто наука наук'', суммирующая их частные и временные успехи, отдельные выводы и точки зрения, ''а результат двухтысячелетней истории'' филосо[# 40]фии и человечества вообще. Поэтому ее не могут поколебать ''отдельные'' выводы ''отдельной'' науки. Те, кто кидаются всегда за самым последним словом, очень часто оказываются в тисках самых старых заблуждений. Но метод и ''не живет вне'' этих выводов, он проявляет себя в них, подтверждаясь ими, т. е. ''он действенно'' к ним относится. Они сами без него — беспомощный, изолированный, мертвый факт или случайная гипотеза, не составляющая еще подлинного знания.

В 1878 г., в старом предисловии к «Анти-Дюрингу», Энгельс писал: «Эмпирическое естествознание накопило такую необъятную массу положительного материала, что необходимость систематизировать его в каждой отдельной области исследования и расположить с точки зрения внутренней связи стала неустранимой. Точно так же стало неизбежным привести между собой в правильную связь отдельные области познания. Но, занявшись этим, естествознание попадает в теоретическую область, а здесь методы эмпиризма оказываются бессильными, здесь может оказать помощь только теоретическое мышление. Но теоретическое мышление является прирожденным свойством только в виде способности. Она должна быть развита, усовершенствована, а для подобной разработки не существует до сих пор никакого иного средства, кроме изучения истории философии. Теоретическое мышление каждой эпохи, а значит, и нашей эпохи, это — исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и получающий поэтому очень различное содержание. Следовательно, наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления»<ref>«Архив Маркса и Энгельса», Ⅱ, стр. 125.</ref>.

В 1885 г., через 7 лет после этого, в предисловии ко второму изданию «Анти-Дюринга» Энгельс повторил то же самое. Естествознание не может уже ускользнуть от диалектического обобщения. «Но оно облегчит себе этот процесс, если не будет забывать, что результаты, в которых суммируются данные его опыта, суть понятия, и что искусство оперировать понятиями не есть что-либо врожденное человеку и не дается обыденным повседневным сознанием, а требует действительной работы [# 41] мысли, которая тоже имеет за собой долгую эмпирическую историю, в такой же мере, как эмпирическое естествознание. Усвоивши себе результаты 2 <math>1/2</math>-тысячелетнего развития философии, оно избавится, с одной стороны, от всякой особой, вне его и над ним стоящей философии, с другой — от своего собственного, заимствованного от английских эмпириков, ограниченного метода мышления»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 23–24.</ref>.

В добавление к этому в «Л. Фейербахе», еще более позднем произведении, мы читаем: «Исторические взгляды Маркса наносят философии смертельный удар в области истории, точно так же, как диалектический взгляд на природу делает ненужной и невозможной всякую философию природы. Теперь задача заключается не в том, чтобы ''придумывать'' связь, существующую между явлениями, а в том, чтобы ''открывать ее в самом явлении'' (оба курсива Энгельса. — ''Н. К.''). За философией, изгнанной из природы и из истории, остается, поскольку остается, лишь область чистой мысли: учения о законах процесса мышления, логика и диалектика»<ref>''Ф. Энгельс'', Л. Фейербах, Гиз. 1922 г., стр. 62–63. Ср. у Маркса: «Диалектика неизбежно является последним словом всякой философии» (из письма к Лассалю от 31 мая 1858 г.).</ref>. «Поскольку остается» — потому что сама диалектическая логика, методология, оставшаяся за философией, проявляется в реальных науках, подтверждаясь ими и разрабатываясь на их основе.

Итак, к чему же мы пришли?

К отрицанию философии истории и философии природы, натурфилософии, ''поскольку само естествознание заменяет ее и усваивает диалектический способ мышления''; к признанию за философией области логики и диалектики, учения о законах мышления. Это — самостоятельная наука, которая, однако, должна действенно проявлять себя в остальных науках, подтверждаясь ими и развиваясь на их основе. Эта наука — плод 2 <math>1/2</math>-тысячелетней работы мышления — не есть просто обобщение «здравого смысла», нечто врожденное обыденному повседневному сознанию. Задача ее — научить так оперировать понятиями, чтобы эти понятия отражали действительную диалектику вещей и процессов в природе и [# 42] истории. Она формулирует наше мировоззрение, активно проявляющееся в науке и подтверждаемое ею.

Таковы итоги. Как мы видим, они вполне совпадают с результатом, полученным нами из рассмотрения эволюции философии вообще и эволюции ее от Гегеля к Марксу, в Марксе — от гегельянца к марксисту, в частности.

Постараемся теперь дальше развить эту точку зрения в сопоставлении с иными точками зрения на задачи философии и в отношении к отдельным ее проблемам.

=== Ⅴ ===
Прежде всего нам придется остановиться на тех, кто вовсе отрицает значение философии в марксизме. Критика при этом развивается в трех направлениях:

/1. Философия — произведение буржуазии, не могущей ни целиком отвергнуть религию, ни целиком признать науку, — смесь науки и веры, знания и религии. Марксизм — это наука, и отсюда: «Долой грязное белье философии!» (С. Минин).

/2. Философия — один из видов идеологии, а всякая «идеология» дает извращенное знание о мире (более солидное, на первый взгляд, издание того же самого).

/3. То, что выступает как марксистская философия — схоластика, ничего не дающая для научного знания. Наука, естествознание — сами себе философия.

Наиболее общий ответ всем этим противникам философии был дан, в сущности говоря, еще Гегелем. В том же предисловии к «Философии права», которое мы уже раз цитировали, он писал: «Распространенные в наше время декламации и притязания против философии представляют странное зрелище, так как, с одной стороны, они имеют основание в той поверхностности, до какой деградировала эта наука, а с другой — сами коренятся в том же элементе, против которого столь неблагодарно они выступают»<ref>''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S, 13.</ref>.

Все возражения наиболее решительных, казалось бы, врагов философии целиком основаны на том представлении о фило[# 43]софии, которое ими усвоено у буржуазных теоретиков или у псевдомарксистских богостроителей. Они исходят из рассмотрения либо домарксовской философии, почти у всех своих представителей не вышедшей еще окончательно из пеленок религии (хотя достаточно вспомнить французский материализм XⅧ в., чтобы заметить, что и это не совсем верно), либо из современной буржуазной или около-марксистской философии, витающей в мире бесплодных абстракций, «мирочувствований» и т. д.

Выступая вполне основательно против этой философии, они сами стоят всецело на ее почве. Только к тому, к чему ''эта'' философия относится положительно, они относятся отрицательно. Они проходят мимо ''философского'' диалектического метода Маркса, обусловившего все строение «Капитала», для них не существует связи между философией и коммунизмом, между философией и революционной практикой, которую очень глубоко формулировал Ленин, когда писал, что «только философский материализм Маркса указал пролетариату выход из духовного рабства, в котором прозябали доныне все угнетенные классы»<ref>''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 59.</ref>. Им не остается поэтому ничего лучшего, как выдать себе свидетельство о бедности, объявив все замечания Плеханова и Ленина о философии — «описками»! Описками, которые систематически продолжались 30 лет!<ref>«Под знаменем марксизма», 1922 г., № 11–12, статья С. Минина «Коммунизм и философия», стр. 187.</ref>.

И естественно, что самое разрешение проблемы философии у ее противников, лозунг замены философии «наукой, одной наукой и только наукой», также поэтому не представляет собой ничего нового. ''Точка зрения на философию, как на идеологию буржуазии, сменяемую наукой, есть смесь Сен-Симона и О. Конта с Богдановым'', позитивизма ⅩⅨ в. со стыдливым марксистскообразным идеализмом ⅩⅩ в. То, что философия — идеология буржуазии опровергается самыми общеизвестными историческими фактами, хотя бы тем, что она в одинаковой степени существовала и в рабовладельческом и в феодальном обществе. Общеизвестно также, что религия, философия и наука представляют собою [# 44] ''сменяющие'' друг друга этапы в истории человеческой мысли только в воображении позитивистов<ref>«Люди никогда не были исключительно теологами или метафизиками, равным образом они никогда не будут мыслить вполне научно; нельзя говорить об эпохе метафизики, как говорят об эпохе татуировки или каннибализма» (''Ант. Лабриола'', Исторический материализм и философия, 1922 г., стр. 29. Изд. 2. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2011).</ref>. На самом деле они перемежаются и сочетаются друг с другом, причем новое время постепенно избавляется, но далеко еще не избавилось от поповщины.

Лозунг же «наука и только наука» представляет собой не что иное, как очень вредную ''фетишизацию современной науки''. Провозглашая философию буржуазной, он явно затушевывает буржуазный характер науки наших дней в ее ''теоретических построениях''. Ведь недаром же оппортунист и махист Отто Бауэр провозгласил материализм мировоззрением либеральной буржуазии, кончающимся с эпохой свободной конкуренции<ref>Der lebendige Marxismus, Jena, 1924, P. 432.</ref>. Это прямое повторение А. Богданова, у которого, в свою очередь заимствуют всю свою премудрость наши гонители философии. Эмпирическая наука вовсе не есть нечто однородное во всех своих частях. Наука — это борьба науки с не-наукой в ее собственной сфере. «Современная наука» в этом смысле, как легко видеть хотя бы из Ⅴ главы ленинского «Материализма и эмпириокритицизма», представляет собой пеструю смесь знания и веры, практических достижений, в покорении природы и теоретического служения господствующим классам. Сама наука становится научной лишь поскольку она проникается диалектическим материализмом, т. е. марксистской философией. Затуманивать это — значит служить реакционным течениям и теориям в современной науке.

Фокус с понятием «идеологии» заслуживает не меньшего осуждения, ибо и он затуманивает, поистине «идеологизирует» действительные отношения. Если под идеологией условиться понимать только превратные представления людей, то куда-то надо отнести такие формы общественного сознания, как подлинные научные знания о материальном мире, философию ''диа[# 45]лектического материализма'', социалистическое искусство и литературу, марксистскую теорию права и т. д. Если выделять их в нечто совершенно обособленное, то затушевывается то обстоятельство, что социалистическая культура не есть нечто отгороженное непроходимым рвом от буржуазной, что она вырастает из нее. В конце концов дело в словах, если за ними не скрывается отрицание самой возможности марксистской философии, социалистического искусства и т. д. Что это так, следует и из следующего замечания Маркса в «Немецкой идеологии»: «Мы должны здесь заняться историей людей, так как ''почти'' (курсив наш. — *Н. К.*) вся идеология сводится или к извращенному пониманию этой истории, или к полному абстрагированию от нее. Сама идеология есть лишь одна из сторон этой истории»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 214.</ref>. Это «почти» решает дело, так как означает, что там, где Маркс говорит о неправильных идеологических представлениях, речь идет не об идеологии вообще, не об идеологии как таковой, — а об огромном большинстве домарксовских идеалистических представлений о ходе исторического процесса.

=== Ⅵ ===
Однако не является ли все же философия схоластикой, поскольку она оперирует якобы чисто отвлеченными, далекими от эмпирической науки, понятиями и схемами и якобы ничего не дает для прогресса положительного знания? Для ответа на этот вопрос надо разобрать те точки зрения на философию, при которых она действительно превращается в схоластику.

Прежде всего это та широко распространенная среди буржуазных мыслителей точка зрения, согласно которой философия оперирует каким-то своим особым от остальных наук видом познания. Пристегивать эту точку зрения марксистской философии по меньшей мере нет никаких оснований. Из буржуазных философов она наиболее ярко выражена у Бергсона. Для него основным способом философского познания является интуиция. «Чем глубже мы проникаем до первичной интуиции [# 46] (философа), тем более мы убеждаемся, что если бы Спиноза жил до Декарта, то он, несомненно, написал бы нечто иное, чем то, что он написал, но все-таки — живи Спиноза и пиши он — мы наверное имели бы спинозизм»<ref>«Новые идеи в философии», Сб. 1, 1912 г., стр. 9, статья ''А. Бергсона'' «Философская интуиция».</ref>. Это — ''неисторическая'' точка зрения. Для марксиста же «философствование» есть такое же оперирование заимствованными из опыта понятиями, определенное соответствующей исторической обстановкой, как и во всякой другой науке.

Как мы видели уже ранее, философия — ''особая наука в ином смысле слова — как обнимающая и проникающая другие науки''. Значение философских понятий не в том, что они представляют собой какой-то особый мир, а в том, что они представляют результат длительного развития мысли ''и поэтому оказываются опирающимися на куда более значительный опыт, нежели ограниченный опыт отдельной науки или тем паче, опыт отдельной ее области, либо какой-либо изолированный факт''. Поэтому — и только поэтому, — говоря словами Энгельса, «философы управляют естествоиспытателями». Но чего же стоят тогда те, кто вопиет, как против схоластики, против того, что представляет собой концентрированный опыт исторического развития всего современного научного знания! Неверно, что можно сделать хоть шаг вперед в философии, не опираясь на конкретные данные эмпирических наук. Но не менее верно, что нельзя и шага сделать в эмпирической науке, хотя бы стихийно не руководясь определенными философскими предпосылками. Задача в том, чтобы эту стихию пропитать сознанием.

Итак, если философия — не особая наука по своему способу познания, а особая наука по своей задаче, ''то не является ли она наукой наук, итогом, синтезом данных всех остальных наук''? Разберем и эту точку зрения.

И она оказывается недостаточной, несмотря на заключающуюся в ней долю истины. Верно, что философский метод проверяется не какой-нибудь отдельной наукой, а всей совокупностью научного знания. Он призван указать универсальные [# 47] формы движения материи, — природы, истории и мышления. Но он не сводится к готовым результатам, итогам, выводам остальных наук. Это — ''механистическая и созерцательная'' точка зрения на философию. Философия не просто регистрирует результаты научного исследования, она активно живет в нем, руководит им, сама, в свою очередь оплодотворяясь его выводами. Она не механически синтезирует эти выводы, а перерабатывает и истолковывает их с точки зрения определенного мировоззрения, посредством определенного метода. Она — не просто сводка завоеваний науки, а ее ''методологический синтез''. Буржуазная философия, идущая по пути науки наук<ref>Ср. определение задачи философии у Вундта: «Мы определяем философию как общую науку, которая должна объединить в свободную от противоречий систему общие познания, доставляемые отдельными науками». (''В. Вундт'', Система философии, СПБ., 1902 г., стр. 14). «Непротиворечивая система» есть как раз соединение ''данных'' как застывшего результата, есть нечто преходящее, постоянно сменяемое высшим. Поэтому понятие «непротиворечивой системы» противоречит здесь самому себе.</ref>, потому так бесплодна, что она конструирует синтез итогов науки ''извне'', не понимая внутренней диалектики развития самой науки, в выводах которой смешиваются знание с заблуждением, и в развитии которой отдельные науки не навеки пребывают изолированными друг от друга, ''а сами'' переходят одна в другую. Наука сама постепенно синтезирует свои, доселе изолированные, отдельные области; это делает ненужным внешний синтез ее результатов; но само это синтезирование становится возможным лишь на основе метода единой диалектической точки зрения во всех областях знания. Итак, марксистская философия — ''не наука наук'', а скорее ''наука в науках''.

Плехановское определение философии как «синтеза познанного бытия данной эпохи»<ref>''Г. В. Плеханов'', Соч., т. XⅧ, стр. 325.</ref>55 только по видимости напоминает точку зрения науки наук. В рассмотрении отношения Плеханова к проблеме философии надо исходить, конечно, прежде всего из его рукописи о «философской эволюции Маркса», а не из того места в предисловии Плеханова к книге Л. Деборина, где взято, как правильное, определение Целлера<ref>Там же, стр. 296.</ref>. Хотя это [# 48] предисловие написано и позже рукописи, но и к моменту ее написания философские воззрения Плеханова были вполне сложившимися; он находился тогда как раз в расцвете своей полемики с философскими ревизионистами, и, кроме того, ссылка на Целлера в предисловии явно носит характер ссылки, взятой к случаю для развития ряда мыслей иного порядка. В рукописи же дается ''специальная'' трактовка проблемы, которая, будучи более точной, включает в себя и определение Целлера.

Итак, что значит у Плеханова, что философия есть «синтез познанного бытия данной эпохи»?

Плеханов приводит четыре положения в «защиту» философии (пятое носит исключительно отрицательный характер и направлено против метафизики): 1) Маркс и Энгельс не всегда так плохо думали о философии, как в последний период своей деятельности, указывали в своих ранних работах на то, что пролетариат в философии обретает свое идейное оружие; 2) существует целая литература, посвященная философии марксизма; 3) Энгельс отводил философии достаточно широкую область мышления и его законов; 4) теория мышления и его законов предполагает общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Такой синтез и был дан Марксом и Энгельсом. Важнейшие положения 3 и 4, так как в приводимой Плехановым цитате из Энгельса с отрицанием ''самостоятельной'' философии ничего плохого для философии нет, ибо за ней утверждается область теории мышления, логики и диалектики, существование же соответствующей литературы может служить, конечно, лишь косвенным доказательством значимости предмета. Надо при всем этом, естественно, иметь в виду, что рукопись самим Плехановым напечатана не была, и формулировки ее в печати были бы, вероятно, значительно уточнены.

Итак — настоящее основание для определения Плеханова то, что за философией остается область мышления и его законов, предполагающая, в свою очередь, общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Теория мышления и его законов у Энгельса, как мы знаем, — не что иное, как методология, диалектическая логика. Она, в свою очередь, по Плеханову, неизбежно ведет к синтетическому взгляду на природу и жизнь, т. е. и здесь мы имеем требование синтеза [# 49] на почве метода. Это видно и из того, что отдельные науки не просто, по Плеханову, объединяют свои итоги в философии, а «дают только ''материалы'' (курсив Плеханова. — Н. К.) для всеобъемлющего научного синтеза». В основе своей определение Плеханова есть гегелевское определение философии как «эпохи, схваченной в мыслях». Как мы знаем, и там в основе лежал методологический стержень. Особенность плехановского определения в том, что оно заострено на проблеме ''мировоззрения'', ибо именно как мировоззрение приходилось отстаивать ему марксизм от господ «критиков». К соотношению метода и мировоззрения мы вернемся еще в дальнейшем.

Итак, философия — не наука наук и не «непротиворечивая система их самых общих результатов», а синтез, проникающий науки и активно к ним относящийся.

Однако, если задача философии не просто сводка итогов нашего познания, то, может быть, в ее задачи входит обоснование нашего познания, выяснение ''условий'' его возможности и его ''границ''. Тем самым мы получаем кантианскую «критическую» постановку проблемы философии. Философия здесь сводится в основе своей к теории познания, гносеологии. Таким образом, возникает проблема: каково соотношение теории познания и философии в марксизме? И каково отношение теории познания, того, что познавать, к методу, к тому, как познавать?

Мы уже знаем, что у Энгельса понятие теории мышления не означает теории границ мышления, а означает теорию диалектики и формальной логики, т. е. методологию. Для Энгельса философия — самопознание мышления, но не абстрактного мышления вообще, а конкретного мышления, познающего конкретную действительность и отражающего в своих формах наиболее общие формы ее развития. Предпосылкой почти всей буржуазной гносеологии, в частности кантианской, является представление о неких абсолютных границах нашего мышления, установить которые является задачей этой науки. Но для того чтобы узнать границы познания — надо познавать. Пока нет познания — нет и проблемы об его границах. Однако еще Гегель указал, что граница осознается лишь тогда, когда она уже перейдена. «Критическое» представление о том, что наше познание искажает познаваемые предметы, по-своему перерабатывая мир явлений, [# 50] само догматично и недоказуемо. Только практическая деятельность показывает, что является субъективным, а что объективным в нашем познании. Отсюда — не теория познания подчиняет себе методологию, знание, а методология, диалектика, включает в себя теорию познания как свой момент. Сама проблема границ познания возникает лишь в развитом товарном обществе, когда фетишизация общественных отношений затемняет их первоначальную прозрачность и непосредственное отношение человека к природе, общине и своему труду. «Диалектика, в понимании Маркса, и согласно также Гегелю, включает в себя то, что ныне зовут теорией познания, гносеологией, которая должна рассматривать свой предмет равным образом исторически, изучая и обобщая происхождение и развитие познания, переход от незнаний к познанию»<ref>''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 323.</ref>. ''Таким образом в диалектике теория познания составляет проблему исторического момента в познании''. Ту же самую мысль мы находим у Ленина и вторично, в отрывке «К вопросу о диалектике»: «Диалектика и ''есть'' теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую сторону дела (это не “сторона” дела, а ''суть дела'') не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах»<ref>«Под знаменем марксизма», 1925 г., № 5–6, стр. 16.</ref>.

Таким образом, диалектика — вот жизненный нерв марксистской философии. Это не чисто формальная наука, вроде формальной логики<ref>Ср. у ''Зигварта'', Логика, т. Ⅰ, СПБ, 1908 г., стр. 10: «Логика должна отказаться от решения вопроса о необходимости и общезначимости данных предпосылок. Соблюдение ее правил не гарантирует поэтому необходимо ''материальной истинности'' результатов, а лишь ''формальную правильность'' приемов. В этом смысле наше техническое учение необходимо является ''формальной логикой''».</ref>. Это — ''наука познания конкретного'', дающая метод для ''этого'' познания. Наконец, это — ''историческая'' наука, в том единственно правильном смысле этого слова, что всякий предмет она требует изучать исторически, т. е. не признавая его существования с Адама и до наших дней, а в его происхождении, развитии и переходе в новое. Историзм Маркса и означает историчность, т. е. значимость лишь для [# 51] ''определенных'' периодов истории людей и природы, всех категорий, за исключением самой их беспрестанной смены в движении материи, этой бессмертной смерти и вечного рождения.

Но если это так — то каково же действительное соотношение философии и эмпирической науки? Где водораздел между ними, и каково отношение их друг к другу?

Решающее значение здесь имеют следующие два места из Энгельса:

«Естествоиспытатели воображают, что они освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические определения, а эти определения они неосторожно заимствуют либо из ходячего теоретического достояния так называемых образованных людей, над которыми господствуют остатки давнопрошедших философских систем, либо из крох обязательных университетских курсов по философии (что приводит не только к отрывочности взглядов, но и к мешанине из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части самым скверным школам), либо из некритического и несистематического чтения всякого рода философских произведений, — то в итоге они все-таки оказываются в плену у философии, но, к сожалению, по большей части — самой скверной; и вот люди, особенно усердно бранящие философию, становятся рабами самых скверных вульгаризированных остатков самых скверных философских систем»<ref>«Архив», Ⅱ, стр. 37.</ref>.

«Как бы ни упирались естествоиспытатели, но ими управляют философы. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы ими управлял какой-нибудь скверный модный философ, или же они желают руководствоваться разновидностью теоретического мышления, основывающейся на знакомстве с историей мышления и его завоеваниями. Физика, берегись метафизики! Это совершенно верно, но в другом смысле.

Естествознание, довольствуясь отбросами старой метафизики, вслед за философией тянуло еще свое ''мнимое'' (курсив наш. — ''Н. К.'') существование. Лишь когда естествознание и история впитают в себя диалектику, лишь тогда весь фило[# 52]софский хлам — за исключением чистого учения о мышлении — станет излишним, растворится в положительной науке»<ref>«Архив», стр. 191.</ref>.

Отсюда прежде всего следует, что даже «философский хлам» оказывается не лишним до тех пор, пока естествознание и история, влача «мнимое» существование, не впитают в себя диалектику (к сведению наших естественников и идеологов, для которых очень часто «современное» естествознание уже не нуждается в «управлении» философов!).

В отношении истории общества усилиями Маркса, самого Энгельса и Ленина работа в основном сделана. Дело — за естествознанием. Затем и после того, как она будет хотя бы в такой же степени сделана для естествознания, наряду с положительной наукой останется «чистое учение о мышлении», т. е., как выяснено Энгельсам же в другом месте, диалектическая логика. И так как без мышления сами естествоиспытатели не могут двинуться ни на шаг, логические же категории мышления разрабатывает философия, то и в своей собственной сфере они не могут обойтись без помощи философии. Там, где они игнорируют философию, — они питаются самой скверной философией, подменяя вульгарным здравым смыслом капиталистической среды философское теоретическое мышление, основанное на знакомстве с его историей и его завоеваниями. С другой стороны, сама наука о мышлении может развиваться лишь поскольку она апеллирует к тому, что определяет формы мышления и его законы, его развитие, — к окружающей его и порождающей его материальной действительности, природе и истории. Так, метод, служа познанию реального мира, возвращается к самому себе, преодолевая свою ограниченность на основании нового опыта и новой практики<ref>Эта же, в основном, точка зрения развита одним из самых глубоких знатоков марксизма, ''Ант. Лабриола'': «Три афоризма исчерпывают мое credo: 1) идеал познания должен заключаться в уничтожении противоречия между наукой и философией; 2) наука в непрерывном процессе всего развития вширь и вглубь все более и более дифференцируется на отдельные отрасли знания, одновременно с чем все большее число ''методических и формальных'' (курсив наша. — Н. К.) выводов соединяются под общим именем философии; 3) эта разница между наукой и философией всегда будет существовать, ибо благодаря присущей человеческому уму самокритике наука никогда не перестанет развиваться» (''А. Лабриола'', Исторический материализм и философия, стр. 30). Т. е. и здесь за философией сохраняется роль метода, дающего критику ненаучного в науке.</ref>.

=== Ⅶ ===
[# 53] Но что же такое тогда сама методология, диалектическая логика, и каково отношение ее к действительности?

Положительная наука познает самое материальную действительность в ее закономерных связях, переходах и отношениях. Каковы же положительные задачи логики? Не является ли она формальным пособием нашего мышления, учением о формах его, независимым от заключенного в них содержания? Как относится она к тому, что мы называем мировоззрением?

Самый глубокий ответ на это мы получаем у Ленина в конспекте «Науки логики» Гегеля. Он отмечает гегелевское положение о том, что «неверно, что “Denkformen” (формы мышления) только “Mittel” (средство) “zum Gebrauch” (для употребления). Неверно также, что они äussere Formen (внешние формы), “Formen, die nur an dem Inhalt, nicht der Inhalt selbst seien” (формы, кои суть лишь формы на содержании, а не само содержание)». Ленин особо отмечает, что «Гегель требует логики, в коей формы были бы gehaltvolle Formen, формами живого, реального содержания, связанными неразрывно с содержанием»<ref>''Ленин''. Конспект «Науки логики» Гегеля, «Под знаменем марксизма» 1925 г., № 1–2, стр. 11.</ref>. Отсюда собственно определение: *«Логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития всех материальных, природных и духовных вещей, т. е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод '''истории''' (выделение Ленина. — ''Н. К.'') ''познания мира»''<ref>Там же, стр. 12. Стоит отметить, что у Гегеля обязанность этой истории выполняет «феноменология духа», являющаяся как бы преддверием к логике. У нас ее должна заменить ''материалистическая'' история науки и философии.</ref>.

Поэтому и в гегелевском определении логики, как «чистой науки, чистого ''знания в полном объеме своего раз[# 54]вития''» Ленин отмечает 1-ю строку, как ахинею, а 2-ю — как гениальную<ref>''Ленин'', Конспект «Науки логики» Гегеля, стр. 17.</ref>. Поэтому метод не может быть поколеблен отдельными выводами отдельной науки, и поэтому же он сам в себе заключает уже основу для цельного мировоззрения.

Здесь диалектика — «''живое'' многостороннее (при вечно, увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности с фф. (философской) системой, растущей в целое из каждого оттенка — вот неизмеримое богатое содержание по сравнению с “метафизическим” материализмом, основная ''беда'' (курсив Ленина. — ''Н. К.'') коего есть неумение применить диалектику к Bildertheorie (теории отражения), к процессу и развитию познания»<ref>''Ленин'', К вопросу о диалектике, цит. изд., стр. 17.</ref>.

«Снимая» в себе все эти системы, диалектика сама представляет собой единое, исторически развивающееся мировоззрение. Она неизбежно ведет к определенному мировоззрению, так как ее категории являются не пустыми мыслительными формами, ''а объективными формами'' отражения диалектики самой действительностью.

На примере Гегеля мы уже видели, как метод, требуя изучения конкретного, вел к материализму. По самой своей задаче — конкретного изучения ''самодвижения'' предмета — диалектика может быть плодотворной лишь тогда, когда она исходит не из абстрактного мышления, оторванного от предмета, а из самого исторически данного нам предмета, объекта нашего мышления и нашей деятельности. Гегель действительно познавал и предвосхищал будущее, ''лишь поскольку'' он бессознательно становился материалистом. Поскольку диалектический метод вращается лишь в сфере мышления, сам он становится чисто формальным, далеким от содержания, отвлеченным и бесплодным. Он требует материалистической точки зрения на мир. Маркс мог так плодотворно применить диалектику лишь потому, что он был материалистом.

Итак, прежде всего, читаем мы у Ленина же, «философия марксизма есть ''материализм''»<ref>''Ленин'', Соч., т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 55.</ref>. Этот диалектический [# 55] материализм есть цельное монистическое мировоззрение, охватывающее одинаково и природу и историю. Сам материализм, как и диалектика, отражая материальную действительность, имеет и методологический характер, поскольку он обосновывает монизм и материалистический метод в исследовании.

Так метод оказывается неразрывно связанным с определенным мировоззрением, и мировоззрение необходимо ведет к определенному методу.

Как метод переходит в теорию, систему, было показано еще у Гегеля в «Науке логики»: «Когда метод оплодотворяет конкретный материал, здесь впервые содержание познания, как таковое, входит в круг рассмотрения, так как оно теперь принадлежит методу, как выведенное из него (посредством его, сказал бы материалист. — ''Н. К.''). Самый метод расширяется через этот момент в систему»<ref>''Гегель'', Наука логики, Ⅱ, стр. 209.</ref>, т. е. метод превращается в теорию, в систему, когда соединяется с переработанным посредством его материалом, в единстве с ним. Но именно в силу этого своего происхождения такая теория не может быть чем-либо законченным, как на это претендовала идеалистическая система Гегеля. Она предполагает постоянную переработку самой себя на основе нового, переработанного методом содержания. Она не может быть философской системой в старом смысле этого слова, она может быть лишь диалектической системой науки, пронизанной единым мировоззрением, единым методом. Так разрешается проблема теории и метода, системы и метода в марксизме.

Но мы знаем, что метод есть нечто действенное, требующее не только теоретического, но и ''практического преодоления'' предмета. Отсюда марксизм оказывается не только мировоззрением, но и ''философией жизни'', философией культуры. Именно ''как философия жизни, как орудие действия — он революционен'', толкая к критике всего существующего. Во всем он заставляет искать его «отрицательную, движущую» сторону и служить росткам нового, заключенным подчас еще в старую оболочку. Именно поэтому так велико его ''воспитательное'' значение в [# 56] строительстве социализма. Указывая движущие силы действительности, он один позволяет безошибочно находить пути к ее изменению. Он не дает универсальных рецептов, он требует конкретного анализа, но в этом анализе он указывает, в ''каких формах'' совершается развитие предмета, ''как'' искать их движущие силы. Поэтому он по самой природе своей есть прежде всего ''метод познания нового''. Именно здесь ведь ахиллесова пята всякой механистической системы, с точки зрения которой, собственно говоря, нет места новому.

Эта действенная особенность марксистской философии, вытекающая из самой ее природы и ее происхождения, решительно отличает ее от всякой буржуазной философии. Может быть, наиболее точно задачи буржуазной философии в этом отношении выразил Бергсон. «Правило науки, установленное Бэконом, гласит: повиноваться, чтобы повелевать. Философия не повинуется и не повелевает: она старается симпатизировать»<ref>«Новые идеи в философии», Ⅰ, стр. 25.</ref>. Тем самым заветы Бэкона переходят к новому классу.

Сто лет назад Гегель писал, что «''для поучения'' тому, каким должен быть мир, философия, во всяком случае, приходит слишком поздно. Как ''мышление'' мира появляется она впервые в то время, когда действительность окончила уже процесс своего формирования и готова. Когда философия рисует свое серое по серому, тогда образ жизни уже стар, и серым по серому его можно не омолодить, а только познать; сова Минервы только тогда, когда пробиваются уже сумерки, начинает свой полет»<ref>''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S. 17.</ref>. При всем глубоком ''материалистическом'' понимании зависимости мышления от действительности, заключенном в этих словах, в них есть и ''созерцательная'' точка зрения на задачи познания и философии. Философия, конечно, всегда опаздывает ''поучать'' мир тому, чем он ''должен'' быть, независимо от действительности. Но она приходит ''как раз вовремя'', чтобы осознать нарождающуюся в недрах старого ''новую действительность''. В вечерней заре она находит прообраз зари утренней и освещает страждущему путнику дорогу от одной до [# 57] другой. Не серым по серому, а красным по черному должна рисовать она тогда, переходя в практику, в действие, точно так же, как молнии и алые зарницы освещают закат, ночь и восход.

Материализм и диалектический метод представляют собой величайшее орудие в борьбе пролетариата за коммунизм. Марксизм не рассматривает теорию ни как нечто слишком «возвышенное» для практики борьбы, настолько возвышенное, чтобы оно теряло всякий земной человеческий образ<ref>Ср. у ''Э. Бернштейна'': «Я не отрицатель теории, но именно потому, что я ее высоко ценю, я полагаю, что ей не место в программе боевой партии».</ref>, ни как нечто такое, что само падает в рот, как галушки гоголевскому герою. Усвоение метода требует упорного труда и борьбы за него со всеми и всяческими вульгаризациями и искажениями.

Метод представляет собой ''важнейшее'' из духовного наследства основоположников марксизма. В определяющих методологию нашей борьбы — самом глубоком из всего того, что было сказано о нашей революции — заметках по поводу записок Н. Суханова Ленин писал о мелкобуржуазных демократах:

«Они все называют себя марксистами, но понимают марксизм до невозможной степени педантски. ''Решающего в марксизме они совершенно не поняли: именно его революционной диалектики''» (курсив наш. — ''Н. К.'')<ref>''Ленин'', Соч., т. XⅧ, ч. 2, стр. 109.</ref>.

Тем самым ''борьба за диалектику является и политической задачей эпохи''. Маркс анализировал классический капитализм и классовую борьбу периода формирования рабочего движения. Именно метод его позволяет нам теперь в духе марксизма анализировать ''то новое'', что появилось с тех пор во всемирной истории. Этот анализ и составляет задачу ленинизма. В ленинизме диалектика достигает высшего своего развития, проверяясь на опыте десятков и сотен миллионов. Здесь изучение, укрепление и развитие диалектического метода — и теоретическая, и практическая, и политическая задача. Недаром именно на нее все время [# 58] обращал внимание Ленин, ее противопоставлял мелкобуржуазным демократам, ее конкретный диалектический анализ выдвигал против абстрактных схем и забвения всесторонних отношений и противоречий. Диалектическое понимание — вот то, что нужно нам в нашем противоречивом развитии к социализму, в строительстве социализма, изучение и развитие чего — подлинная задача марксистской философии, философии ленинизма.

=== Примечания ===
['''1'''] «Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.

['''2'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.

['''3'''] ''G. W. F. Hegel'', Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.

['''4'''] А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.

['''5'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс''. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса

['''6'''] ''М. Каринский'', Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.

['''7'''] См. Конспект «Науки логики» ''В. И. Ленина'', «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.

['''8'''] ''Л. Фейербах'', Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.

['''9'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.

['''10'''] В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.

['''11'''] Там же, стр. 217.

['''12'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.

['''13'''] Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.

['''14'''] «Архив», Ⅰ, стр. 211.

['''15'''] «Архив», Ⅰ, стр. 224.

['''16'''] Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!

['''17'''] Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!

['''18'''] Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.

['''19'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.

['''20'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.

['''21'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.

['''22'''] «Архив», Ⅰ. стр. 217.

['''23'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.

['''24'''] Там же, стр. 375.

['''25'''] Там же, стр. 379–380.

['''26'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''27'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''28'''] И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.

['''29'''] Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).

['''30'''] ''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.

['''31'''] Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.

['''32'''] Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.

['''33'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.

['''34'''] Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.

['''35'''] ''Алоиз Риль'', Научная и ненаучная философия. П., 1901 г., стр. 18.

['''36'''] Прекрасный пример этому дает «Философия природы» Гегеля. С одной стороны, для него «природа и дух различаются только степенью их развития» («Философия природы», перевод Чижова, М., 1868 г., стр. 34), с другой — «все создания природы внешни одни другим, равнодушны друг к другу и, однажды обособившись, не сохраняют никакой связи между собойΣ говорилиΣ что из низших животных произошли животные, обладающие более высокой организацией; философия природы должна воздержаться от таких чувственных и в сущности туманных (!) представлений» (стр. 42). И в другом месте: «Каждая из ступеней развития образует особое царство природы. По-видимому (?!), они независимы одна от другой» (49). Поистине, всякий — сын своего времени, и даже гениальный логический ум Гегеля не видел, сколь «туманно» это «по-видимому»!

['''37'''] «Архив» Ⅰ, стр. 216–217.

['''38'''] ''Ленин'', т. Ⅱ, стр. 73.

['''39'''] О различии материализма и объективизма см. у Ленина, т. Ⅱ, 64–65.

['''40'''] ''К. Маркс, Ф. Энгельс''. Письма, собр. В. Адоратским, стр. 240, 1923 г.

['''41'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 34.

['''42'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924, стр. 159.

['''43'''] Точнее: и тождественны и различны, поскольку мировоззрение — метод в единстве со всей совокупностью переработанных посредством метода реальных знаний.

['''44'''] «Архив Маркса и Энгельса», Ⅱ, стр. 125.

['''45'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 23–24.

['''46'''] ''Ф. Энгельс'', Л. Фейербах, Гиз. 1922 г., стр. 62–63. Ср. у Маркса: «Диалектика неизбежно является последним словом всякой философии» (из письма к Лассалю от 31 мая 1858 г.).

['''47'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S, 13.

['''48'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 59.

['''49'''] «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 11–12, статья С. Минина «Коммунизм и философия», стр. 187.

['''50'''] «Люди никогда не были исключительно теологами или метафизиками, равным образом они никогда не будут мыслить вполне научноΣ нельзя говорить об эпохе метафизики, как говорят об эпохе татуировки или каннибализма» (''Ант. Лабриола'', Исторический материализм и философия, 1922 г., стр. 29. Изд. 2. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2011).

['''51'''] Der lebendige Marxismus, Jena, 1924, P. 432.

['''52'''] «Архив», Ⅰ, стр. 214.

['''53'''] «Новые идеи в философии», Сб. 1, 1912 г., стр. 9, статья ''А. Бергсона'' «Философская интуиция».

['''54'''] Ср. определение задачи философии у Вундта: «Мы определяем философию как общую науку, которая должна объединить в свободную от противоречий систему общие познания, доставляемые отдельными науками». (''В. Вундт'', Система философии, СПБ., 1902 г., стр. 14). «Непротиворечивая система» есть как раз соединение ''данных'' как застывшего результата, есть нечто преходящее, постоянно сменяемое высшим. Поэтому понятие «непротиворечивой системы» противоречит здесь самому себе.

['''55'''] ''Г. В. Плеханов'', Соч., т. XⅧ, стр. 325.

['''56'''] Там же, стр. 296.

['''57'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 323.

['''58'''] «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 5–6, стр. 16.

['''59'''] Ср. у ''Зигварта'', Логика, т. Ⅰ, СПБ, 1908 г., стр. 10: «Логика должна отказаться от решения вопроса о необходимости и общезначимости данных предпосылок. Соблюдение ее правил не гарантирует поэтому необходимо ''материальной истинности'' результатов, а лишь ''формальную правильность'' приемов. В этом смысле наше техническое учение необходимо является ''формальной логикой''».

['''60'''] «Архив», Ⅱ, стр. 37.

['''61'''] «Архив», стр. 191.

['''62'''] Эта же, в основном, точка зрения развита одним из самых глубоких знатоков марксизма, ''Ант. Лабриола'': «Три афоризма исчерпывают мое credo: 1) идеал познания должен заключаться в уничтожении противоречия между наукой и философией; 2) наука в непрерывном процессе всего развития вширь и вглубь все более и более дифференцируется на отдельные отрасли знания, одновременно с чем все большее число ''методических и формальных'' (курсив наша. — Н. К.) выводов соединяются под общим именем философии; 3) эта разница между наукой и философией всегда будет существовать, ибо благодаря присущей человеческому уму самокритике наука никогда не перестанет развиваться» (''А. Лабриола'', Исторический материализм и философия, стр. 30). Т. е. и здесь за философией сохраняется роль метода, дающего критику ненаучного в науке.

['''63'''] ''Ленин''. Конспект «Науки логики» Гегеля, «Под знаменем марксизма» 1925 г., № 1–2, стр. 11.

['''64'''] Там же, стр. 12. Стоит отметить, что у Гегеля обязанность этой истории выполняет «феноменология духа», являющаяся как бы преддверием к логике. У нас ее должна заменить ''материалистическая'' история науки и философии.

['''65'''] ''Ленин'', Конспект «Науки логики» Гегеля, стр. 17.

['''66'''] ''Ленин'', К вопросу о диалектике, цит. изд., стр. 17.

['''67'''] ''Ленин'', Соч., т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 55.

['''68'''] ''Гегель'', Наука логики, Ⅱ, стр. 209.

['''69'''] «Новые идеи в философии». Ⅰ, стр. 25.

['''70'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S. 17.

['''71'''] Ср. у ''Э. Бернштейна'': «Я не отрицатель теории, но именно потому, что я ее высоко ценю, я полагаю, что ей не место в программе боевой партии».

['''72'''] ''Ленин'', Соч., т. XⅧ, ч. 2, стр. 109.

ЗМД 002 Карев Н. А. Проблема философии в марксизме

2026-05-14T18:21:27Z

Prienzipcenreiter01: /* Ⅴ */

title: Проблема философии в марксизме
subtitle:
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Проблема философии в марксизме<ref>«Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.</ref> ==

==== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58 ====
<blockquote>[# 11] Когда массы переваривают новый и невиданно богатый опыт непосредственно-революционной борьбы, тогда теоретическая борьба за революционное мировоззрение, т. е. за революционный марксизм, становится лозунгом дня. (Н. Ленин, т. Ⅺ, ч. 1, стр. 173–174.)</blockquote>

=== Ⅰ ===
Что такое философия? Каков ее предмет? В классический период развития философии больше философствовали, чем рассуждали о ее предмете. В наше время больше рассуждают о ее предмете, нежели философствуют. Не свидетельствует ли это само по себе о закате философии? Тоска по предмету начинается обычно тогда, когда сам предмет в значительной степени принадлежит уже прошлому. Не потому ли так много говорят в наше время о том, что такое философия, что ее предмет канул уже в Лету времени? И не потому ли последние десятилетия так много истории философии, что она сама принадлежит уже только истории и на долю некогда державной, ныне же бессильной старухи остается жить одними воспоминаниями?

Чтобы ответить на это, нужно разобрать проблему философии в ее происхождении и развитии. Чтобы ответить на это с точки зрения марксизма, надо изучить прежде всего постановку проблемы в становлении самого марксизма.

В задачи этой работы не входит рассмотрение всей относящейся к вопросу литературы. Цель ее — представить воззрения учителей марксизма на предмет философии в их внутренней связи и единстве и определить вместе с тем значение философии для практики пролетариата.

[# 12] Исходным пунктом индивидуального развития Маркса и Энгельса и, вместе с тем, логическим исходным пунктом развития самой системы марксизма была диалектическая философия Гегеля. Система же Гегеля была завершением классического идеализма, а вместе с тем и классической философии вообще. Подлинной действительностью обладает вовсе не всякое наличное бытие, а лишь то, в котором заключено зерно будущего. И точно так же, как трупные черви, порождаемые разлагающимся человеческим телом, не являются его подлинными наследниками, так и послегегелевская буржуазная философия, питаясь тем, что было тленного в классическом идеализме, существовала, не существуя для исторического развития. То, чем проявляла она себя в жизни, сводилось лишь к тому, чтобы тормозить это развитие.

Классическая философия, даже идеалистическая, развивалась в неразрывной связи с научным знанием. Достаточно назвать имена Декарта, Гоббса, Спинозы, Лейбница, Канта. Известна оценка Энгельсом великих натурфилософов и идеалистов типа Гегеля, которые в своем «философствовании» умели предвосхищать крупнейшие завоевания науки и достигать своим синтезом даже в ее специальных областях «больше, чем все материалистические болваны, вместе взятые»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.</ref> (сильное выражение, в котором, бесспорно, Энгельс имел в виду ограниченный ''додиалектический'' материализм). Наоборот, за послегегелевской буржуазной философией не числится в этом отношении никаких заслуг. Недаром так пренебрежительно относились к ней и Маркс и Энгельс, приводя тем самым в раж всех современных нам реформистов — кантианцев и агностиков, полагающих, что в своем изъеденном молью тряпье они открывают нечто новое. В познании природы и истории современная буржуазная философия бесплодна, как посвященная богу монахиня. Задача ее сводится больше к тому, чтобы отыскивать границы познания, чем к тому, чтобы развивать его дальше. Мир, в котором она витает, — это призрачный мир отвлеченных от всего конкретного понятий и мертвых схем, которые уно[# 13]сятся тем выше, чем менее в них бьется пульс жизни. Если раньше философы обосновывали необходимость истины, то сейчас патентованная философия буржуазии ставит своей целью скорее обосновать необходимость заблуждения. Единственная наука, с которой непосредственно связывала себя буржуазная философия последних десятилетий, — психология — именно потому и оставалась до последнего времени в младенческом состоянии, что ее разрабатывали философы. И там, где они и ухитрялись сделать шаг вперед, — делали они его только вопреки себе. Являясь идеологией загнивающего класса, и из прошлого современная философия извлекала на вольный свет либо наиболее реакционных философов типа епископа Беркли и иллюзиониста Юма, либо произвольно разрывала классиков на части, отбрасывая живую душу учения, двигавшую его вперед, и опираясь на его мертвый скелет. Таковы современные гегельянцы, либо усваивающие ''систему'' Гегеля и отбрасывающие его ''метод,'' либо самый метод понимающие как мертвую схему, а не как орудие изучения и изменения действительности.

Философия Гегеля радикально отличалась по самой своей задаче от этих живых мертвецов. По определению Гегеля, философия — это эпоха, схваченная в мысли. «Познавать ''то, что есть,'' — такова задача философии. Что касается индивидов, то во всяком случае каждый из них является ''сыном своего времени;'' такова же и философия, ''постигающая свою эпоху в мыслях''»<ref>*G. W. F. Hegel*, Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.</ref>. Таким образом, Гегель хотел быть философом своей эпохи. Правда, он был по преимуществу философом того, что уже ''стало'' в его эпоху, — консервативной стороны действительности. Он, филистер и прусский чиновник, боялся того, что ''становилось в ней,'' хотя и понимал, по его же словам, что «мировой дух» скомандовал уже ''«массам вперед»''. Однако вслед за Герценом мы смело можем сказать в его оправдание, что «никто не может стать настолько выше своего века, чтобы совершенно выйти из него, и если современное (40-х гг.!) поколение начинает проще говорить, и рука его смелее открывает покрывало Изиды, то это именно [# 14] потому, что гегелева точка зрения у него вперед шла, была побеждена для него». «Гегель видел, что многим из общепринятого надо пожертвовать; ему жаль было разить; но, c другой стороны, он не мог не высказать того, что был призван высказать. Гегель часто, выведя начало, боится признаться во всех следствиях его и ищет не ''простого'', естественного, само собой вытекающего результата, но еще — чтоб он был в ладу с существующим»<ref>А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.</ref>. Развитие делалось сложнее, ясность затемнялась, но решительный шаг был сделан. Из мира абстрактного долга (Кант) и из мира безграничной фантазии (Шеллинг) философия переселилась в суровый и трезвый мир действительности. Тем самым она была поставлена к ней на службу. Следующий шаг заключался в том, чтобы от преклонения перед действительностью перейти к преодолению ее. Но для этого шага надо было самую действительность понять до конца, во всей ее конкретности. Гегель был идеалистом, и его система была еще слишком отвлеченна для этого. Но «извне система казалась неуязвимой — и это действительно было так. Лишь ''изнутри'' могла она быть взорвана, и лишь теми, кто сами были гегельянцами»<ref>*К. Маркс и Ф. Энгельс*. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса.</ref>. Так появились младо-гегельянцы и Фейербах. Историческая необходимость этого развития от Канта к Фейербаху заключалась в переходе немецкой буржуазии от туманных надежд на переворот в теории и пресмыкания на практике перед абсолютизмом (Кант), — к непосредственной борьбе за «французскую» революцию на немецкой почве.

Как известно, основным противоречием в гегелевской философии, приведшим к ее крушению, было противоречие метода и системы. Система, в ложе которой должна была успокоиться наличная действительность, необходимость которой, казалось, Гегель обосновал так, что, по словам Гайма, само прусское государство как будто чувствовало себя прочнее от того, что философ признал его разумность, неизбежно приходила в столкновение с методом, провозглашавшим изменение — высшим законом жизни. Система Гегеля была величественнейшим синтезом всего современного ему знания и предшествующей двух[# 15]тысячелетней истории философской мысли. Однако, так как задачей этого синтеза у Гегеля было ''обосновать существующее'' государство и союз с существующей религией, материальная же действительность вела к их подрыву, то, естественно, синтез мог быть осуществлен лишь в отвлеченной сфере мышления. Можно сказать, что гегелевский метод относился к гегелевской системе так же, как его гениальная теория гражданского общества — к идеалистической теории государства. Но для того, чтобы обосновать действительность, надо было понять ее в ее ''необходимом'' возникновении — переходе от прошлого к настоящему. Этому должен был служить метод, который признавал результат лишь тогда, когда показан путь его возникновения. Но то, что сегодня является настоящим, само обречено на смерть всепожирающим временем. Так, метод требовал, чтобы не только действительное было признано разумным, т. е. закономерным и необходимым, но чтобы и то, что мы признаем разумным, т. е. необходимо следующим из существующего, чтобы и оно осуществилось в действительности. Тем самым метод становился революционным. Но логикой своего развития он, таким образом, не только отрицал существующее и признавал его достойным гибели, но и само существующее в силу этого вынужден был признавать не в его отвлеченном, а в его материальном бытии. Этот внутренний процесс разложения гегелевской школы и перехода ее к материализму в результате противоречия между методом и системой очень хорошо рисует М. Каринский. Задачей Гегеля было обосновать действительность, «царство духа» во всей его конкретности. Но «если дух есть высшая дефиниция (определение) абсолютного, то абсолютная идея в ее логическом бытии не заключает в себе ''всей'' истины, и не содержание логики, а содержание философии духа должно получить право называться всецело истиной. Последовательность системы, таким образом, неминуемо влекла к отрицанию притязаний логики, к признанию логической абсолютной идеи простым моментом действительности. Центр тяжести должен был быть перенесен на природу и дух. Но господство абстрактного еще не прекращалось от того, что центр тяжести из логических понятий был перенесен на понятия природы и духа. Если серьезно [# 16] отнестись к положению, что истина абстрактного заключается в конкретном, — положение, которое необходимо предполагалось диалектическим методом и которое вело к отрицанию притязаний логики, — то это уже само по себе было достаточным побуждением ставить истину бытия не в общем, не в понятии, а в бытии отдельном, в особях, а потому признать то понятие наиполнейшим выражением сущности вещей, которое указывает на эту определенность, индивидуальность сущего. Как скоро теперь критика признала идею бытием недостаточно конкретным для того, чтобы она могла быть действительной сущностью бытия, как скоро требовалось во имя последовательности системы, чтобы истина была перенесена на дальнейшие моменты идеи, как скоро, наконец, природа в смысле совокупности материальных чувственно-постигаемых вещей признана была за истинно сущее, то дух, вытекающий из природы, природу имевший своим предположением, должен был оказаться простым продуктом материи, процессом, которого истинною субстанцией была материя. Отсюда понятно, как гегелевская философия могла быть превращена Фейербахом в материалистическую систему и материализм признан им ее последовательным выводом»<ref>*М. Каринский*, Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.</ref>. По определению Энгельса и Ленина, гегелевская философия была материализмом, поставленным на голову<ref>См. Конспект «Науки логики» *В. И. Ленина*, «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.</ref>. В конспекте гегелевской «Науки логики» Ленин пишет: «Объективный (и еще более абсолютный) идеализм зигзагом (— кувырком) подошел ''вплотную'' к материализму, частью даже превратился в него». «Итог, резюме, последнее слово и суть логики есть диалектический метод. Это крайне замечательно. И еще одно: в этом ''самом идеалистическом'' произведении Гегеля ''всего меньше'' идеализма, ''всего больше'' материализма. “Противоречиво”, но факт».

Таким образом, у Фейербаха, как и у Гегеля, задача философии «есть познание того, ''что есть''. Так мыслить, так познавать вещи и существа, ''как они есть'', — это выс[# 17]ший закон, высшая задача философии»<ref>*Л. Фейербах*, Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.</ref>. Но то, что есть, понимается Фейербахом уже глубже, чем у Гегеля, — как, в основе своей, процесс вечно развивающейся материи. Однако и здесь познание носит все еще прежний, созерцательный характер. Целью Фейербаха не является, как у Гегеля, оправдать действительность. Он стремится понять ее и ''объяснить'' ее из движения материальной и светской (в отношении религии) основы. Это — необходимый шаг после Гегеля. Но Фейербах не рассматривает еще само познающее человечество как составную движущуюся и изменяющуюся часть этой действительности. Природа для него — отвлеченно противостоящая человеку природа, не объект его труда и промышленности; общество для него — не менее отвлеченный человеческий род, непонятый еще в его собственном изменении и развитии. Возвыситься над этой точкой зрения можно было, лишь разоблачив тайну буржуазного «гражданского общества» и открыв позади его действительное единство человечества в его трудовой практике. В силу этого и диалектический метод, показывающий законы ''изменения'' предмета, перехода его в нечто новое, а не только объяснения или сведения его к чему-либо более первичному, применялся, но не разрабатывался Фейербахом. Осознать вновь роль метода, но на службе уже не отвлеченным понятиям, а материальной действительности, было задачей третьего шага вперед в этом развитии. Этот шаг и сделал Маркс. Для нас важно здесь прежде всего воспроизвести смысл его тезисов о Фейербахе.

=== Ⅱ ===
«Старо-гегельянцы ''понимали'' все, если только это все можно было свести к какой-нибудь гегелевской логической категории. Младо-гегельянцы ''критиковали'' все, подсовывая повсюду религиозные представления или объявляя все теологическим. Младо-гегельянцы сходятся со старо-гегельянцами в вере в господство в существующем мире религии, понятий Всеобщего. Но только одни борются с этим господством как с [# 18] узурпацией, в то время как другие приветствуют его как законную вещь», — писали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.</ref>.

Фейербах сделал следующий шаг вперед, поставив своей задачей ''объяснить'' теологию из ее светской основы. Но самую светскую основу, человеческое общество, род, он понимал еще отвлеченно. Он не замечал того, что «окружающий его чувственный мир не есть вовсе какая-то непосредственная, от века данная, всегда самой себе равная вещь, а продукт промышленности и общественного состояния, продукт в том смысле, что он является в каждую историческую эпоху результатом деятельности целого ряда поколений, из которых каждое стоит на плечах предшествующего ему поколения, развивая промышленность и его способ сношений<ref>В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.</ref> и видоизменяя, в зависимости от изменившихся потребностей, его социальный строй»<ref>Там же, стр. 217.</ref>. Зародыши этой точки зрения были у Маркса уже в «Святом семействе», когда, стоя в основном всецело еще на точке зрения Фейербаха, он спрашивал: «Думает ли критическая критика, что она может пойти дальше первых начатков в познании исторической действительности, пока она исключает из исторического движения теоретическое и практическое воздействие человека на природу — естествознание и промышленность? Или она думает, что она действительно поняла какую-нибудь эпоху, не изучив, например, промышленность этой эпохи, непосредственный способ производства жизни?» Впрочем, можно сказать, что и в исходном пункте марксова точка зрения была выше фейербаховской и заключала в себе залог дальнейшего развития, поскольку он еще в письме к Руге от 18 марта 1843 г. писал, что с его точки зрения «афоризмы Фейербаха страдают в том отношении, что он слишком много напирает на природу и слишком мало на политику. Между тем, это — единственный союз, благодаря кото[# 19]рому теперешняя философия может стать идейной»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.</ref>. То, что было слабой стороной Фейербаха, было сильной стороной Маркса, и как раз это обусловило различие их судьбы. Фейербах был «Брукбергским отшельником», Маркс же был редактором «Рейнской газеты».

Итак, Фейербах исходил «из факта религиозного самоотчуждения, из удвоения мира в религиозный и светский». Его задача состояла в том, чтобы «свести религиозный мир к его светской основе» (4-й тезис Маркса о Фейербахе). Но на этом не могла закончиться ''ни теоретическая, ни практическая критика'' религии. Само объяснение не может быть закончено до тех пор, пока не показано, почему же эта светская основа отделяет от себя самой и водворяет как самостоятельное царство в облаках превратный религиозный мир. Объяснить это можно было только тогда, когда сама светская основа была понята не как нечто отвлеченное, равное самому себе, а как самоотчужденный и противоречивый ''продукт истории''. В таком случае и критика религии, противоречия в мыслях, может иметь успех лишь тогда, когда она сопровождается критикой политики, противоречия в действительности, в порождающей религию основе. Следовательно, например, после того как земная семья раскрыта, как тайна святого семейства, первая должна быть еще «теоретически и практически разрушена»<ref>Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.</ref>. Тем самым утверждается единство теории и практики, теория переходит в практику. Витающая вне практики теория объявляется непоследовательной и иллюзорной. Целью «Немецкой идеологии» было «вести ''философскую'' (курсив наш. — ''Н. К.'') борьбу с тенью действительности, которая так нравится мечтательному и сонливому немецкому народу, компрометировать и дискредитировать ее».

[# 20] «Один простак однажды вообразил себе, что люди тонут в воде только потому, что над ними властвует мысль о тяжести. Если бы они вышибли это представление из своей головы, объявив его суеверным, религиозным, то они избавились бы навсегда от риска потонуть. Всю жизнь свою боролся он против иллюзии тяжести, о вредных следствиях которой ему всякая статистика приносила все новые и многочисленные доказательства. Этот бравый человек являет собою тип нового немецкого революционного философа»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 211.</ref>. Спасти же людей от воды можно было лишь основанной на знании законов воды и тяжести промышленностью, практикой. Это было ''философской'' борьбой, так как было необходимым выводом из внутренней логики всего предшествующего ''философского'' развития (бывшего в свою очередь, конечно, производной классовой борьбы. Нас везде здесь интересует именно эта логика развития. Обусловленность ее социальными причинами должна составить предмет особой работы).

Но что должно было быть объектом этой практики? С одной стороны — природа, с другой — само человеческое общество; с одной стороны — «обработка людьми природы», с другой — «обработка людей людьми»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 224.</ref>. Это уже не отвлеченное единство теории и практики, которое было провозглашено еще Гегелем, а единство в практике преобразования материальной действительности, в «предметной деятельности» человека. Здесь должен доказать человек истину своего мышления, показать, что не в заоблачном мире отвлеченных понятий и религиозных представлений, как у Гегеля и гегельянцев, а в ''посюстороннем'' мире материальной действительности человеческое познание имеет силу над вещами, так как позволяет их преобразовать<ref>Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!</ref>. Таким образом, вот каков смысл знаменитого [# 21] одиннадцатого тезиса, что «философы лишь различным образом ''объясняли'' мир, но дело заключается в том, чтобы ''изменить'' его». Это была ''философская'' критика предшествующей философии, ее логическое завершение. Отныне всякая ''подлинная'' философия должна была слиться с практической революционной деятельностью. Что же было тем, что ''сохранялось'' в этом переходе к жизни от старой философии? Этим перешедшим в революционную практику наследником классической философии был ''метод''.

Только материализм (и до Маркса) в основном верно представлял себе картину мира, понимая его как бесконечный процесс вечно развивающейся природы, понимая человека как составную часть этого процесса. Но при этом — отношение к миру у этого материализма было чисто созерцательным. Действительность представлялась как противостоящий человечеству объект, а не как предмет его преобразующей деятельности, «не в форме практики, не субъективно», — одним словом, не как предмет исторически-преобразующей деятельности людей<ref>Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!</ref>.

Эту субъективную, действенную сторону развивал идеализм, и в этом его великая историческая заслуга. Но само действие им понималось отвлеченно. Это была отвлеченная деятельность в мире понятий — отвлеченного человеческого сознания. [# 22] Пока она оторвана от предметной деятельности, материальной практики, она не может иметь никакой цены. Сама по себе система понятий в идеализме была обречена на слом. ''Но метод ее развития, а именно в нем ведь была действенная сторона'', был жемчужиной идеализма и в ''преобразованном виде'' должен был стать неразрывной составной частью революционной практики.

Именно поэтому, чем более Маркс погружался в изучение конкретного материала, чем более посвящал он себя изучению революционной практики, — тем большее значение для него приобретал метод, и тем более насущным для него было развить материалистически понятую гегелевскую диалектику. Недаром в письме к Энгельсу от 14 января 1858 г. он пишет о том, что значительную службу ему в критике учения о прибыли оказало перелистывание «Логики» Гегеля. Он ставит своей задачей в соответствующее для такой работы время «сделать доступным общему человеческому рассудку то разумное в методе, что Гегель открыл и вместе с тем затемнил»<ref>Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.</ref>.

Наконец, в известном предисловии ко второму изданию «Капитала» он объявляет себя учеником Гегеля, вопреки немецким филистерам, третировавшим великого философа, как мертвую собаку. Он указывает там, что Гегель дал почти исчерпывающий анализ диалектических категорий, который, однако, у него прикрыт мистической оболочкой и должен быть поэтому поставлен с головы на ноги. Таким образом, начиная с освобождения от влияния Фейербаха, с того времени, как Маркс окончательно стал марксистом, — мысль о решающем значении метода одинаково проходит красной нитью через все его произведения. То же самое можно сказать, как мы увидим далее, и об Энгельсе. Какова же в этом случае роль философии, и что под ней понимают в зрелый период своего развития учителя диалектического материализма?

Как мы видели, метод у них приобретает все большее значение именно потому, что задачей философии признается переход от объяснения к изменению мира, от абстракции [# 23] к жизни, от отвлеченной теории к служению революционной практике. Теоретическая критика должна стать практической критикой, революционным преобразованием наличной действительности, порождающей превратный мир религии и метафизики. Критика религии таким образом есть «в зародыше критика той юдоли плача, ''священным ореолом который'' является религия». «Критика сорвала воображаемые цветы с цепей не затем, чтобы человек носил трезвые, безнадежные цепи, а затем, чтобы он сбросил цепи и срывал живые цветы. Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, ''критика религии — в критику права, критика теологии — в критику политики''»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.</ref>. Но, как мы уже видели ранее, критика может быть признана лишь тогда завершенной, когда приводит и к практическому преодолению той действительности, духовным ароматом которой является критикуемое. Немецкая философия подвергла критике современность, тем самым предвосхищая ее будущую историю в мышлении. «Мы — ''философские'' современники действительности, — писал Маркс все в том же “Введении к критике философии права Гегеля”, — не будучи ее ''историческими'' современниками. Немецкая философия — идеальное продолжение немецкой истории»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.</ref>. Существовавшая налицо немецкая современность отставала от тех «''действительных зародышей жизни''», которые были уже осознаны немецкой философией. Переводя это на более современный язык — немецкая полуфеодальная современность отставала от зародышей буржуазного «гражданского общества», уже развивавшегося в ней, уже осуществившегося во Франции и уже осознанного в философии. Поэтому нельзя было упразднить ''эту'' философию, не превратив ее в действительность, и нельзя было превратить эту философию в действительность, не упразднив ее. При всей своей критичности тогдашняя крайняя философия сама принадлежала современному ей миру и была не чем иным, как его мысленным завершением. Поэтому переход на высшую точку зрения должен был быть связан не только с отрицанием врагов философии, но и с отри[# 24]цанием ее самой как унаследованной от старого мира. Эта «философская критика философии» ставила таким образом вопрос о том, «не может ли Германия достигнуть практики а̀ la hauteur de principes, т. е. ''революции'', которая бы подняла ее не только до ''официального уровня'' передовых народов, но и на ''человеческую высоту'', которая будет ближайшим будущим этих народов»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.</ref>?

Если «точка зрения старого материализма есть гражданское общество, точка зрения нового материализма есть человеческое общество или человечество» (10-й тезис о Фейербахе), Таким образом, между «практическим материалистом» и «коммунистом» ставится знак равенства<ref>«Архив», Ⅰ. стр. 217.</ref>. ''Последним словом этой критики философии оказывается коммунизм.'' Но для того чтобы «человеческое общество» стало действительностью, необходимо, чтобы в самой действительности были найдены силы, его реализующие. «Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.</ref>. Но «недостаточно, чтобы мысль стремилась к превращению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли»<ref>Там же, стр. 375.</ref>. Метод требовал, чтобы ''для отрицания'' существующей действительности ''в ней самой'' был найден, таким образом, такой класс, ''который сам по своему положению был бы всесторонним отрицанием существующего строя''. Таким классом был пролетариат, ибо «возвещая разложение прежнего миропорядка, пролетариат высказывает лишь тайну своего собственного бытия, ибо он — фактическое разложение этого миропорядка. Требуя ''отрицания частной собственности'', пролетариат лишь возводит в принцип общества то, что общество возвело в его принцип». «Он — пример класса, связанного радикальными цепями, класса гражданского общества, который не представляет собой никакого класса гражданского [# 25] общества; сословия, которое являет собой разложение всех сословий; сферы, которая имеет универсальный характер вследствие ее универсальных страданий и не притязает ''ни на какое особое право'', ибо над ней совершается не какая-нибудь особая ''несправедливость, а несправедливость вообще''; которая не может уже ссылаться на ''историческое'', а еще лишь на ''человеческое'' право; которая находится не в каком-нибудь одностороннем противоречии с результатами немецкого государственного строя, а во всестороннем противоречии с основами этого строя, наконец, сфера, которая не может себя эмансипировать, не эмансипировав себя от всех других сфер общества и вместе с тем все другие сферы общества; которая, одним словом, представляет ''полную потерю'' человека и, следовательно, может себя обрести лишь ''полным новым возрождением человека''»<ref>Там же, стр. 379–380.</ref>. Таков ''логический'' путь к «философскому коммунизму» Маркса и Энгельса. Дальнейшим шагом вперед должно было быть ''изучение конкретных условий этой эмансипации'', составившее дело жизни Маркса и Энгельса, научный коммунизм. Из вновь изданных Институтом Маркса и Энгельса материалов, собранных во Ⅱ томе «Собрания сочинений», мы знаем, что Энгельс шел тем же путем от философии Гегеля к коммунизму, причем последнего он достиг еще раньше Маркса. Он особо отмечает, что «коммунизм был столь ''необходимым'' последствием младо-гегельянской ''философии'' (последний курсив наш. — ''Н. К.''), что никакая оппозиция его не могла задушить»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Мы еще раз подчеркиваем, что имеем в виду всюду здесь только логическую цепь мыслей. В другой связи обязательно было бы показать, что она сама ''является производной от практических, политических и социальных проблем, встававших в это время перед Марксом и Энгельсом и толкавших их именно на этот путь'', заставлявших их мысль последовательно и до конца развивать свои теоретические воззрения. Нам важно сейчас [# 26] показать лишь, что Энгельс вправе был с гордостью писать еще в ноябре 1843 г. то, что он впоследствии повторил в «Л. Фейербахе»: «Наша партия должна доказать, что если не хотят, чтобы все философские изыскания немцев от Канта до Гегеля остались бесплодными или даже хуже, чем бесплодными, то их завершением может быть только коммунизм, что немцы должны либо отречься от своих великих философов, составлявших их национальную гордость, либо признать коммунизм»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Как мы знаем, официальная Германия выбрала первое, всемирный же пролетариат оказался осуществителем второго. Коммунисты были и до Маркса. Современником цитированных строк был и мелкобуржуазный коммунизм Вейтлинга. То, что ставило на целую голову выше его «''философский''» коммунизм Маркса, было именно его происхождение, его ''метод'', приведший учителей марксизма к самому последовательно-революционному классу, к воплощенному отрицанию буржуазного общества, — к рабочему классу как борцу за ''социалистическую революцию''. Недаром ведь именно диалектический метод заслужил такую ненависть Э. Бернштейна<ref>И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.</ref>!

Подведем итоги. Таким образом, коммунизм был логическим завершением всего предшествующего философского развития Маркса и Энгельса; он и несущий его на своем знамени пролетариат были подлинными наследниками классической философии. Тем, что составляло движущую силу всего этого развития — от Гегеля к коммунизму Маркса и Энгельса, — был диалектический метод. Он ''сохранялся'' в этом развитии, все более и более усиливаясь в своем значении по пути к революционной практике. Все, что говорят Маркс и Энгельс в этой связи об упразднении и отрицании философии как таковой, касается философии как идеологии официальной современности, философии идеалистических систем, созерцательного материализма и ''отвлеченной'' критики существующего, не сходившей с его собственной почвы, одним словом, философии, не пришедшей к революционной практике, не ставшей коммуни[# 27]стической. Но какое изменение по самой своей форме претерпевает философия как таковая после того, как она подвергнута отрицанию во всех унаследованных ее формах, после того, как она перешла в революционную практику, в коммунизм<ref>Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).</ref>? Ответить на этот вопрос — значит разобрать взгляды Маркса и Энгельса на проблему философии ''в зрелом'' периоде их жизни. Перейдем к этой задаче.

=== Ⅲ ===
Итак, смысл всего изложенного движения философии в становлении марксизма заключается ''в переходе от идеалистической системы благодаря методу к революционной практике, к коммунизму''. Естественно, что в результате этого перехода должно было измениться не только конкретное содержание философии, но и самая ее форма. Нельзя вообще представлять себе философию как нечто совершенно неизменное не только по своему содержанию, но и по своей форме на протяжении 2 <math>1/2</math> -тысячелетней истории ее существования. Конечно, предмет ее оставался неизменным, поскольку вообще самый объект человеческого познания — окружающий его мир, бытие и мышление, — постоянно существует. Она всегда познавала «то, что есть». Но формы и задачи философии беспрерывно менялись. В попытках дать определение философии, годное на все времена, сказывается все тот же ''метафизический'' образ мышления. Поэтому же так бесплодны оказываются все попытки буржуазной философии подогнать под одну какую-нибудь формулу все многообразие исторически данных философских систем. Философия развивалась в неразрывной связи с наукой и — на первых порах — с религией, существенно изменяя на каждой новой ступени развития свое содержание и свои формы<ref>''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.</ref>.

[# 28] Золотое детство новейшей философии проходило под безоблачным небом Греции. Вначале это было ничем не омраченным господством наивно-материалистической точки зрения еще только едва-едва становившегося на ноги человеческого мышления, у которого только еще прорезывались зубы критики. Вместе с тем это было господство стихийно-диалектической точки зрения, воспринимавшей мир во всей его противоречивой непосредственности.

Такова была точка зрения Гераклита.

Первый серьезный удар этому мировоззрению был нанесен элеатами. Однако, как правильно указал на это А. М. Деборин, было бы совершенно неверно и их и всех следовавших за ними философов до Платона рассматривать как идеалистов. Если идеалисты из недостоверности знания, даваемого нашими ощущениями, выводили недоказуемость существования или непознаваемость материи, то Парменид, наоборот, из признания иллюзорности чувственного знания выводил его недостаточность и истинность чистого мышления о материальном мире. Лед наивной точки зрения был сломан, но система оставалась материалистической. Как раз у Парменида впервые материя осознается не в том или ином ее отдельном, конкретном образе (воды, воздуха, огня и т. д.), а как материя в современном смысле слова, как вне нас находящаяся ''единая'' реальность. В противовес аристократической философии Гераклита, возводившей войну в высший принцип всего существующего, демократическая философия элеатов утверждала ''единство целого'' и диалектически его доказывала. Недостаточность этой диалектики у Парменида и Зенона заключалась в том, что они не умели перейти от целого к части, от единого ко многому, от субстанции к ее отдельному проявлению; Отсюда с необходимостью вытекал следующий шаг вперед у Демокрита, оделившего парменидовским бытием не макрокосм, весь мир материи, а микрокосм, атом. Этот переход в значительной степени аналогичен переходу от Спинозы [# 29] к Лейбницу и к французскому материализму в новой философии.

На всем протяжении этого развития ''философия тождественна научному знанию. Различие'' между, философией и наукой впервые возникает вместе с появлением идеализма. Идеализм представляет собой в истории человеческой мысли сравнительно очень поздний продукт высоко-дифференцированного классового общества и классовой борьбы. Он представляет собой тень заката греческого общества. Впервые зародыши идеализма появляются в аристократических сектах пифагорейцев. Любопытно, что появление его связано с развитием математической точки зрения. Недаром порога школы Платона не должен был переступать никто, не знающий математики. В отвлеченных от всего качественного и конкретного математических понятиях мысль тренировалась к восприятию абстрактной идеалистической философии. Платон — автор реакционной аристократической утопии — был ее основоположником.

У него впервые собственно философия — диалектика — отделяется от физики и этики<ref>Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.</ref>. Как известно, платоновская физика не стояла на уровне современности и сводилась скорее всего к мифологии. Выделение диалектики как особой науки определялось тем, что в ее задачи входило преодоление чувственного мира и обоснование высшего мира идей. В этом заключалась и ''положительная'' сторона, поскольку тем самым мысль сосредоточивалась на умении ''оперировать понятиями'' и изучала формы диалектического мышления. Именно это, как известно, и составило наследство идеализма, в то время как развитие ''конкретного, эмпирического знания'' шло все время ''помимо его и вопреки ему''.

Таким образом, уже у Платона задача философии ограничивалась, возвышаясь над конкретными знаниями о материальном мире в особую науку о принципах сущего. Само сущее при этом понималось идеалистически. Однако, поскольку идеализм здесь — ''объективный'' идеализм, диалектика имеет и методологическое значение в познании действительности, хотя бы и поста[# 30]вленной на голову. Еще у Аристотеля логика носит не формальный характер, а является наукой о действительных формах и отношениях мира.

Если ранняя материалистическая философия греков развивалась все время по линии освобождения от религиозных представлений и предрассудков, достигнув в Демокрите высшего пункта своего развития, то и в пифагорейских сектах, и в школе Платона, у самых своих истоков, идеализм был неразрывно связан с религией. Средневековье продолжало ту же линию развития, доведя ее до логического конца, наделив истинным бытием только бога, а философию превратив в вассала теологии.

Философия нового класса — буржуазии, — выдвинутого ростом промышленности и торговли, естественно, должна была стать отрицанием феодальной идеологии. И чем более самостоятельной становилась буржуазия по отношению к феодализму и абсолютизму, — тем решительнее был разрыв между философией и религией. По своим задачам философия в этот период как бы возвращается к исходному пункту своего развития. Недаром в Англии еще в новое время естествознание причислялось к философии, и Ньютон писал «Математические принципы естественной философии». И у Декарта, и у Лейбница, и у Гоббса философская система включала в себя то, что ныне называется теоретическим естествознанием<ref>Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.</ref>. Философия была призвана дать, с одной стороны, рациональное обоснование изучению материи, защитить ее права против теологии, с другой — дать «ясный и отчетливый» метод познания не только в своей области, но и во всей сфере научного знания. Наконец, опираясь на все это, она должна была дать ''картину мира'', «систему природы». Весь этот период философия и наука находились в неразрывной связи, взаимно оплодотворяя друг друга. Философия Декарта неразрывно связана с вихревой теорией материи, а лейбницевская монадология с дифференциальным исчислением. Однако сама задача находилась в противо[# 31]речии с теми средствами, какие были налицо для ее решения. Научное познание природы только делало еще первые свои шаги. После тех начатков естествознания, которые были у Аристотеля, греков александрийской эпохи и арабов, настоящее естествознание возникает только со второй половины ⅩⅤ в. Основным условием его дальнейшего прогресса, как отмечает Энгельс, было «разложение природы на ее составные части, выделение различных естественных процессов и предметов в определенные классы, внутреннее исследование органических тел в их разнообразных анатомических формах». Без этого исследования было невозможно никакое дальнейшее движение вперед, но оно же оставляло и наследство «привычку рассматривать вещи и процессы природы обособленно, вне их великой общей связи — не в их движении, а в покое, не как по существу изменчивые, а как постоянные, не в процессе их жизни, а в состоянии их смерти».

«Перенесенное затем Бэконом и Локком из области естествознания в философию, это воззрение на вещи привело к специфической ограниченности, к метафизическому методу мышления последних столетий»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.</ref>.

Погруженное в изучение бесконечного многообразия отдельных форм и явлений природы, естествознание не могло прийти к единой точке зрения на мир. Вместе с тем неумение рассматривать вещи и процессы в их переходе из одного в другое, в их изменении и развитии, вело к тому, что у Локка, а затем отчасти и у некоторых французских материалистов, субстанция отрывалась от своих качеств, «сущность» материи переносилась куда-то по ту сторону явлений и тем самым становилась непознаваемой. Химия, биология и общественные науки находились еще в зародышевом состоянии, и естественно, что точка зрения наиболее разработанной в силу потребностей технического прогресса на его первых ступенях, и наиболее простой науки — механики — казалась универсальной и всеобъемлющей. Но механика знает движение, не зная развития, и поэтому всем представителям философии этой эпохи, если не считать отдельных гениальных догадок, ''не хватало исторической'' [# 32] ''точки зрения'' на мир. Единство картины мира достигалось либо отвлеченной философской спекуляцией, либо утверждением его как неотъемлемого свойства нашего субъекта. Эта последняя точка зрения была «критическим» завоеванием Канта, но как раз она представляла собой самое слабое место в системе гениального мыслителя, обусловленное, однако, незрелостью и современных ему общественных отношений и современной ему науки<ref>Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.</ref>. Понятно, что именно слабую сторону Канта подняла на щит современная буржуазная философия.

«Критицизм» означал осознание принципиально иной точки зрения на задачи философии, чем у предшествовавших ему философов. Очень точно характеризует ее А. Риль, когда пишет, что, с точки зрения Канта и его последователей (он сам принадлежит к ним), отныне — «философия в своем новом критическом значении есть наука о науке, о самом познании»<ref>''Алоиз Риль'', Научная и ненаучная философия. П., 1901 г., стр. 18.</ref>. Это — ''типическая'' точка зрения — в том или ином виде — и для всей современной нам буржуазной философии. Недостаточность и ошибочность этой точки зрения будет показана в дальнейшем, в связи с проблемой роли и места гносеологии (теория познания) в философии марксизма. Нам сейчас важно отметить, что на ряду с этой точкой зрения у Канта были зародыши и более высокой. С одной стороны, своей «Всеобщей теорией и историей неба» Кант пробил брешь в метафизическом воззрении на природу как на нечто неизменное, не создающее «ничего нового под луной», воззрении, доживавшем свой век даже у Гегеля. С другой стороны, докантовский идеализм Беркли и Юма рассматривал разум как нечто пассивно воспринимающее данные чувств, — у Канта же человеческая познавательная способность приобретает действенное, хотя и ''отвлеченно''-действенное, значение. Она активно перерабатывает чувственный материал. У Фихте эта точка зрения развивается еще дальше, и разум творит сам из себя действительность. Естественно, что при этом огромнейшее значение приобретает процесс выведения действительности, [# 33] его метод. Действительность понимается здесь уже как нечто исторически развивающееся, ''закономерно'' развивающееся, хотя сама эта закономерность еще рассматривается как творчество субъекта, а не как объективный закон. Тем самым подготовлялась почва для высшей точки зрения, когда разрозненное специализацией научное знание сможет снова стать предметом синтеза, единой точки зрения на мир, рассматривающей его как процесс закономерного развития. Но самый синтез этот стал возможен лишь постольку, поскольку, с одной стороны, накопился достаточный естественно-научный и исторический материал, с другой — поскольку разрозненные, изолированные явления познавались именно в их переходе друг в друга, в их движения, развитии, диалектике<ref>Прекрасный пример этому дает «Философия природы» Гегеля. С одной стороны, для него «природа и дух различаются только степенью их развития» («Философия природы», перевод Чижова, М., 1868 г., стр. 34), с другой — «все создания природы внешни одни другим, равнодушны друг к другу и, однажды обособившись, не сохраняют никакой связи между собойΣ говорилиΣ что из низших животных произошли животные, обладающие более высокой организацией; философия природы должна воздержаться от таких чувственных и в сущности туманных (!) представлений» (стр. 42). И в другом месте: «Каждая из ступеней развития образует особое царство природы. По-видимому (?!), они независимы одна от другой» (49). Поистине, всякий — сын своего времени, и даже гениальный логический ум Гегеля не видел, сколь «туманно» это «по-видимому»!</ref>. Синтез стал возможен лишь благодаря диалектическому методу, синтезирующим был именно метод. Однако мы видели, что гегелевский синтез был по указанным ранее причинам идеалистическим. Это приводило к тому, что система давила метод, уродовала результат, искажала конкретное в угоду идеалистической схеме. Единство закономерности в природе, истории и мышлении было открыто. Открытие этого единства и установление его наиболее общих форм было подлинной заслугой гегелевской философии. Но метод требовал возмущения против идеалистической отвлеченной системы, и Маркс в своем индивидуальном развитии, как мы видели на примере отношения к человеку, иллюстрировал этот переход от абстрактного гегелевского самосознания к конкретно-абстрактному человеку Фейербаха и от последнего к «реальному человеку, живущему в реальном классовом об[# 34]ществе в определенной общественной и экономической обстановке» (Плеханов).

Подведем же итоги нашему беглому обзору судеб философии в разные эпохи. Она представляет собой как бы три круга.

/1. От греческой доплатоновской материалистической философии-науки через платоновскую идеалистическую диалектику к научной логике Аристотеля, впервые серьезно поставившего проблему метода. Конкретное научное знание и философия едины.

/2. От неразрывно связанных с новой наукой универсальных философских систем ⅩⅦ и XⅧ вв. через критицизм Канта к идеалистическому синтезу посредством диалектического метода у Гегеля. ''Эмпирическая'' наука и идеалистическая философия оторваны друг от друга (несмотря на то, что и Кант и Гегель были энциклопедически образованными людьми своего времени).

/3. От универсальной ''идеалистической'' системы Гегеля через фейербаховский материализм к диалектическому материализму Маркса — диалектико-материалистическому синтезу науки на почве самой науки.

Возможность такого синтеза определяется потребностями самой науки, переросшей свой ограниченный, метафизический, изолирующий предметы и процессы метод исследования.

Таким образом, установка метода в центре внимания философии есть результат всего 2 <math>1/2</math>-тысячелетнего философского развития.

Сам метод — не побочный сын философии, случайно с ней связанный, не результат догадки гениального мыслителя, а продукт длительной работы и тренировки человеческого мышления в умении оперировать понятиями и постигать основные формы существования и развития вещей и процессов в природе и обществе.

Что же сказать после этого о людях, объявляющих связь Маркса с Гегелем случайным грехом его юности, а связь марксизма с философией — незаконной связью? Сторонники этой точки зрения очевидно полагают, что за обедом стерляди прыгают прямо из воды в тарелку, а все прошлое развитие человечества представляет не трудный подъем на крутую гору, а достойный сожаления танец ошибок в трех соснах. Зато для [# 35] них самих тремя соснами, в которых они и поднесь блуждают, оказываются религия, наука и философия.

=== Ⅳ ===
Таким образом, мы пришли к заключению, что результатом и философского развития Маркса и Энгельса, и всего предшествовавшего философского развития человечества вообще был метод, метод диалектического материализма. Он — философия нашей эпохи, философия марксизма.

Теперь нашей задачей будет разобрать относящиеся сюда замечания основоположников марксизма, иные точки зрения на задачи философии и развить достигнутую точку зрения в применении к отдельным частным проблемам.

Уже в той же самой «Немецкой философии», в которой была окончательно превзойдена точка зрения Фейербаха, разобранная нами выше, Маркс и Энгельс устанавливают ''новую точку зрения на философию''.

Как только доказано, что «не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание», как только выявлен «действительный процесс жизни» — «история перестает быть коллекцией мертвых фактов, как мы это видим даже у все же еще абстрактных (ограниченных) эмпириков, или же воображаемой деятельностью воображаемых субъектов, как у идеалистов».

«Таким образом, там, где прекращается спекуляция, т. е. у порога реальной жизни, начинается реальная положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей. Исчезают фразы о сознании, их место должно занять реальное знание. Когда начинают изображать действительность, теряет raison d’être самостоятельная философия. На ее место может, в лучшем случае, стать суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей. Но абстракции эти сами по себе, обособленные от реальной истории, не имеют никакой ценности. Они могут служить лишь для того, чтобы облегчить упорядочение исторического материала и наметить последовательность отдельных слоев его. Но, в отличие от философии, они отнюдь не дают какого-нибудь рецепта или [# 36] схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи. Трудность, наоборот, начинается лишь там, где принимаются за рассмотрение и упорядочение материала, безразлично, какой-нибудь прошедшей эпохи или настоящего времени, когда принимаются за изображение действительности. Устранение этих трудностей обусловлено предпосылками, которые ни в коем случае не могут быть указаны здесь, а вытекают только из изучения реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи»<ref>«Архив» Ⅰ, стр. 216–217.</ref>.

Из этого замечательного по своей глубине места вытекают, по крайней мере, четыре вывода:

/1. Там, где начинается реальная положительная наука, ''практическая деятельность'', там место фраз о сознании заменяет реальное знание. Идеалистическая точка зрения, переносящая центр тяжести как раз на сознание, отбрасывается раз и навсегда. Особенность практической деятельности и заключается в том, что человек в ней не может ограничить себя рамками своего сознания, а должен выходить за его границы.

/2. Тем самым теряет основание для своего существования ''самостоятельная'' философия (о ней речь!), т. е. такая, которая хочет постичь что-либо из анализа сознания как такового, с его отвлеченными понятиями и представлениями, Такая, которая не опирается на ''реальные'' знания, на изучение самой действительности.

/3. Еще точнее, отпадают тем самым и метафизика ограниченных эмпириков, не видящих живой, действенной, т. е. диалектической, связи в океане фактов, и фантастика идеалистов, подменяющих абстрактными идеями конкретную историческую деятельность человеческого общества. ''И те, и другие'' (к сведению наших горе-эмпириков!) не способны дать действительное, положительное знание о мире. Одинаково нельзя устранить трудности исследования и, наворотив кучу абстракций, не имеющих никакой ценности в обособлении, от ''реальной'' истории, и ''не имея никаких предпосылок'' для рассмотрения и упорядочения исторического материала. Но сами [# 37] эти предпосылки должны быть не «нормами» «критически-мыслящей личности», не вечными идеями и не пустыми схемами, а результатом изучения «реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи», т. е. того, понятие чего Ленин впоследствии считал величайшим открытием марксизма — каждой «общественно-экономической формации»<ref>''Ленин'', т. Ⅱ, стр. 73.</ref>.

/4. Таким образом, эти «предпосылки» есть не что иное, как ''объективный метод''. Место «самостоятельной философии» занимает научный, материалистический метод. Не ползучий эмпиризм и не абстрактный идеализм, — а диалектически-материалистический метод. В применении к истории исторический материализм есть тогда тоже прежде всего метод. Это совершенно ясно из всей цитаты. Именно отличие диалектического материализма от всякой философии истории в том, что он не дает «какого-либо рецепта или схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи», отвергает даже «суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей», как бесплодных вне реальной смены различных общественно-экономических формаций; одним словом, верный диалектике, он требует всегда конкретного анализа, на службе которому должны находиться все абстракции и предпосылки. Только в этом анализе они живы. Он — ''объективная методология''. Мы подчеркиваем слово объективная, точнее, ''материалистическая''<ref>О различии материализма и объективизма см. у Ленина, т. Ⅱ, 64–65.</ref>, поскольку эта методология не просто «''наш подход''», не пустая схема, а результат изучения реальной истории, ''отражение ее закономерности''.

Что в этом отношении взгляды Маркса оставались неизменными до конца его жизни, показывает следующее место из письма его в редакцию журнала «Отечественные записки» в конце 1877 г.: «События, поразительно аналогичные между собой, но происходившие в исторически различной среде, приводят к совершенно различным результатам. Изучая каждую из этих эволюций в отдельности и затем сравнивая их между собой, легко найти ключ к уразумению этих явлений, но никогда нельзя прийти к их пониманию, пуская в ход повсюду и всегда [# 38] одну и ту же отмычку какой-либо философско-исторической теории, самое высшее достоинство которой заключается в ее надисторичности. Это та же конкретно-историческая точка зрения, которая отвергает всякий схематизм. Но совершенно неверно было бы отсюда делать вывод, что вообще всякие абстракции и абстрактные законы, предпосылки, не имеют никакого значения для исследования. Наоборот, без них невозможны упорядочение конкретного исторического материала, наметка последовательности отдельных слоев его, само исследование. Одним словом, материал без метода — слеп, метод без материала — пуст»<ref>''К. Маркс, Ф. Энгельс''. Письма, собр. В. Адоратским, стр. 240, 1923 г.</ref>.

Можно сказать, что эта точка зрения на отношение философии, методологии и положительной науки оставалась неизменной у Маркса и Энгельса на протяжении всего зрелого периода их жизни и деятельности. Больше чем через 30 лет после «Немецкой идеологии», в «Анти-Дюринге», говоря о диалектическом понимании природы в современном естествознании, Энгельс писал: «Современный материализм по существу диалектичен и не нуждается больше ни в какой стоящей над прочими науками философии. Раз каждой отдельной науке предъявляется требование выяснить свое положение в общей связи вещей и в познании этих вещей, то всякая особая наука об этой общей связи становится излишней. От прежней философии остается тогда ''в качестве самостоятельной науки'' (курсив наш. — ''Н. К.'') только учение о мышлении и его законах — формальная логика и диалектика. Все прочее входит в состав положительной науки о природе и истории»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 34.</ref>. Таким образом, как стоящая ''над'' прочими науками наука — философия упраздняется. Это — ''не итог'' отдельных наук, не механический синтез их, не «наука наук». Особая наука об общей связи вещей и их познания становится излишней. Но вместе с тем — это ''сохраняющаяся самостоятельная наука'' — учение о мышлении — формальная логика и диалектика.

Конечно же, здесь учение о мышлении упоминается не в ка[# 39]честве учения о его границах, на кантианский лад, не в смысле психологии, а именно как формальная логика и диалектика, методология.

Античная философия была первоначально естественно сложившимся материализмом. Идеализм был его отрицанием. Но при дальнейшем развитии он сам оказался несостоятельным и в свою очередь отрицается современным материализмом. Этот «последний — отрицание отрицания — представляет собой не простое воскрешение старого материализма, а к прочным основам последнего присоединяет еще все идейное содержание двухтысячелетнего развития философии и естествознания, как и самой этой двухтысячелетней истории. Это вообще уже не ''философия больше, а просто мировоззрение'' (курсив всюду наш. — ''Н. К.''), которое должно найти себе подтверждение и ''проявить свою деятельность не в какой-либо особой науке наук'', а в реальных науках. Философия, таким образом, “снята”, т. е. “одновременно преодолена и сохранена”, ''преодолена по форме'', сохранена по своему действительному содержанию»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924, стр. 159.</ref>.

Таким образом в современном материализме философия изменяет свою ''форму''. Ее «действительное содержание» есть то, что должно проявить свою ''деятельность'' в реальных науках. Это — метод, наследник двухтысячелетней истории философии и человеческой истории вообще. Вместе с тем это — ''не философия'' уже в смысле ''законченной'' системы, ''а просто мировоззрение, подтверждаемое'' реальными науками ''и проявляющее'' себя в них. Таким образом метод и мировоззрение тождественны<ref>Точнее: и тождественны и различны, поскольку мировоззрение — метод в единстве со всей совокупностью переработанных посредством метода реальных знаний.</ref> и не представляют собой нечто пассивное, ''простой результат'' «современной науки», а то, что ''сохраняет себя'', подтверждаясь ею и проявляя себя в ней. Это происходит именно потому, что философия — ''не просто наука наук'', суммирующая их частные и временные успехи, отдельные выводы и точки зрения, ''а результат двухтысячелетней истории'' филосо[# 40]фии и человечества вообще. Поэтому ее не могут поколебать ''отдельные'' выводы ''отдельной'' науки. Те, кто кидаются всегда за самым последним словом, очень часто оказываются в тисках самых старых заблуждений. Но метод и ''не живет вне'' этих выводов, он проявляет себя в них, подтверждаясь ими, т. е. ''он действенно'' к ним относится. Они сами без него — беспомощный, изолированный, мертвый факт или случайная гипотеза, не составляющая еще подлинного знания.

В 1878 г., в старом предисловии к «Анти-Дюрингу», Энгельс писал: «Эмпирическое естествознание накопило такую необъятную массу положительного материала, что необходимость систематизировать его в каждой отдельной области исследования и расположить с точки зрения внутренней связи стала неустранимой. Точно так же стало неизбежным привести между собой в правильную связь отдельные области познания. Но, занявшись этим, естествознание попадает в теоретическую область, а здесь методы эмпиризма оказываются бессильными, здесь может оказать помощь только теоретическое мышление. Но теоретическое мышление является прирожденным свойством только в виде способности. Она должна быть развита, усовершенствована, а для подобной разработки не существует до сих пор никакого иного средства, кроме изучения истории философии. Теоретическое мышление каждой эпохи, а значит, и нашей эпохи, это — исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и получающий поэтому очень различное содержание. Следовательно, наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления»<ref>«Архив Маркса и Энгельса», Ⅱ, стр. 125.</ref>.

В 1885 г., через 7 лет после этого, в предисловии ко второму изданию «Анти-Дюринга» Энгельс повторил то же самое. Естествознание не может уже ускользнуть от диалектического обобщения. «Но оно облегчит себе этот процесс, если не будет забывать, что результаты, в которых суммируются данные его опыта, суть понятия, и что искусство оперировать понятиями не есть что-либо врожденное человеку и не дается обыденным повседневным сознанием, а требует действительной работы [# 41] мысли, которая тоже имеет за собой долгую эмпирическую историю, в такой же мере, как эмпирическое естествознание. Усвоивши себе результаты 2 <math>1/2</math>-тысячелетнего развития философии, оно избавится, с одной стороны, от всякой особой, вне его и над ним стоящей философии, с другой — от своего собственного, заимствованного от английских эмпириков, ограниченного метода мышления»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 23–24.</ref>.

В добавление к этому в «Л. Фейербахе», еще более позднем произведении, мы читаем: «Исторические взгляды Маркса наносят философии смертельный удар в области истории, точно так же, как диалектический взгляд на природу делает ненужной и невозможной всякую философию природы. Теперь задача заключается не в том, чтобы ''придумывать'' связь, существующую между явлениями, а в том, чтобы ''открывать ее в самом явлении'' (оба курсива Энгельса. — ''Н. К.''). За философией, изгнанной из природы и из истории, остается, поскольку остается, лишь область чистой мысли: учения о законах процесса мышления, логика и диалектика»<ref>''Ф. Энгельс'', Л. Фейербах, Гиз. 1922 г., стр. 62–63. Ср. у Маркса: «Диалектика неизбежно является последним словом всякой философии» (из письма к Лассалю от 31 мая 1858 г.).</ref>. «Поскольку остается» — потому что сама диалектическая логика, методология, оставшаяся за философией, проявляется в реальных науках, подтверждаясь ими и разрабатываясь на их основе.

Итак, к чему же мы пришли?

К отрицанию философии истории и философии природы, натурфилософии, ''поскольку само естествознание заменяет ее и усваивает диалектический способ мышления''; к признанию за философией области логики и диалектики, учения о законах мышления. Это — самостоятельная наука, которая, однако, должна действенно проявлять себя в остальных науках, подтверждаясь ими и развиваясь на их основе. Эта наука — плод 2 <math>1/2</math>-тысячелетней работы мышления — не есть просто обобщение «здравого смысла», нечто врожденное обыденному повседневному сознанию. Задача ее — научить так оперировать понятиями, чтобы эти понятия отражали действительную диалектику вещей и процессов в природе и [# 42] истории. Она формулирует наше мировоззрение, активно проявляющееся в науке и подтверждаемое ею.

Таковы итоги. Как мы видим, они вполне совпадают с результатом, полученным нами из рассмотрения эволюции философии вообще и эволюции ее от Гегеля к Марксу, в Марксе — от гегельянца к марксисту, в частности.

Постараемся теперь дальше развить эту точку зрения в сопоставлении с иными точками зрения на задачи философии и в отношении к отдельным ее проблемам.

=== Ⅴ ===
Прежде всего нам придется остановиться на тех, кто вовсе отрицает значение философии в марксизме. Критика при этом развивается в трех направлениях:

/1. Философия — произведение буржуазии, не могущей ни целиком отвергнуть религию, ни целиком признать науку, — смесь науки и веры, знания и религии. Марксизм — это наука, и отсюда: «Долой грязное белье философии!» (С. Минин).

/2. Философия — один из видов идеологии, а всякая «идеология» дает извращенное знание о мире (более солидное, на первый взгляд, издание того же самого).

/3. То, что выступает как марксистская философия — схоластика, ничего не дающая для научного знания. Наука, естествознание — сами себе философия.

Наиболее общий ответ всем этим противникам философии был дан, в сущности говоря, еще Гегелем. В том же предисловии к «Философии права», которое мы уже раз цитировали, он писал: «Распространенные в наше время декламации и притязания против философии представляют странное зрелище, так как, с одной стороны, они имеют основание в той поверхностности, до какой деградировала эта наука, а с другой — сами коренятся в том же элементе, против которого столь неблагодарно они выступают»<ref>''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S, 13.</ref>.

Все возражения наиболее решительных, казалось бы, врагов философии целиком основаны на том представлении о фило[# 43]софии, которое ими усвоено у буржуазных теоретиков или у псевдомарксистских богостроителей. Они исходят из рассмотрения либо домарксовской философии, почти у всех своих представителей не вышедшей еще окончательно из пеленок религии (хотя достаточно вспомнить французский материализм XⅧ в., чтобы заметить, что и это не совсем верно), либо из современной буржуазной или около-марксистской философии, витающей в мире бесплодных абстракций, «мирочувствований» и т. д.

Выступая вполне основательно против этой философии, они сами стоят всецело на ее почве. Только к тому, к чему ''эта'' философия относится положительно, они относятся отрицательно. Они проходят мимо ''философского'' диалектического метода Маркса, обусловившего все строение «Капитала», для них не существует связи между философией и коммунизмом, между философией и революционной практикой, которую очень глубоко формулировал Ленин, когда писал, что «только философский материализм Маркса указал пролетариату выход из духовного рабства, в котором прозябали доныне все угнетенные классы»<ref>''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 59.</ref>. Им не остается поэтому ничего лучшего, как выдать себе свидетельство о бедности, объявив все замечания Плеханова и Ленина о философии — «описками»! Описками, которые систематически продолжались 30 лет!<ref>«Под знаменем марксизма», 1922 г., № 11–12, статья С. Минина «Коммунизм и философия», стр. 187.</ref>.

И естественно, что самое разрешение проблемы философии у ее противников, лозунг замены философии «наукой, одной наукой и только наукой», также поэтому не представляет собой ничего нового. ''Точка зрения на философию, как на идеологию буржуазии, сменяемую наукой, есть смесь Сен-Симона и О. Конта с Богдановым'', позитивизма ⅩⅨ в. со стыдливым марксистскообразным идеализмом ⅩⅩ в. То, что философия — идеология буржуазии опровергается самыми общеизвестными историческими фактами, хотя бы тем, что она в одинаковой степени существовала и в рабовладельческом и в феодальном обществе. Общеизвестно также, что религия, философия и наука представляют собою [# 44] ''сменяющие'' друг друга этапы в истории человеческой мысли только в воображении позитивистов<ref>«Люди никогда не были исключительно теологами или метафизиками, равным образом они никогда не будут мыслить вполне научно; нельзя говорить об эпохе метафизики, как говорят об эпохе татуировки или каннибализма» (''Ант. Лабриола'', Исторический материализм и философия, 1922 г., стр. 29. Изд. 2. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2011).</ref>. На самом деле они перемежаются и сочетаются друг с другом, причем новое время постепенно избавляется, но далеко еще не избавилось от поповщины.

Лозунг же «наука и только наука» представляет собой не что иное, как очень вредную ''фетишизацию современной науки''. Провозглашая философию буржуазной, он явно затушевывает буржуазный характер науки наших дней в ее ''теоретических построениях''. Ведь недаром же оппортунист и махист Отто Бауэр провозгласил материализм мировоззрением либеральной буржуазии, кончающимся с эпохой свободной конкуренции<ref>Der lebendige Marxismus, Jena, 1924, P. 432.</ref>. Это прямое повторение А. Богданова, у которого, в свою очередь заимствуют всю свою премудрость наши гонители философии. Эмпирическая наука вовсе не есть нечто однородное во всех своих частях. Наука — это борьба науки с не-наукой в ее собственной сфере. «Современная наука» в этом смысле, как легко видеть хотя бы из Ⅴ главы ленинского «Материализма и эмпириокритицизма», представляет собой пеструю смесь знания и веры, практических достижений, в покорении природы и теоретического служения господствующим классам. Сама наука становится научной лишь поскольку она проникается диалектическим материализмом, т. е. марксистской философией. Затуманивать это — значит служить реакционным течениям и теориям в современной науке.

Фокус с понятием «идеологии» заслуживает не меньшего осуждения, ибо и он затуманивает, поистине «идеологизирует» действительные отношения. Если под идеологией условиться понимать только превратные представления людей, то куда-то надо отнести такие формы общественного сознания, как подлинные научные знания о материальном мире, философию ''диа[# 45]лектического материализма'', социалистическое искусство и литературу, марксистскую теорию права и т. д. Если выделять их в нечто совершенно обособленное, то затушевывается то обстоятельство, что социалистическая культура не есть нечто отгороженное непроходимым рвом от буржуазной, что она вырастает из нее. В конце концов дело в словах, если за ними не скрывается отрицание самой возможности марксистской философии, социалистического искусства и т. д. Что это так, следует и из следующего замечания Маркса в «Немецкой идеологии»: «Мы должны здесь заняться историей людей, так как ''почти'' (курсив наш. — *Н. К.*) вся идеология сводится или к извращенному пониманию этой истории, или к полному абстрагированию от нее. Сама идеология есть лишь одна из сторон этой истории»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 214.</ref>. Это «почти» решает дело, так как означает, что там, где Маркс говорит о неправильных идеологических представлениях, речь идет не об идеологии вообще, не об идеологии как таковой, — а об огромном большинстве домарксовских идеалистических представлений о ходе исторического процесса.

=== Ⅵ ===
Однако не является ли все же философия схоластикой, поскольку она оперирует якобы чисто отвлеченными, далекими от эмпирической науки, понятиями и схемами и якобы ничего не дает для прогресса положительного знания? Для ответа на этот вопрос надо разобрать те точки зрения на философию, при которых она действительно превращается в схоластику.

Прежде всего это та широко распространенная среди буржуазных мыслителей точка зрения, согласно которой философия оперирует каким-то своим особым от остальных наук видом познания. Пристегивать эту точку зрения марксистской философии по меньшей мере нет никаких оснований. Из буржуазных философов она наиболее ярко выражена у Бергсона. Для него основным способом философского познания является интуиция. «Чем глубже мы проникаем до первичной интуиции [# 46] (философа), тем более мы убеждаемся, что если бы Спиноза жил до Декарта, то он, несомненно, написал бы нечто иное, чем то, что он написал, но все-таки — живи Спиноза и пиши он — мы наверное имели бы спинозизм»<ref>«Новые идеи в философии», Сб. 1, 1912 г., стр. 9, статья ''А. Бергсона'' «Философская интуиция».</ref>. Это — ''неисторическая'' точка зрения. Для марксиста же «философствование» есть такое же оперирование заимствованными из опыта понятиями, определенное соответствующей исторической обстановкой, как и во всякой другой науке.

Как мы видели уже ранее, философия — ''особая наука в ином смысле слова — как обнимающая и проникающая другие науки''. Значение философских понятий не в том, что они представляют собой какой-то особый мир, а в том, что они представляют результат длительного развития мысли ''и поэтому оказываются опирающимися на куда более значительный опыт, нежели ограниченный опыт отдельной науки или тем паче, опыт отдельной ее области, либо какой-либо изолированный факт''. Поэтому — и только поэтому, — говоря словами Энгельса, «философы управляют естествоиспытателями». Но чего же стоят тогда те, кто вопиет, как против схоластики, против того, что представляет собой концентрированный опыт исторического развития всего современного научного знания! Неверно, что можно сделать хоть шаг вперед в философии, не опираясь на конкретные данные эмпирических наук. Но не менее верно, что нельзя и шага сделать в эмпирической науке, хотя бы стихийно не руководясь определенными философскими предпосылками. Задача в том, чтобы эту стихию пропитать сознанием.

Итак, если философия — не особая наука по своему способу познания, а особая наука по своей задаче, ''то не является ли она наукой наук, итогом, синтезом данных всех остальных наук''? Разберем и эту точку зрения.

И она оказывается недостаточной, несмотря на заключающуюся в ней долю истины. Верно, что философский метод проверяется не какой-нибудь отдельной наукой, а всей совокупностью научного знания. Он призван указать универсальные [# 47] формы движения материи, — природы, истории и мышления. Но он не сводится к готовым результатам, итогам, выводам остальных наук. Это — ''механистическая и созерцательная'' точка зрения на философию. Философия не просто регистрирует результаты научного исследования, она активно живет в нем, руководит им, сама, в свою очередь оплодотворяясь его выводами. Она не механически синтезирует эти выводы, а перерабатывает и истолковывает их с точки зрения определенного мировоззрения, посредством определенного метода. Она — не просто сводка завоеваний науки, а ее ''методологический синтез''. Буржуазная философия, идущая по пути науки наук<ref>Ср. определение задачи философии у Вундта: «Мы определяем философию как общую науку, которая должна объединить в свободную от противоречий систему общие познания, доставляемые отдельными науками». (''В. Вундт'', Система философии, СПБ., 1902 г., стр. 14). «Непротиворечивая система» есть как раз соединение ''данных'' как застывшего результата, есть нечто преходящее, постоянно сменяемое высшим. Поэтому понятие «непротиворечивой системы» противоречит здесь самому себе.</ref>, потому так бесплодна, что она конструирует синтез итогов науки ''извне'', не понимая внутренней диалектики развития самой науки, в выводах которой смешиваются знание с заблуждением, и в развитии которой отдельные науки не навеки пребывают изолированными друг от друга, ''а сами'' переходят одна в другую. Наука сама постепенно синтезирует свои, доселе изолированные, отдельные области; это делает ненужным внешний синтез ее результатов; но само это синтезирование становится возможным лишь на основе метода единой диалектической точки зрения во всех областях знания. Итак, марксистская философия — ''не наука наук'', а скорее ''наука в науках''.

Плехановское определение философии как «синтеза познанного бытия данной эпохи»<ref>''Г. В. Плеханов'', Соч., т. XⅧ, стр. 325.</ref>55 только по видимости напоминает точку зрения науки наук. В рассмотрении отношения Плеханова к проблеме философии надо исходить, конечно, прежде всего из его рукописи о «философской эволюции Маркса», а не из того места в предисловии Плеханова к книге Л. Деборина, где взято, как правильное, определение Целлера<ref>Там же, стр. 296.</ref>. Хотя это [# 48] предисловие написано и позже рукописи, но и к моменту ее написания философские воззрения Плеханова были вполне сложившимися; он находился тогда как раз в расцвете своей полемики с философскими ревизионистами, и, кроме того, ссылка на Целлера в предисловии явно носит характер ссылки, взятой к случаю для развития ряда мыслей иного порядка. В рукописи же дается ''специальная'' трактовка проблемы, которая, будучи более точной, включает в себя и определение Целлера.

Итак, что значит у Плеханова, что философия есть «синтез познанного бытия данной эпохи»?

Плеханов приводит четыре положения в «защиту» философии (пятое носит исключительно отрицательный характер и направлено против метафизики): 1) Маркс и Энгельс не всегда так плохо думали о философии, как в последний период своей деятельности, указывали в своих ранних работах на то, что пролетариат в философии обретает свое идейное оружие; 2) существует целая литература, посвященная философии марксизма; 3) Энгельс отводил философии достаточно широкую область мышления и его законов; 4) теория мышления и его законов предполагает общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Такой синтез и был дан Марксом и Энгельсом. Важнейшие положения 3 и 4, так как в приводимой Плехановым цитате из Энгельса с отрицанием ''самостоятельной'' философии ничего плохого для философии нет, ибо за ней утверждается область теории мышления, логики и диалектики, существование же соответствующей литературы может служить, конечно, лишь косвенным доказательством значимости предмета. Надо при всем этом, естественно, иметь в виду, что рукопись самим Плехановым напечатана не была, и формулировки ее в печати были бы, вероятно, значительно уточнены.

Итак — настоящее основание для определения Плеханова то, что за философией остается область мышления и его законов, предполагающая, в свою очередь, общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Теория мышления и его законов у Энгельса, как мы знаем, — не что иное, как методология, диалектическая логика. Она, в свою очередь, по Плеханову, неизбежно ведет к синтетическому взгляду на природу и жизнь, т. е. и здесь мы имеем требование синтеза [# 49] на почве метода. Это видно и из того, что отдельные науки не просто, по Плеханову, объединяют свои итоги в философии, а «дают только ''материалы'' (курсив Плеханова. — Н. К.) для всеобъемлющего научного синтеза». В основе своей определение Плеханова есть гегелевское определение философии как «эпохи, схваченной в мыслях». Как мы знаем, и там в основе лежал методологический стержень. Особенность плехановского определения в том, что оно заострено на проблеме ''мировоззрения'', ибо именно как мировоззрение приходилось отстаивать ему марксизм от господ «критиков». К соотношению метода и мировоззрения мы вернемся еще в дальнейшем.

Итак, философия — не наука наук и не «непротиворечивая система их самых общих результатов», а синтез, проникающий науки и активно к ним относящийся.

Однако, если задача философии не просто сводка итогов нашего познания, то, может быть, в ее задачи входит обоснование нашего познания, выяснение ''условий'' его возможности и его ''границ''. Тем самым мы получаем кантианскую «критическую» постановку проблемы философии. Философия здесь сводится в основе своей к теории познания, гносеологии. Таким образом, возникает проблема: каково соотношение теории познания и философии в марксизме? И каково отношение теории познания, того, что познавать, к методу, к тому, как познавать?

Мы уже знаем, что у Энгельса понятие теории мышления не означает теории границ мышления, а означает теорию диалектики и формальной логики, т. е. методологию. Для Энгельса философия — самопознание мышления, но не абстрактного мышления вообще, а конкретного мышления, познающего конкретную действительность и отражающего в своих формах наиболее общие формы ее развития. Предпосылкой почти всей буржуазной гносеологии, в частности кантианской, является представление о неких абсолютных границах нашего мышления, установить которые является задачей этой науки. Но для того чтобы узнать границы познания — надо познавать. Пока нет познания — нет и проблемы об его границах. Однако еще Гегель указал, что граница осознается лишь тогда, когда она уже перейдена. «Критическое» представление о том, что наше познание искажает познаваемые предметы, по-своему перерабатывая мир явлений, [# 50] само догматично и недоказуемо. Только практическая деятельность показывает, что является субъективным, а что объективным в нашем познании. Отсюда — не теория познания подчиняет себе методологию, знание, а методология, диалектика, включает в себя теорию познания как свой момент. Сама проблема границ познания возникает лишь в развитом товарном обществе, когда фетишизация общественных отношений затемняет их первоначальную прозрачность и непосредственное отношение человека к природе, общине и своему труду. «Диалектика, в понимании Маркса, и согласно также Гегелю, включает в себя то, что ныне зовут теорией познания, гносеологией, которая должна рассматривать свой предмет равным образом исторически, изучая и обобщая происхождение и развитие познания, переход от незнаний к познанию»<ref>''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 323.</ref>. ''Таким образом в диалектике теория познания составляет проблему исторического момента в познании''. Ту же самую мысль мы находим у Ленина и вторично, в отрывке «К вопросу о диалектике»: «Диалектика и ''есть'' теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую сторону дела (это не “сторона” дела, а ''суть дела'') не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах»<ref>«Под знаменем марксизма», 1925 г., № 5–6, стр. 16.</ref>.

Таким образом, диалектика — вот жизненный нерв марксистской философии. Это не чисто формальная наука, вроде формальной логики<ref>Ср. у ''Зигварта'', Логика, т. Ⅰ, СПБ, 1908 г., стр. 10: «Логика должна отказаться от решения вопроса о необходимости и общезначимости данных предпосылок. Соблюдение ее правил не гарантирует поэтому необходимо ''материальной истинности'' результатов, а лишь ''формальную правильность'' приемов. В этом смысле наше техническое учение необходимо является ''формальной логикой''».</ref>. Это — ''наука познания конкретного'', дающая метод для ''этого'' познания. Наконец, это — ''историческая'' наука, в том единственно правильном смысле этого слова, что всякий предмет она требует изучать исторически, т. е. не признавая его существования с Адама и до наших дней, а в его происхождении, развитии и переходе в новое. Историзм Маркса и означает историчность, т. е. значимость лишь для [# 51] ''определенных'' периодов истории людей и природы, всех категорий, за исключением самой их беспрестанной смены в движении материи, этой бессмертной смерти и вечного рождения.

Но если это так — то каково же действительное соотношение философии и эмпирической науки? Где водораздел между ними, и каково отношение их друг к другу?

Решающее значение здесь имеют следующие два места из Энгельса:

«Естествоиспытатели воображают, что они освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические определения, а эти определения они неосторожно заимствуют либо из ходячего теоретического достояния так называемых образованных людей, над которыми господствуют остатки давнопрошедших философских систем, либо из крох обязательных университетских курсов по философии (что приводит не только к отрывочности взглядов, но и к мешанине из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части самым скверным школам), либо из некритического и несистематического чтения всякого рода философских произведений, — то в итоге они все-таки оказываются в плену у философии, но, к сожалению, по большей части — самой скверной; и вот люди, особенно усердно бранящие философию, становятся рабами самых скверных вульгаризированных остатков самых скверных философских систем»<ref>«Архив», Ⅱ, стр. 37.</ref>.

«Как бы ни упирались естествоиспытатели, но ими управляют философы. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы ими управлял какой-нибудь скверный модный философ, или же они желают руководствоваться разновидностью теоретического мышления, основывающейся на знакомстве с историей мышления и его завоеваниями. Физика, берегись метафизики! Это совершенно верно, но в другом смысле.

Естествознание, довольствуясь отбросами старой метафизики, вслед за философией тянуло еще свое ''мнимое'' (курсив наш. — ''Н. К.'') существование. Лишь когда естествознание и история впитают в себя диалектику, лишь тогда весь фило[# 52]софский хлам — за исключением чистого учения о мышлении — станет излишним, растворится в положительной науке»<ref>«Архив», стр. 191.</ref>.

Отсюда прежде всего следует, что даже «философский хлам» оказывается не лишним до тех пор, пока естествознание и история, влача «мнимое» существование, не впитают в себя диалектику (к сведению наших естественников и идеологов, для которых очень часто «современное» естествознание уже не нуждается в «управлении» философов!).

В отношении истории общества усилиями Маркса, самого Энгельса и Ленина работа в основном сделана. Дело — за естествознанием. Затем и после того, как она будет хотя бы в такой же степени сделана для естествознания, наряду с положительной наукой останется «чистое учение о мышлении», т. е., как выяснено Энгельсам же в другом месте, диалектическая логика. И так как без мышления сами естествоиспытатели не могут двинуться ни на шаг, логические же категории мышления разрабатывает философия, то и в своей собственной сфере они не могут обойтись без помощи философии. Там, где они игнорируют философию, — они питаются самой скверной философией, подменяя вульгарным здравым смыслом капиталистической среды философское теоретическое мышление, основанное на знакомстве с его историей и его завоеваниями. С другой стороны, сама наука о мышлении может развиваться лишь поскольку она апеллирует к тому, что определяет формы мышления и его законы, его развитие, — к окружающей его и порождающей его материальной действительности, природе и истории. Так, метод, служа познанию реального мира, возвращается к самому себе, преодолевая свою ограниченность на основании нового опыта и новой практики<ref>Эта же, в основном, точка зрения развита одним из самых глубоких знатоков марксизма, ''Ант. Лабриола'': «Три афоризма исчерпывают мое credo: 1) идеал познания должен заключаться в уничтожении противоречия между наукой и философией; 2) наука в непрерывном процессе всего развития вширь и вглубь все более и более дифференцируется на отдельные отрасли знания, одновременно с чем все большее число ''методических и формальных'' (курсив наша. — Н. К.) выводов соединяются под общим именем философии; 3) эта разница между наукой и философией всегда будет существовать, ибо благодаря присущей человеческому уму самокритике наука никогда не перестанет развиваться» (''А. Лабриола'', Исторический материализм и философия, стр. 30). Т. е. и здесь за философией сохраняется роль метода, дающего критику ненаучного в науке.</ref>.

=== Ⅶ ===
[# 53] Но что же такое тогда сама методология, диалектическая логика, и каково отношение ее к действительности?

Положительная наука познает самое материальную действительность в ее закономерных связях, переходах и отношениях. Каковы же положительные задачи логики? Не является ли она формальным пособием нашего мышления, учением о формах его, независимым от заключенного в них содержания? Как относится она к тому, что мы называем мировоззрением?

Самый глубокий ответ на это мы получаем у Ленина в конспекте «Науки логики» Гегеля. Он отмечает гегелевское положение о том, что «неверно, что “Denkformen” (формы мышления) только “Mittel” (средство) “zum Gebrauch” (для употребления). Неверно также, что они äussere Formen (внешние формы), “Formen, die nur an dem Inhalt, nicht der Inhalt selbst seien” (формы, кои суть лишь формы на содержании, а не само содержание)». Ленин особо отмечает, что «Гегель требует логики, в коей формы были бы gehaltvolle Formen, формами живого, реального содержания, связанными неразрывно с содержанием»<ref>''Ленин''. Конспект «Науки логики» Гегеля, «Под знаменем марксизма» 1925 г., № 1–2, стр. 11.</ref>. Отсюда собственно определение: *«Логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития всех материальных, природных и духовных вещей, т. е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод '''истории''' (выделение Ленина. — ''Н. К.'') ''познания мира»''<ref>Там же, стр. 12. Стоит отметить, что у Гегеля обязанность этой истории выполняет «феноменология духа», являющаяся как бы преддверием к логике. У нас ее должна заменить ''материалистическая'' история науки и философии.</ref>.

Поэтому и в гегелевском определении логики, как «чистой науки, чистого ''знания в полном объеме своего раз[# 54]вития''» Ленин отмечает 1-ю строку, как ахинею, а 2-ю — как гениальную<ref>''Ленин'', Конспект «Науки логики» Гегеля, стр. 17.</ref>. Поэтому метод не может быть поколеблен отдельными выводами отдельной науки, и поэтому же он сам в себе заключает уже основу для цельного мировоззрения.

Здесь диалектика — «''живое'' многостороннее (при вечно, увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности с фф. (философской) системой, растущей в целое из каждого оттенка — вот неизмеримое богатое содержание по сравнению с “метафизическим” материализмом, основная ''беда'' (курсив Ленина. — ''Н. К.'') коего есть неумение применить диалектику к Bildertheorie (теории отражения), к процессу и развитию познания»<ref>''Ленин'', К вопросу о диалектике, цит. изд., стр. 17.</ref>.

«Снимая» в себе все эти системы, диалектика сама представляет собой единое, исторически развивающееся мировоззрение. Она неизбежно ведет к определенному мировоззрению, так как ее категории являются не пустыми мыслительными формами, ''а объективными формами'' отражения диалектики самой действительностью.

На примере Гегеля мы уже видели, как метод, требуя изучения конкретного, вел к материализму. По самой своей задаче — конкретного изучения ''самодвижения'' предмета — диалектика может быть плодотворной лишь тогда, когда она исходит не из абстрактного мышления, оторванного от предмета, а из самого исторически данного нам предмета, объекта нашего мышления и нашей деятельности. Гегель действительно познавал и предвосхищал будущее, ''лишь поскольку'' он бессознательно становился материалистом. Поскольку диалектический метод вращается лишь в сфере мышления, сам он становится чисто формальным, далеким от содержания, отвлеченным и бесплодным. Он требует материалистической точки зрения на мир. Маркс мог так плодотворно применить диалектику лишь потому, что он был материалистом.

Итак, прежде всего, читаем мы у Ленина же, «философия марксизма есть ''материализм''»67. Этот диалектический [# 55] материализм есть цельное монистическое мировоззрение, охватывающее одинаково и природу и историю. Сам материализм, как и диалектика, отражая материальную действительность, имеет и методологический характер, поскольку он обосновывает монизм и материалистический метод в исследовании.

Так метод оказывается неразрывно связанным с определенным мировоззрением, и мировоззрение необходимо ведет к определенному методу.

Как метод переходит в теорию, систему, было показано еще у Гегеля в «Науке логики»: «Когда метод оплодотворяет конкретный материал, здесь впервые содержание познания, как таковое, входит в круг рассмотрения, так как оно теперь принадлежит методу, как выведенное из него (посредством его, сказал бы материалист. — ''Н. К.''). Самый метод расширяется через этот момент в систему»68, т. е. метод превращается в теорию, в систему, когда соединяется с переработанным посредством его материалом, в единстве с ним. Но именно в силу этого своего происхождения такая теория не может быть чем-либо законченным, как на это претендовала идеалистическая система Гегеля. Она предполагает постоянную переработку самой себя на основе нового, переработанного методом содержания. Она не может быть философской системой в старом смысле этого слова, она может быть лишь диалектической системой науки, пронизанной единым мировоззрением, единым методом. Так разрешается проблема теории и метода, системы и метода в марксизме.

Но мы знаем, что метод есть нечто действенное, требующее не только теоретического, но и ''практического преодоления'' предмета. Отсюда марксизм оказывается не только мировоззрением, но и ''философией жизни'', философией культуры. Именно ''как философия жизни, как орудие действия — он революционен'', толкая к критике всего существующего. Во всем он заставляет искать его «отрицательную, движущую» сторону и служить росткам нового, заключенным подчас еще в старую оболочку. Именно поэтому так велико его ''воспитательное'' значение в [# 56] строительстве социализма. Указывая движущие силы действительности, он один позволяет безошибочно находить пути к ее изменению. Он не дает универсальных рецептов, он требует конкретного анализа, но в этом анализе он указывает, в ''каких формах'' совершается развитие предмета, ''как'' искать их движущие силы. Поэтому он по самой природе своей есть прежде всего ''метод познания нового''. Именно здесь ведь ахиллесова пята всякой механистической системы, с точки зрения которой, собственно говоря, нет места новому.

Эта действенная особенность марксистской философии, вытекающая из самой ее природы и ее происхождения, решительно отличает ее от всякой буржуазной философии. Может быть, наиболее точно задачи буржуазной философии в этом отношении выразил Бергсон. «Правило науки, установленное Бэконом, гласит: повиноваться, чтобы повелевать. Философия не повинуется и не повелевает: она старается симпатизировать»69. Тем самым заветы Бэкона переходят к новому классу.

Сто лет назад Гегель писал, что «''для поучения'' тому, каким должен быть мир, философия, во всяком случае, приходит слишком поздно. Как ''мышление'' мира появляется она впервые в то время, когда действительность окончила уже процесс своего формирования и готова. Когда философия рисует свое серое по серому, тогда образ жизни уже стар, и серым по серому его можно не омолодить, а только познать; сова Минервы только тогда, когда пробиваются уже сумерки, начинает свой полет»70. При всем глубоком ''материалистическом'' понимании зависимости мышления от действительности, заключенном в этих словах, в них есть и ''созерцательная'' точка зрения на задачи познания и философии. Философия, конечно, всегда опаздывает ''поучать'' мир тому, чем он ''должен'' быть, независимо от действительности. Но она приходит ''как раз вовремя'', чтобы осознать нарождающуюся в недрах старого ''новую действительность''. В вечерней заре она находит прообраз зари утренней и освещает страждущему путнику дорогу от одной до [# 57] другой. Не серым по серому, а красным по черному должна рисовать она тогда, переходя в практику, в действие, точно так же, как молнии и алые зарницы освещают закат, ночь и восход.

Материализм и диалектический метод представляют собой величайшее орудие в борьбе пролетариата за коммунизм. Марксизм не рассматривает теорию ни как нечто слишком «возвышенное» для практики борьбы, настолько возвышенное, чтобы оно теряло всякий земной человеческий образ71, ни как нечто такое, что само падает в рот, как галушки гоголевскому герою. Усвоение метода требует упорного труда и борьбы за него со всеми и всяческими вульгаризациями и искажениями.

Метод представляет собой ''важнейшее'' из духовного наследства основоположников марксизма. В определяющих методологию нашей борьбы — самом глубоком из всего того, что было сказано о нашей революции — заметках по поводу записок Н. Суханова Ленин писал о мелкобуржуазных демократах:

«Они все называют себя марксистами, но понимают марксизм до невозможной степени педантски. ''Решающего в марксизме они совершенно не поняли: именно его революционной диалектики''» (курсив наш. — ''Н. К.'')72.

Тем самым ''борьба за диалектику является и политической задачей эпохи''. Маркс анализировал классический капитализм и классовую борьбу периода формирования рабочего движения. Именно метод его позволяет нам теперь в духе марксизма анализировать ''то новое'', что появилось с тех пор во всемирной истории. Этот анализ и составляет задачу ленинизма. В ленинизме диалектика достигает высшего своего развития, проверяясь на опыте десятков и сотен миллионов. Здесь изучение, укрепление и развитие диалектического метода — и теоретическая, и практическая, и политическая задача. Недаром именно на нее все время [# 58] обращал внимание Ленин, ее противопоставлял мелкобуржуазным демократам, ее конкретный диалектический анализ выдвигал против абстрактных схем и забвения всесторонних отношений и противоречий. Диалектическое понимание — вот то, что нужно нам в нашем противоречивом развитии к социализму, в строительстве социализма, изучение и развитие чего — подлинная задача марксистской философии, философии ленинизма.

=== Примечания ===
['''1'''] «Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.

['''2'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.

['''3'''] ''G. W. F. Hegel'', Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.

['''4'''] А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.

['''5'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс''. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса

['''6'''] ''М. Каринский'', Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.

['''7'''] См. Конспект «Науки логики» ''В. И. Ленина'', «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.

['''8'''] ''Л. Фейербах'', Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.

['''9'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.

['''10'''] В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.

['''11'''] Там же, стр. 217.

['''12'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.

['''13'''] Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.

['''14'''] «Архив», Ⅰ, стр. 211.

['''15'''] «Архив», Ⅰ, стр. 224.

['''16'''] Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!

['''17'''] Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!

['''18'''] Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.

['''19'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.

['''20'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.

['''21'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.

['''22'''] «Архив», Ⅰ. стр. 217.

['''23'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.

['''24'''] Там же, стр. 375.

['''25'''] Там же, стр. 379–380.

['''26'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''27'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''28'''] И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.

['''29'''] Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).

['''30'''] ''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.

['''31'''] Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.

['''32'''] Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.

['''33'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.

['''34'''] Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.

['''35'''] ''Алоиз Риль'', Научная и ненаучная философия. П., 1901 г., стр. 18.

['''36'''] Прекрасный пример этому дает «Философия природы» Гегеля. С одной стороны, для него «природа и дух различаются только степенью их развития» («Философия природы», перевод Чижова, М., 1868 г., стр. 34), с другой — «все создания природы внешни одни другим, равнодушны друг к другу и, однажды обособившись, не сохраняют никакой связи между собойΣ говорилиΣ что из низших животных произошли животные, обладающие более высокой организацией; философия природы должна воздержаться от таких чувственных и в сущности туманных (!) представлений» (стр. 42). И в другом месте: «Каждая из ступеней развития образует особое царство природы. По-видимому (?!), они независимы одна от другой» (49). Поистине, всякий — сын своего времени, и даже гениальный логический ум Гегеля не видел, сколь «туманно» это «по-видимому»!

['''37'''] «Архив» Ⅰ, стр. 216–217.

['''38'''] ''Ленин'', т. Ⅱ, стр. 73.

['''39'''] О различии материализма и объективизма см. у Ленина, т. Ⅱ, 64–65.

['''40'''] ''К. Маркс, Ф. Энгельс''. Письма, собр. В. Адоратским, стр. 240, 1923 г.

['''41'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 34.

['''42'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924, стр. 159.

['''43'''] Точнее: и тождественны и различны, поскольку мировоззрение — метод в единстве со всей совокупностью переработанных посредством метода реальных знаний.

['''44'''] «Архив Маркса и Энгельса», Ⅱ, стр. 125.

['''45'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 23–24.

['''46'''] ''Ф. Энгельс'', Л. Фейербах, Гиз. 1922 г., стр. 62–63. Ср. у Маркса: «Диалектика неизбежно является последним словом всякой философии» (из письма к Лассалю от 31 мая 1858 г.).

['''47'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S, 13.

['''48'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 59.

['''49'''] «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 11–12, статья С. Минина «Коммунизм и философия», стр. 187.

['''50'''] «Люди никогда не были исключительно теологами или метафизиками, равным образом они никогда не будут мыслить вполне научноΣ нельзя говорить об эпохе метафизики, как говорят об эпохе татуировки или каннибализма» (''Ант. Лабриола'', Исторический материализм и философия, 1922 г., стр. 29. Изд. 2. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2011).

['''51'''] Der lebendige Marxismus, Jena, 1924, P. 432.

['''52'''] «Архив», Ⅰ, стр. 214.

['''53'''] «Новые идеи в философии», Сб. 1, 1912 г., стр. 9, статья ''А. Бергсона'' «Философская интуиция».

['''54'''] Ср. определение задачи философии у Вундта: «Мы определяем философию как общую науку, которая должна объединить в свободную от противоречий систему общие познания, доставляемые отдельными науками». (''В. Вундт'', Система философии, СПБ., 1902 г., стр. 14). «Непротиворечивая система» есть как раз соединение ''данных'' как застывшего результата, есть нечто преходящее, постоянно сменяемое высшим. Поэтому понятие «непротиворечивой системы» противоречит здесь самому себе.

['''55'''] ''Г. В. Плеханов'', Соч., т. XⅧ, стр. 325.

['''56'''] Там же, стр. 296.

['''57'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 323.

['''58'''] «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 5–6, стр. 16.

['''59'''] Ср. у ''Зигварта'', Логика, т. Ⅰ, СПБ, 1908 г., стр. 10: «Логика должна отказаться от решения вопроса о необходимости и общезначимости данных предпосылок. Соблюдение ее правил не гарантирует поэтому необходимо ''материальной истинности'' результатов, а лишь ''формальную правильность'' приемов. В этом смысле наше техническое учение необходимо является ''формальной логикой''».

['''60'''] «Архив», Ⅱ, стр. 37.

['''61'''] «Архив», стр. 191.

['''62'''] Эта же, в основном, точка зрения развита одним из самых глубоких знатоков марксизма, ''Ант. Лабриола'': «Три афоризма исчерпывают мое credo: 1) идеал познания должен заключаться в уничтожении противоречия между наукой и философией; 2) наука в непрерывном процессе всего развития вширь и вглубь все более и более дифференцируется на отдельные отрасли знания, одновременно с чем все большее число ''методических и формальных'' (курсив наша. — Н. К.) выводов соединяются под общим именем философии; 3) эта разница между наукой и философией всегда будет существовать, ибо благодаря присущей человеческому уму самокритике наука никогда не перестанет развиваться» (''А. Лабриола'', Исторический материализм и философия, стр. 30). Т. е. и здесь за философией сохраняется роль метода, дающего критику ненаучного в науке.

['''63'''] ''Ленин''. Конспект «Науки логики» Гегеля, «Под знаменем марксизма» 1925 г., № 1–2, стр. 11.

['''64'''] Там же, стр. 12. Стоит отметить, что у Гегеля обязанность этой истории выполняет «феноменология духа», являющаяся как бы преддверием к логике. У нас ее должна заменить ''материалистическая'' история науки и философии.

['''65'''] ''Ленин'', Конспект «Науки логики» Гегеля, стр. 17.

['''66'''] ''Ленин'', К вопросу о диалектике, цит. изд., стр. 17.

['''67'''] ''Ленин'', Соч., т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 55.

['''68'''] ''Гегель'', Наука логики, Ⅱ, стр. 209.

['''69'''] «Новые идеи в философии». Ⅰ, стр. 25.

['''70'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S. 17.

['''71'''] Ср. у ''Э. Бернштейна'': «Я не отрицатель теории, но именно потому, что я ее высоко ценю, я полагаю, что ей не место в программе боевой партии».

['''72'''] ''Ленин'', Соч., т. XⅧ, ч. 2, стр. 109.

ЗМД 002 Карев Н. А. Проблема философии в марксизме

2026-05-14T18:19:54Z

Prienzipcenreiter01: /* Ⅴ */

title: Проблема философии в марксизме
subtitle:
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Проблема философии в марксизме<ref>«Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.</ref> ==

==== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58 ====
<blockquote>[# 11] Когда массы переваривают новый и невиданно богатый опыт непосредственно-революционной борьбы, тогда теоретическая борьба за революционное мировоззрение, т. е. за революционный марксизм, становится лозунгом дня. (Н. Ленин, т. Ⅺ, ч. 1, стр. 173–174.)</blockquote>

=== Ⅰ ===
Что такое философия? Каков ее предмет? В классический период развития философии больше философствовали, чем рассуждали о ее предмете. В наше время больше рассуждают о ее предмете, нежели философствуют. Не свидетельствует ли это само по себе о закате философии? Тоска по предмету начинается обычно тогда, когда сам предмет в значительной степени принадлежит уже прошлому. Не потому ли так много говорят в наше время о том, что такое философия, что ее предмет канул уже в Лету времени? И не потому ли последние десятилетия так много истории философии, что она сама принадлежит уже только истории и на долю некогда державной, ныне же бессильной старухи остается жить одними воспоминаниями?

Чтобы ответить на это, нужно разобрать проблему философии в ее происхождении и развитии. Чтобы ответить на это с точки зрения марксизма, надо изучить прежде всего постановку проблемы в становлении самого марксизма.

В задачи этой работы не входит рассмотрение всей относящейся к вопросу литературы. Цель ее — представить воззрения учителей марксизма на предмет философии в их внутренней связи и единстве и определить вместе с тем значение философии для практики пролетариата.

[# 12] Исходным пунктом индивидуального развития Маркса и Энгельса и, вместе с тем, логическим исходным пунктом развития самой системы марксизма была диалектическая философия Гегеля. Система же Гегеля была завершением классического идеализма, а вместе с тем и классической философии вообще. Подлинной действительностью обладает вовсе не всякое наличное бытие, а лишь то, в котором заключено зерно будущего. И точно так же, как трупные черви, порождаемые разлагающимся человеческим телом, не являются его подлинными наследниками, так и послегегелевская буржуазная философия, питаясь тем, что было тленного в классическом идеализме, существовала, не существуя для исторического развития. То, чем проявляла она себя в жизни, сводилось лишь к тому, чтобы тормозить это развитие.

Классическая философия, даже идеалистическая, развивалась в неразрывной связи с научным знанием. Достаточно назвать имена Декарта, Гоббса, Спинозы, Лейбница, Канта. Известна оценка Энгельсом великих натурфилософов и идеалистов типа Гегеля, которые в своем «философствовании» умели предвосхищать крупнейшие завоевания науки и достигать своим синтезом даже в ее специальных областях «больше, чем все материалистические болваны, вместе взятые»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.</ref> (сильное выражение, в котором, бесспорно, Энгельс имел в виду ограниченный ''додиалектический'' материализм). Наоборот, за послегегелевской буржуазной философией не числится в этом отношении никаких заслуг. Недаром так пренебрежительно относились к ней и Маркс и Энгельс, приводя тем самым в раж всех современных нам реформистов — кантианцев и агностиков, полагающих, что в своем изъеденном молью тряпье они открывают нечто новое. В познании природы и истории современная буржуазная философия бесплодна, как посвященная богу монахиня. Задача ее сводится больше к тому, чтобы отыскивать границы познания, чем к тому, чтобы развивать его дальше. Мир, в котором она витает, — это призрачный мир отвлеченных от всего конкретного понятий и мертвых схем, которые уно[# 13]сятся тем выше, чем менее в них бьется пульс жизни. Если раньше философы обосновывали необходимость истины, то сейчас патентованная философия буржуазии ставит своей целью скорее обосновать необходимость заблуждения. Единственная наука, с которой непосредственно связывала себя буржуазная философия последних десятилетий, — психология — именно потому и оставалась до последнего времени в младенческом состоянии, что ее разрабатывали философы. И там, где они и ухитрялись сделать шаг вперед, — делали они его только вопреки себе. Являясь идеологией загнивающего класса, и из прошлого современная философия извлекала на вольный свет либо наиболее реакционных философов типа епископа Беркли и иллюзиониста Юма, либо произвольно разрывала классиков на части, отбрасывая живую душу учения, двигавшую его вперед, и опираясь на его мертвый скелет. Таковы современные гегельянцы, либо усваивающие ''систему'' Гегеля и отбрасывающие его ''метод,'' либо самый метод понимающие как мертвую схему, а не как орудие изучения и изменения действительности.

Философия Гегеля радикально отличалась по самой своей задаче от этих живых мертвецов. По определению Гегеля, философия — это эпоха, схваченная в мысли. «Познавать ''то, что есть,'' — такова задача философии. Что касается индивидов, то во всяком случае каждый из них является ''сыном своего времени;'' такова же и философия, ''постигающая свою эпоху в мыслях''»<ref>*G. W. F. Hegel*, Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.</ref>. Таким образом, Гегель хотел быть философом своей эпохи. Правда, он был по преимуществу философом того, что уже ''стало'' в его эпоху, — консервативной стороны действительности. Он, филистер и прусский чиновник, боялся того, что ''становилось в ней,'' хотя и понимал, по его же словам, что «мировой дух» скомандовал уже ''«массам вперед»''. Однако вслед за Герценом мы смело можем сказать в его оправдание, что «никто не может стать настолько выше своего века, чтобы совершенно выйти из него, и если современное (40-х гг.!) поколение начинает проще говорить, и рука его смелее открывает покрывало Изиды, то это именно [# 14] потому, что гегелева точка зрения у него вперед шла, была побеждена для него». «Гегель видел, что многим из общепринятого надо пожертвовать; ему жаль было разить; но, c другой стороны, он не мог не высказать того, что был призван высказать. Гегель часто, выведя начало, боится признаться во всех следствиях его и ищет не ''простого'', естественного, само собой вытекающего результата, но еще — чтоб он был в ладу с существующим»<ref>А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.</ref>. Развитие делалось сложнее, ясность затемнялась, но решительный шаг был сделан. Из мира абстрактного долга (Кант) и из мира безграничной фантазии (Шеллинг) философия переселилась в суровый и трезвый мир действительности. Тем самым она была поставлена к ней на службу. Следующий шаг заключался в том, чтобы от преклонения перед действительностью перейти к преодолению ее. Но для этого шага надо было самую действительность понять до конца, во всей ее конкретности. Гегель был идеалистом, и его система была еще слишком отвлеченна для этого. Но «извне система казалась неуязвимой — и это действительно было так. Лишь ''изнутри'' могла она быть взорвана, и лишь теми, кто сами были гегельянцами»<ref>*К. Маркс и Ф. Энгельс*. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса.</ref>. Так появились младо-гегельянцы и Фейербах. Историческая необходимость этого развития от Канта к Фейербаху заключалась в переходе немецкой буржуазии от туманных надежд на переворот в теории и пресмыкания на практике перед абсолютизмом (Кант), — к непосредственной борьбе за «французскую» революцию на немецкой почве.

Как известно, основным противоречием в гегелевской философии, приведшим к ее крушению, было противоречие метода и системы. Система, в ложе которой должна была успокоиться наличная действительность, необходимость которой, казалось, Гегель обосновал так, что, по словам Гайма, само прусское государство как будто чувствовало себя прочнее от того, что философ признал его разумность, неизбежно приходила в столкновение с методом, провозглашавшим изменение — высшим законом жизни. Система Гегеля была величественнейшим синтезом всего современного ему знания и предшествующей двух[# 15]тысячелетней истории философской мысли. Однако, так как задачей этого синтеза у Гегеля было ''обосновать существующее'' государство и союз с существующей религией, материальная же действительность вела к их подрыву, то, естественно, синтез мог быть осуществлен лишь в отвлеченной сфере мышления. Можно сказать, что гегелевский метод относился к гегелевской системе так же, как его гениальная теория гражданского общества — к идеалистической теории государства. Но для того, чтобы обосновать действительность, надо было понять ее в ее ''необходимом'' возникновении — переходе от прошлого к настоящему. Этому должен был служить метод, который признавал результат лишь тогда, когда показан путь его возникновения. Но то, что сегодня является настоящим, само обречено на смерть всепожирающим временем. Так, метод требовал, чтобы не только действительное было признано разумным, т. е. закономерным и необходимым, но чтобы и то, что мы признаем разумным, т. е. необходимо следующим из существующего, чтобы и оно осуществилось в действительности. Тем самым метод становился революционным. Но логикой своего развития он, таким образом, не только отрицал существующее и признавал его достойным гибели, но и само существующее в силу этого вынужден был признавать не в его отвлеченном, а в его материальном бытии. Этот внутренний процесс разложения гегелевской школы и перехода ее к материализму в результате противоречия между методом и системой очень хорошо рисует М. Каринский. Задачей Гегеля было обосновать действительность, «царство духа» во всей его конкретности. Но «если дух есть высшая дефиниция (определение) абсолютного, то абсолютная идея в ее логическом бытии не заключает в себе ''всей'' истины, и не содержание логики, а содержание философии духа должно получить право называться всецело истиной. Последовательность системы, таким образом, неминуемо влекла к отрицанию притязаний логики, к признанию логической абсолютной идеи простым моментом действительности. Центр тяжести должен был быть перенесен на природу и дух. Но господство абстрактного еще не прекращалось от того, что центр тяжести из логических понятий был перенесен на понятия природы и духа. Если серьезно [# 16] отнестись к положению, что истина абстрактного заключается в конкретном, — положение, которое необходимо предполагалось диалектическим методом и которое вело к отрицанию притязаний логики, — то это уже само по себе было достаточным побуждением ставить истину бытия не в общем, не в понятии, а в бытии отдельном, в особях, а потому признать то понятие наиполнейшим выражением сущности вещей, которое указывает на эту определенность, индивидуальность сущего. Как скоро теперь критика признала идею бытием недостаточно конкретным для того, чтобы она могла быть действительной сущностью бытия, как скоро требовалось во имя последовательности системы, чтобы истина была перенесена на дальнейшие моменты идеи, как скоро, наконец, природа в смысле совокупности материальных чувственно-постигаемых вещей признана была за истинно сущее, то дух, вытекающий из природы, природу имевший своим предположением, должен был оказаться простым продуктом материи, процессом, которого истинною субстанцией была материя. Отсюда понятно, как гегелевская философия могла быть превращена Фейербахом в материалистическую систему и материализм признан им ее последовательным выводом»<ref>*М. Каринский*, Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.</ref>. По определению Энгельса и Ленина, гегелевская философия была материализмом, поставленным на голову<ref>См. Конспект «Науки логики» *В. И. Ленина*, «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.</ref>. В конспекте гегелевской «Науки логики» Ленин пишет: «Объективный (и еще более абсолютный) идеализм зигзагом (— кувырком) подошел ''вплотную'' к материализму, частью даже превратился в него». «Итог, резюме, последнее слово и суть логики есть диалектический метод. Это крайне замечательно. И еще одно: в этом ''самом идеалистическом'' произведении Гегеля ''всего меньше'' идеализма, ''всего больше'' материализма. “Противоречиво”, но факт».

Таким образом, у Фейербаха, как и у Гегеля, задача философии «есть познание того, ''что есть''. Так мыслить, так познавать вещи и существа, ''как они есть'', — это выс[# 17]ший закон, высшая задача философии»<ref>*Л. Фейербах*, Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.</ref>. Но то, что есть, понимается Фейербахом уже глубже, чем у Гегеля, — как, в основе своей, процесс вечно развивающейся материи. Однако и здесь познание носит все еще прежний, созерцательный характер. Целью Фейербаха не является, как у Гегеля, оправдать действительность. Он стремится понять ее и ''объяснить'' ее из движения материальной и светской (в отношении религии) основы. Это — необходимый шаг после Гегеля. Но Фейербах не рассматривает еще само познающее человечество как составную движущуюся и изменяющуюся часть этой действительности. Природа для него — отвлеченно противостоящая человеку природа, не объект его труда и промышленности; общество для него — не менее отвлеченный человеческий род, непонятый еще в его собственном изменении и развитии. Возвыситься над этой точкой зрения можно было, лишь разоблачив тайну буржуазного «гражданского общества» и открыв позади его действительное единство человечества в его трудовой практике. В силу этого и диалектический метод, показывающий законы ''изменения'' предмета, перехода его в нечто новое, а не только объяснения или сведения его к чему-либо более первичному, применялся, но не разрабатывался Фейербахом. Осознать вновь роль метода, но на службе уже не отвлеченным понятиям, а материальной действительности, было задачей третьего шага вперед в этом развитии. Этот шаг и сделал Маркс. Для нас важно здесь прежде всего воспроизвести смысл его тезисов о Фейербахе.

=== Ⅱ ===
«Старо-гегельянцы ''понимали'' все, если только это все можно было свести к какой-нибудь гегелевской логической категории. Младо-гегельянцы ''критиковали'' все, подсовывая повсюду религиозные представления или объявляя все теологическим. Младо-гегельянцы сходятся со старо-гегельянцами в вере в господство в существующем мире религии, понятий Всеобщего. Но только одни борются с этим господством как с [# 18] узурпацией, в то время как другие приветствуют его как законную вещь», — писали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.</ref>.

Фейербах сделал следующий шаг вперед, поставив своей задачей ''объяснить'' теологию из ее светской основы. Но самую светскую основу, человеческое общество, род, он понимал еще отвлеченно. Он не замечал того, что «окружающий его чувственный мир не есть вовсе какая-то непосредственная, от века данная, всегда самой себе равная вещь, а продукт промышленности и общественного состояния, продукт в том смысле, что он является в каждую историческую эпоху результатом деятельности целого ряда поколений, из которых каждое стоит на плечах предшествующего ему поколения, развивая промышленность и его способ сношений<ref>В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.</ref> и видоизменяя, в зависимости от изменившихся потребностей, его социальный строй»<ref>Там же, стр. 217.</ref>. Зародыши этой точки зрения были у Маркса уже в «Святом семействе», когда, стоя в основном всецело еще на точке зрения Фейербаха, он спрашивал: «Думает ли критическая критика, что она может пойти дальше первых начатков в познании исторической действительности, пока она исключает из исторического движения теоретическое и практическое воздействие человека на природу — естествознание и промышленность? Или она думает, что она действительно поняла какую-нибудь эпоху, не изучив, например, промышленность этой эпохи, непосредственный способ производства жизни?» Впрочем, можно сказать, что и в исходном пункте марксова точка зрения была выше фейербаховской и заключала в себе залог дальнейшего развития, поскольку он еще в письме к Руге от 18 марта 1843 г. писал, что с его точки зрения «афоризмы Фейербаха страдают в том отношении, что он слишком много напирает на природу и слишком мало на политику. Между тем, это — единственный союз, благодаря кото[# 19]рому теперешняя философия может стать идейной»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.</ref>. То, что было слабой стороной Фейербаха, было сильной стороной Маркса, и как раз это обусловило различие их судьбы. Фейербах был «Брукбергским отшельником», Маркс же был редактором «Рейнской газеты».

Итак, Фейербах исходил «из факта религиозного самоотчуждения, из удвоения мира в религиозный и светский». Его задача состояла в том, чтобы «свести религиозный мир к его светской основе» (4-й тезис Маркса о Фейербахе). Но на этом не могла закончиться ''ни теоретическая, ни практическая критика'' религии. Само объяснение не может быть закончено до тех пор, пока не показано, почему же эта светская основа отделяет от себя самой и водворяет как самостоятельное царство в облаках превратный религиозный мир. Объяснить это можно было только тогда, когда сама светская основа была понята не как нечто отвлеченное, равное самому себе, а как самоотчужденный и противоречивый ''продукт истории''. В таком случае и критика религии, противоречия в мыслях, может иметь успех лишь тогда, когда она сопровождается критикой политики, противоречия в действительности, в порождающей религию основе. Следовательно, например, после того как земная семья раскрыта, как тайна святого семейства, первая должна быть еще «теоретически и практически разрушена»<ref>Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.</ref>. Тем самым утверждается единство теории и практики, теория переходит в практику. Витающая вне практики теория объявляется непоследовательной и иллюзорной. Целью «Немецкой идеологии» было «вести ''философскую'' (курсив наш. — ''Н. К.'') борьбу с тенью действительности, которая так нравится мечтательному и сонливому немецкому народу, компрометировать и дискредитировать ее».

[# 20] «Один простак однажды вообразил себе, что люди тонут в воде только потому, что над ними властвует мысль о тяжести. Если бы они вышибли это представление из своей головы, объявив его суеверным, религиозным, то они избавились бы навсегда от риска потонуть. Всю жизнь свою боролся он против иллюзии тяжести, о вредных следствиях которой ему всякая статистика приносила все новые и многочисленные доказательства. Этот бравый человек являет собою тип нового немецкого революционного философа»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 211.</ref>. Спасти же людей от воды можно было лишь основанной на знании законов воды и тяжести промышленностью, практикой. Это было ''философской'' борьбой, так как было необходимым выводом из внутренней логики всего предшествующего ''философского'' развития (бывшего в свою очередь, конечно, производной классовой борьбы. Нас везде здесь интересует именно эта логика развития. Обусловленность ее социальными причинами должна составить предмет особой работы).

Но что должно было быть объектом этой практики? С одной стороны — природа, с другой — само человеческое общество; с одной стороны — «обработка людьми природы», с другой — «обработка людей людьми»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 224.</ref>. Это уже не отвлеченное единство теории и практики, которое было провозглашено еще Гегелем, а единство в практике преобразования материальной действительности, в «предметной деятельности» человека. Здесь должен доказать человек истину своего мышления, показать, что не в заоблачном мире отвлеченных понятий и религиозных представлений, как у Гегеля и гегельянцев, а в ''посюстороннем'' мире материальной действительности человеческое познание имеет силу над вещами, так как позволяет их преобразовать<ref>Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!</ref>. Таким образом, вот каков смысл знаменитого [# 21] одиннадцатого тезиса, что «философы лишь различным образом ''объясняли'' мир, но дело заключается в том, чтобы ''изменить'' его». Это была ''философская'' критика предшествующей философии, ее логическое завершение. Отныне всякая ''подлинная'' философия должна была слиться с практической революционной деятельностью. Что же было тем, что ''сохранялось'' в этом переходе к жизни от старой философии? Этим перешедшим в революционную практику наследником классической философии был ''метод''.

Только материализм (и до Маркса) в основном верно представлял себе картину мира, понимая его как бесконечный процесс вечно развивающейся природы, понимая человека как составную часть этого процесса. Но при этом — отношение к миру у этого материализма было чисто созерцательным. Действительность представлялась как противостоящий человечеству объект, а не как предмет его преобразующей деятельности, «не в форме практики, не субъективно», — одним словом, не как предмет исторически-преобразующей деятельности людей<ref>Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!</ref>.

Эту субъективную, действенную сторону развивал идеализм, и в этом его великая историческая заслуга. Но само действие им понималось отвлеченно. Это была отвлеченная деятельность в мире понятий — отвлеченного человеческого сознания. [# 22] Пока она оторвана от предметной деятельности, материальной практики, она не может иметь никакой цены. Сама по себе система понятий в идеализме была обречена на слом. ''Но метод ее развития, а именно в нем ведь была действенная сторона'', был жемчужиной идеализма и в ''преобразованном виде'' должен был стать неразрывной составной частью революционной практики.

Именно поэтому, чем более Маркс погружался в изучение конкретного материала, чем более посвящал он себя изучению революционной практики, — тем большее значение для него приобретал метод, и тем более насущным для него было развить материалистически понятую гегелевскую диалектику. Недаром в письме к Энгельсу от 14 января 1858 г. он пишет о том, что значительную службу ему в критике учения о прибыли оказало перелистывание «Логики» Гегеля. Он ставит своей задачей в соответствующее для такой работы время «сделать доступным общему человеческому рассудку то разумное в методе, что Гегель открыл и вместе с тем затемнил»<ref>Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.</ref>.

Наконец, в известном предисловии ко второму изданию «Капитала» он объявляет себя учеником Гегеля, вопреки немецким филистерам, третировавшим великого философа, как мертвую собаку. Он указывает там, что Гегель дал почти исчерпывающий анализ диалектических категорий, который, однако, у него прикрыт мистической оболочкой и должен быть поэтому поставлен с головы на ноги. Таким образом, начиная с освобождения от влияния Фейербаха, с того времени, как Маркс окончательно стал марксистом, — мысль о решающем значении метода одинаково проходит красной нитью через все его произведения. То же самое можно сказать, как мы увидим далее, и об Энгельсе. Какова же в этом случае роль философии, и что под ней понимают в зрелый период своего развития учителя диалектического материализма?

Как мы видели, метод у них приобретает все большее значение именно потому, что задачей философии признается переход от объяснения к изменению мира, от абстракции [# 23] к жизни, от отвлеченной теории к служению революционной практике. Теоретическая критика должна стать практической критикой, революционным преобразованием наличной действительности, порождающей превратный мир религии и метафизики. Критика религии таким образом есть «в зародыше критика той юдоли плача, ''священным ореолом который'' является религия». «Критика сорвала воображаемые цветы с цепей не затем, чтобы человек носил трезвые, безнадежные цепи, а затем, чтобы он сбросил цепи и срывал живые цветы. Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, ''критика религии — в критику права, критика теологии — в критику политики''»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.</ref>. Но, как мы уже видели ранее, критика может быть признана лишь тогда завершенной, когда приводит и к практическому преодолению той действительности, духовным ароматом которой является критикуемое. Немецкая философия подвергла критике современность, тем самым предвосхищая ее будущую историю в мышлении. «Мы — ''философские'' современники действительности, — писал Маркс все в том же “Введении к критике философии права Гегеля”, — не будучи ее ''историческими'' современниками. Немецкая философия — идеальное продолжение немецкой истории»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.</ref>. Существовавшая налицо немецкая современность отставала от тех «''действительных зародышей жизни''», которые были уже осознаны немецкой философией. Переводя это на более современный язык — немецкая полуфеодальная современность отставала от зародышей буржуазного «гражданского общества», уже развивавшегося в ней, уже осуществившегося во Франции и уже осознанного в философии. Поэтому нельзя было упразднить ''эту'' философию, не превратив ее в действительность, и нельзя было превратить эту философию в действительность, не упразднив ее. При всей своей критичности тогдашняя крайняя философия сама принадлежала современному ей миру и была не чем иным, как его мысленным завершением. Поэтому переход на высшую точку зрения должен был быть связан не только с отрицанием врагов философии, но и с отри[# 24]цанием ее самой как унаследованной от старого мира. Эта «философская критика философии» ставила таким образом вопрос о том, «не может ли Германия достигнуть практики а̀ la hauteur de principes, т. е. ''революции'', которая бы подняла ее не только до ''официального уровня'' передовых народов, но и на ''человеческую высоту'', которая будет ближайшим будущим этих народов»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.</ref>?

Если «точка зрения старого материализма есть гражданское общество, точка зрения нового материализма есть человеческое общество или человечество» (10-й тезис о Фейербахе), Таким образом, между «практическим материалистом» и «коммунистом» ставится знак равенства<ref>«Архив», Ⅰ. стр. 217.</ref>. ''Последним словом этой критики философии оказывается коммунизм.'' Но для того чтобы «человеческое общество» стало действительностью, необходимо, чтобы в самой действительности были найдены силы, его реализующие. «Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.</ref>. Но «недостаточно, чтобы мысль стремилась к превращению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли»<ref>Там же, стр. 375.</ref>. Метод требовал, чтобы ''для отрицания'' существующей действительности ''в ней самой'' был найден, таким образом, такой класс, ''который сам по своему положению был бы всесторонним отрицанием существующего строя''. Таким классом был пролетариат, ибо «возвещая разложение прежнего миропорядка, пролетариат высказывает лишь тайну своего собственного бытия, ибо он — фактическое разложение этого миропорядка. Требуя ''отрицания частной собственности'', пролетариат лишь возводит в принцип общества то, что общество возвело в его принцип». «Он — пример класса, связанного радикальными цепями, класса гражданского общества, который не представляет собой никакого класса гражданского [# 25] общества; сословия, которое являет собой разложение всех сословий; сферы, которая имеет универсальный характер вследствие ее универсальных страданий и не притязает ''ни на какое особое право'', ибо над ней совершается не какая-нибудь особая ''несправедливость, а несправедливость вообще''; которая не может уже ссылаться на ''историческое'', а еще лишь на ''человеческое'' право; которая находится не в каком-нибудь одностороннем противоречии с результатами немецкого государственного строя, а во всестороннем противоречии с основами этого строя, наконец, сфера, которая не может себя эмансипировать, не эмансипировав себя от всех других сфер общества и вместе с тем все другие сферы общества; которая, одним словом, представляет ''полную потерю'' человека и, следовательно, может себя обрести лишь ''полным новым возрождением человека''»<ref>Там же, стр. 379–380.</ref>. Таков ''логический'' путь к «философскому коммунизму» Маркса и Энгельса. Дальнейшим шагом вперед должно было быть ''изучение конкретных условий этой эмансипации'', составившее дело жизни Маркса и Энгельса, научный коммунизм. Из вновь изданных Институтом Маркса и Энгельса материалов, собранных во Ⅱ томе «Собрания сочинений», мы знаем, что Энгельс шел тем же путем от философии Гегеля к коммунизму, причем последнего он достиг еще раньше Маркса. Он особо отмечает, что «коммунизм был столь ''необходимым'' последствием младо-гегельянской ''философии'' (последний курсив наш. — ''Н. К.''), что никакая оппозиция его не могла задушить»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Мы еще раз подчеркиваем, что имеем в виду всюду здесь только логическую цепь мыслей. В другой связи обязательно было бы показать, что она сама ''является производной от практических, политических и социальных проблем, встававших в это время перед Марксом и Энгельсом и толкавших их именно на этот путь'', заставлявших их мысль последовательно и до конца развивать свои теоретические воззрения. Нам важно сейчас [# 26] показать лишь, что Энгельс вправе был с гордостью писать еще в ноябре 1843 г. то, что он впоследствии повторил в «Л. Фейербахе»: «Наша партия должна доказать, что если не хотят, чтобы все философские изыскания немцев от Канта до Гегеля остались бесплодными или даже хуже, чем бесплодными, то их завершением может быть только коммунизм, что немцы должны либо отречься от своих великих философов, составлявших их национальную гордость, либо признать коммунизм»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Как мы знаем, официальная Германия выбрала первое, всемирный же пролетариат оказался осуществителем второго. Коммунисты были и до Маркса. Современником цитированных строк был и мелкобуржуазный коммунизм Вейтлинга. То, что ставило на целую голову выше его «''философский''» коммунизм Маркса, было именно его происхождение, его ''метод'', приведший учителей марксизма к самому последовательно-революционному классу, к воплощенному отрицанию буржуазного общества, — к рабочему классу как борцу за ''социалистическую революцию''. Недаром ведь именно диалектический метод заслужил такую ненависть Э. Бернштейна<ref>И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.</ref>!

Подведем итоги. Таким образом, коммунизм был логическим завершением всего предшествующего философского развития Маркса и Энгельса; он и несущий его на своем знамени пролетариат были подлинными наследниками классической философии. Тем, что составляло движущую силу всего этого развития — от Гегеля к коммунизму Маркса и Энгельса, — был диалектический метод. Он ''сохранялся'' в этом развитии, все более и более усиливаясь в своем значении по пути к революционной практике. Все, что говорят Маркс и Энгельс в этой связи об упразднении и отрицании философии как таковой, касается философии как идеологии официальной современности, философии идеалистических систем, созерцательного материализма и ''отвлеченной'' критики существующего, не сходившей с его собственной почвы, одним словом, философии, не пришедшей к революционной практике, не ставшей коммуни[# 27]стической. Но какое изменение по самой своей форме претерпевает философия как таковая после того, как она подвергнута отрицанию во всех унаследованных ее формах, после того, как она перешла в революционную практику, в коммунизм<ref>Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).</ref>? Ответить на этот вопрос — значит разобрать взгляды Маркса и Энгельса на проблему философии ''в зрелом'' периоде их жизни. Перейдем к этой задаче.

=== Ⅲ ===
Итак, смысл всего изложенного движения философии в становлении марксизма заключается ''в переходе от идеалистической системы благодаря методу к революционной практике, к коммунизму''. Естественно, что в результате этого перехода должно было измениться не только конкретное содержание философии, но и самая ее форма. Нельзя вообще представлять себе философию как нечто совершенно неизменное не только по своему содержанию, но и по своей форме на протяжении 2 <math>1/2</math> -тысячелетней истории ее существования. Конечно, предмет ее оставался неизменным, поскольку вообще самый объект человеческого познания — окружающий его мир, бытие и мышление, — постоянно существует. Она всегда познавала «то, что есть». Но формы и задачи философии беспрерывно менялись. В попытках дать определение философии, годное на все времена, сказывается все тот же ''метафизический'' образ мышления. Поэтому же так бесплодны оказываются все попытки буржуазной философии подогнать под одну какую-нибудь формулу все многообразие исторически данных философских систем. Философия развивалась в неразрывной связи с наукой и — на первых порах — с религией, существенно изменяя на каждой новой ступени развития свое содержание и свои формы<ref>''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.</ref>.

[# 28] Золотое детство новейшей философии проходило под безоблачным небом Греции. Вначале это было ничем не омраченным господством наивно-материалистической точки зрения еще только едва-едва становившегося на ноги человеческого мышления, у которого только еще прорезывались зубы критики. Вместе с тем это было господство стихийно-диалектической точки зрения, воспринимавшей мир во всей его противоречивой непосредственности.

Такова была точка зрения Гераклита.

Первый серьезный удар этому мировоззрению был нанесен элеатами. Однако, как правильно указал на это А. М. Деборин, было бы совершенно неверно и их и всех следовавших за ними философов до Платона рассматривать как идеалистов. Если идеалисты из недостоверности знания, даваемого нашими ощущениями, выводили недоказуемость существования или непознаваемость материи, то Парменид, наоборот, из признания иллюзорности чувственного знания выводил его недостаточность и истинность чистого мышления о материальном мире. Лед наивной точки зрения был сломан, но система оставалась материалистической. Как раз у Парменида впервые материя осознается не в том или ином ее отдельном, конкретном образе (воды, воздуха, огня и т. д.), а как материя в современном смысле слова, как вне нас находящаяся ''единая'' реальность. В противовес аристократической философии Гераклита, возводившей войну в высший принцип всего существующего, демократическая философия элеатов утверждала ''единство целого'' и диалектически его доказывала. Недостаточность этой диалектики у Парменида и Зенона заключалась в том, что они не умели перейти от целого к части, от единого ко многому, от субстанции к ее отдельному проявлению; Отсюда с необходимостью вытекал следующий шаг вперед у Демокрита, оделившего парменидовским бытием не макрокосм, весь мир материи, а микрокосм, атом. Этот переход в значительной степени аналогичен переходу от Спинозы [# 29] к Лейбницу и к французскому материализму в новой философии.

На всем протяжении этого развития ''философия тождественна научному знанию. Различие'' между, философией и наукой впервые возникает вместе с появлением идеализма. Идеализм представляет собой в истории человеческой мысли сравнительно очень поздний продукт высоко-дифференцированного классового общества и классовой борьбы. Он представляет собой тень заката греческого общества. Впервые зародыши идеализма появляются в аристократических сектах пифагорейцев. Любопытно, что появление его связано с развитием математической точки зрения. Недаром порога школы Платона не должен был переступать никто, не знающий математики. В отвлеченных от всего качественного и конкретного математических понятиях мысль тренировалась к восприятию абстрактной идеалистической философии. Платон — автор реакционной аристократической утопии — был ее основоположником.

У него впервые собственно философия — диалектика — отделяется от физики и этики<ref>Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.</ref>. Как известно, платоновская физика не стояла на уровне современности и сводилась скорее всего к мифологии. Выделение диалектики как особой науки определялось тем, что в ее задачи входило преодоление чувственного мира и обоснование высшего мира идей. В этом заключалась и ''положительная'' сторона, поскольку тем самым мысль сосредоточивалась на умении ''оперировать понятиями'' и изучала формы диалектического мышления. Именно это, как известно, и составило наследство идеализма, в то время как развитие ''конкретного, эмпирического знания'' шло все время ''помимо его и вопреки ему''.

Таким образом, уже у Платона задача философии ограничивалась, возвышаясь над конкретными знаниями о материальном мире в особую науку о принципах сущего. Само сущее при этом понималось идеалистически. Однако, поскольку идеализм здесь — ''объективный'' идеализм, диалектика имеет и методологическое значение в познании действительности, хотя бы и поста[# 30]вленной на голову. Еще у Аристотеля логика носит не формальный характер, а является наукой о действительных формах и отношениях мира.

Если ранняя материалистическая философия греков развивалась все время по линии освобождения от религиозных представлений и предрассудков, достигнув в Демокрите высшего пункта своего развития, то и в пифагорейских сектах, и в школе Платона, у самых своих истоков, идеализм был неразрывно связан с религией. Средневековье продолжало ту же линию развития, доведя ее до логического конца, наделив истинным бытием только бога, а философию превратив в вассала теологии.

Философия нового класса — буржуазии, — выдвинутого ростом промышленности и торговли, естественно, должна была стать отрицанием феодальной идеологии. И чем более самостоятельной становилась буржуазия по отношению к феодализму и абсолютизму, — тем решительнее был разрыв между философией и религией. По своим задачам философия в этот период как бы возвращается к исходному пункту своего развития. Недаром в Англии еще в новое время естествознание причислялось к философии, и Ньютон писал «Математические принципы естественной философии». И у Декарта, и у Лейбница, и у Гоббса философская система включала в себя то, что ныне называется теоретическим естествознанием<ref>Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.</ref>. Философия была призвана дать, с одной стороны, рациональное обоснование изучению материи, защитить ее права против теологии, с другой — дать «ясный и отчетливый» метод познания не только в своей области, но и во всей сфере научного знания. Наконец, опираясь на все это, она должна была дать ''картину мира'', «систему природы». Весь этот период философия и наука находились в неразрывной связи, взаимно оплодотворяя друг друга. Философия Декарта неразрывно связана с вихревой теорией материи, а лейбницевская монадология с дифференциальным исчислением. Однако сама задача находилась в противо[# 31]речии с теми средствами, какие были налицо для ее решения. Научное познание природы только делало еще первые свои шаги. После тех начатков естествознания, которые были у Аристотеля, греков александрийской эпохи и арабов, настоящее естествознание возникает только со второй половины ⅩⅤ в. Основным условием его дальнейшего прогресса, как отмечает Энгельс, было «разложение природы на ее составные части, выделение различных естественных процессов и предметов в определенные классы, внутреннее исследование органических тел в их разнообразных анатомических формах». Без этого исследования было невозможно никакое дальнейшее движение вперед, но оно же оставляло и наследство «привычку рассматривать вещи и процессы природы обособленно, вне их великой общей связи — не в их движении, а в покое, не как по существу изменчивые, а как постоянные, не в процессе их жизни, а в состоянии их смерти».

«Перенесенное затем Бэконом и Локком из области естествознания в философию, это воззрение на вещи привело к специфической ограниченности, к метафизическому методу мышления последних столетий»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.</ref>.

Погруженное в изучение бесконечного многообразия отдельных форм и явлений природы, естествознание не могло прийти к единой точке зрения на мир. Вместе с тем неумение рассматривать вещи и процессы в их переходе из одного в другое, в их изменении и развитии, вело к тому, что у Локка, а затем отчасти и у некоторых французских материалистов, субстанция отрывалась от своих качеств, «сущность» материи переносилась куда-то по ту сторону явлений и тем самым становилась непознаваемой. Химия, биология и общественные науки находились еще в зародышевом состоянии, и естественно, что точка зрения наиболее разработанной в силу потребностей технического прогресса на его первых ступенях, и наиболее простой науки — механики — казалась универсальной и всеобъемлющей. Но механика знает движение, не зная развития, и поэтому всем представителям философии этой эпохи, если не считать отдельных гениальных догадок, ''не хватало исторической'' [# 32] ''точки зрения'' на мир. Единство картины мира достигалось либо отвлеченной философской спекуляцией, либо утверждением его как неотъемлемого свойства нашего субъекта. Эта последняя точка зрения была «критическим» завоеванием Канта, но как раз она представляла собой самое слабое место в системе гениального мыслителя, обусловленное, однако, незрелостью и современных ему общественных отношений и современной ему науки<ref>Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.</ref>. Понятно, что именно слабую сторону Канта подняла на щит современная буржуазная философия.

«Критицизм» означал осознание принципиально иной точки зрения на задачи философии, чем у предшествовавших ему философов. Очень точно характеризует ее А. Риль, когда пишет, что, с точки зрения Канта и его последователей (он сам принадлежит к ним), отныне — «философия в своем новом критическом значении есть наука о науке, о самом познании»<ref>''Алоиз Риль'', Научная и ненаучная философия. П., 1901 г., стр. 18.</ref>. Это — ''типическая'' точка зрения — в том или ином виде — и для всей современной нам буржуазной философии. Недостаточность и ошибочность этой точки зрения будет показана в дальнейшем, в связи с проблемой роли и места гносеологии (теория познания) в философии марксизма. Нам сейчас важно отметить, что на ряду с этой точкой зрения у Канта были зародыши и более высокой. С одной стороны, своей «Всеобщей теорией и историей неба» Кант пробил брешь в метафизическом воззрении на природу как на нечто неизменное, не создающее «ничего нового под луной», воззрении, доживавшем свой век даже у Гегеля. С другой стороны, докантовский идеализм Беркли и Юма рассматривал разум как нечто пассивно воспринимающее данные чувств, — у Канта же человеческая познавательная способность приобретает действенное, хотя и ''отвлеченно''-действенное, значение. Она активно перерабатывает чувственный материал. У Фихте эта точка зрения развивается еще дальше, и разум творит сам из себя действительность. Естественно, что при этом огромнейшее значение приобретает процесс выведения действительности, [# 33] его метод. Действительность понимается здесь уже как нечто исторически развивающееся, ''закономерно'' развивающееся, хотя сама эта закономерность еще рассматривается как творчество субъекта, а не как объективный закон. Тем самым подготовлялась почва для высшей точки зрения, когда разрозненное специализацией научное знание сможет снова стать предметом синтеза, единой точки зрения на мир, рассматривающей его как процесс закономерного развития. Но самый синтез этот стал возможен лишь постольку, поскольку, с одной стороны, накопился достаточный естественно-научный и исторический материал, с другой — поскольку разрозненные, изолированные явления познавались именно в их переходе друг в друга, в их движения, развитии, диалектике<ref>Прекрасный пример этому дает «Философия природы» Гегеля. С одной стороны, для него «природа и дух различаются только степенью их развития» («Философия природы», перевод Чижова, М., 1868 г., стр. 34), с другой — «все создания природы внешни одни другим, равнодушны друг к другу и, однажды обособившись, не сохраняют никакой связи между собойΣ говорилиΣ что из низших животных произошли животные, обладающие более высокой организацией; философия природы должна воздержаться от таких чувственных и в сущности туманных (!) представлений» (стр. 42). И в другом месте: «Каждая из ступеней развития образует особое царство природы. По-видимому (?!), они независимы одна от другой» (49). Поистине, всякий — сын своего времени, и даже гениальный логический ум Гегеля не видел, сколь «туманно» это «по-видимому»!</ref>. Синтез стал возможен лишь благодаря диалектическому методу, синтезирующим был именно метод. Однако мы видели, что гегелевский синтез был по указанным ранее причинам идеалистическим. Это приводило к тому, что система давила метод, уродовала результат, искажала конкретное в угоду идеалистической схеме. Единство закономерности в природе, истории и мышлении было открыто. Открытие этого единства и установление его наиболее общих форм было подлинной заслугой гегелевской философии. Но метод требовал возмущения против идеалистической отвлеченной системы, и Маркс в своем индивидуальном развитии, как мы видели на примере отношения к человеку, иллюстрировал этот переход от абстрактного гегелевского самосознания к конкретно-абстрактному человеку Фейербаха и от последнего к «реальному человеку, живущему в реальном классовом об[# 34]ществе в определенной общественной и экономической обстановке» (Плеханов).

Подведем же итоги нашему беглому обзору судеб философии в разные эпохи. Она представляет собой как бы три круга.

/1. От греческой доплатоновской материалистической философии-науки через платоновскую идеалистическую диалектику к научной логике Аристотеля, впервые серьезно поставившего проблему метода. Конкретное научное знание и философия едины.

/2. От неразрывно связанных с новой наукой универсальных философских систем ⅩⅦ и XⅧ вв. через критицизм Канта к идеалистическому синтезу посредством диалектического метода у Гегеля. ''Эмпирическая'' наука и идеалистическая философия оторваны друг от друга (несмотря на то, что и Кант и Гегель были энциклопедически образованными людьми своего времени).

/3. От универсальной ''идеалистической'' системы Гегеля через фейербаховский материализм к диалектическому материализму Маркса — диалектико-материалистическому синтезу науки на почве самой науки.

Возможность такого синтеза определяется потребностями самой науки, переросшей свой ограниченный, метафизический, изолирующий предметы и процессы метод исследования.

Таким образом, установка метода в центре внимания философии есть результат всего 2 <math>1/2</math>-тысячелетнего философского развития.

Сам метод — не побочный сын философии, случайно с ней связанный, не результат догадки гениального мыслителя, а продукт длительной работы и тренировки человеческого мышления в умении оперировать понятиями и постигать основные формы существования и развития вещей и процессов в природе и обществе.

Что же сказать после этого о людях, объявляющих связь Маркса с Гегелем случайным грехом его юности, а связь марксизма с философией — незаконной связью? Сторонники этой точки зрения очевидно полагают, что за обедом стерляди прыгают прямо из воды в тарелку, а все прошлое развитие человечества представляет не трудный подъем на крутую гору, а достойный сожаления танец ошибок в трех соснах. Зато для [# 35] них самих тремя соснами, в которых они и поднесь блуждают, оказываются религия, наука и философия.

=== Ⅳ ===
Таким образом, мы пришли к заключению, что результатом и философского развития Маркса и Энгельса, и всего предшествовавшего философского развития человечества вообще был метод, метод диалектического материализма. Он — философия нашей эпохи, философия марксизма.

Теперь нашей задачей будет разобрать относящиеся сюда замечания основоположников марксизма, иные точки зрения на задачи философии и развить достигнутую точку зрения в применении к отдельным частным проблемам.

Уже в той же самой «Немецкой философии», в которой была окончательно превзойдена точка зрения Фейербаха, разобранная нами выше, Маркс и Энгельс устанавливают ''новую точку зрения на философию''.

Как только доказано, что «не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание», как только выявлен «действительный процесс жизни» — «история перестает быть коллекцией мертвых фактов, как мы это видим даже у все же еще абстрактных (ограниченных) эмпириков, или же воображаемой деятельностью воображаемых субъектов, как у идеалистов».

«Таким образом, там, где прекращается спекуляция, т. е. у порога реальной жизни, начинается реальная положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей. Исчезают фразы о сознании, их место должно занять реальное знание. Когда начинают изображать действительность, теряет raison d’être самостоятельная философия. На ее место может, в лучшем случае, стать суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей. Но абстракции эти сами по себе, обособленные от реальной истории, не имеют никакой ценности. Они могут служить лишь для того, чтобы облегчить упорядочение исторического материала и наметить последовательность отдельных слоев его. Но, в отличие от философии, они отнюдь не дают какого-нибудь рецепта или [# 36] схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи. Трудность, наоборот, начинается лишь там, где принимаются за рассмотрение и упорядочение материала, безразлично, какой-нибудь прошедшей эпохи или настоящего времени, когда принимаются за изображение действительности. Устранение этих трудностей обусловлено предпосылками, которые ни в коем случае не могут быть указаны здесь, а вытекают только из изучения реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи»<ref>«Архив» Ⅰ, стр. 216–217.</ref>.

Из этого замечательного по своей глубине места вытекают, по крайней мере, четыре вывода:

/1. Там, где начинается реальная положительная наука, ''практическая деятельность'', там место фраз о сознании заменяет реальное знание. Идеалистическая точка зрения, переносящая центр тяжести как раз на сознание, отбрасывается раз и навсегда. Особенность практической деятельности и заключается в том, что человек в ней не может ограничить себя рамками своего сознания, а должен выходить за его границы.

/2. Тем самым теряет основание для своего существования ''самостоятельная'' философия (о ней речь!), т. е. такая, которая хочет постичь что-либо из анализа сознания как такового, с его отвлеченными понятиями и представлениями, Такая, которая не опирается на ''реальные'' знания, на изучение самой действительности.

/3. Еще точнее, отпадают тем самым и метафизика ограниченных эмпириков, не видящих живой, действенной, т. е. диалектической, связи в океане фактов, и фантастика идеалистов, подменяющих абстрактными идеями конкретную историческую деятельность человеческого общества. ''И те, и другие'' (к сведению наших горе-эмпириков!) не способны дать действительное, положительное знание о мире. Одинаково нельзя устранить трудности исследования и, наворотив кучу абстракций, не имеющих никакой ценности в обособлении, от ''реальной'' истории, и ''не имея никаких предпосылок'' для рассмотрения и упорядочения исторического материала. Но сами [# 37] эти предпосылки должны быть не «нормами» «критически-мыслящей личности», не вечными идеями и не пустыми схемами, а результатом изучения «реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи», т. е. того, понятие чего Ленин впоследствии считал величайшим открытием марксизма — каждой «общественно-экономической формации»<ref>''Ленин'', т. Ⅱ, стр. 73.</ref>.

/4. Таким образом, эти «предпосылки» есть не что иное, как ''объективный метод''. Место «самостоятельной философии» занимает научный, материалистический метод. Не ползучий эмпиризм и не абстрактный идеализм, — а диалектически-материалистический метод. В применении к истории исторический материализм есть тогда тоже прежде всего метод. Это совершенно ясно из всей цитаты. Именно отличие диалектического материализма от всякой философии истории в том, что он не дает «какого-либо рецепта или схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи», отвергает даже «суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей», как бесплодных вне реальной смены различных общественно-экономических формаций; одним словом, верный диалектике, он требует всегда конкретного анализа, на службе которому должны находиться все абстракции и предпосылки. Только в этом анализе они живы. Он — ''объективная методология''. Мы подчеркиваем слово объективная, точнее, ''материалистическая''<ref>О различии материализма и объективизма см. у Ленина, т. Ⅱ, 64–65.</ref>, поскольку эта методология не просто «''наш подход''», не пустая схема, а результат изучения реальной истории, ''отражение ее закономерности''.

Что в этом отношении взгляды Маркса оставались неизменными до конца его жизни, показывает следующее место из письма его в редакцию журнала «Отечественные записки» в конце 1877 г.: «События, поразительно аналогичные между собой, но происходившие в исторически различной среде, приводят к совершенно различным результатам. Изучая каждую из этих эволюций в отдельности и затем сравнивая их между собой, легко найти ключ к уразумению этих явлений, но никогда нельзя прийти к их пониманию, пуская в ход повсюду и всегда [# 38] одну и ту же отмычку какой-либо философско-исторической теории, самое высшее достоинство которой заключается в ее надисторичности. Это та же конкретно-историческая точка зрения, которая отвергает всякий схематизм. Но совершенно неверно было бы отсюда делать вывод, что вообще всякие абстракции и абстрактные законы, предпосылки, не имеют никакого значения для исследования. Наоборот, без них невозможны упорядочение конкретного исторического материала, наметка последовательности отдельных слоев его, само исследование. Одним словом, материал без метода — слеп, метод без материала — пуст»<ref>''К. Маркс, Ф. Энгельс''. Письма, собр. В. Адоратским, стр. 240, 1923 г.</ref>.

Можно сказать, что эта точка зрения на отношение философии, методологии и положительной науки оставалась неизменной у Маркса и Энгельса на протяжении всего зрелого периода их жизни и деятельности. Больше чем через 30 лет после «Немецкой идеологии», в «Анти-Дюринге», говоря о диалектическом понимании природы в современном естествознании, Энгельс писал: «Современный материализм по существу диалектичен и не нуждается больше ни в какой стоящей над прочими науками философии. Раз каждой отдельной науке предъявляется требование выяснить свое положение в общей связи вещей и в познании этих вещей, то всякая особая наука об этой общей связи становится излишней. От прежней философии остается тогда ''в качестве самостоятельной науки'' (курсив наш. — ''Н. К.'') только учение о мышлении и его законах — формальная логика и диалектика. Все прочее входит в состав положительной науки о природе и истории»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 34.</ref>. Таким образом, как стоящая ''над'' прочими науками наука — философия упраздняется. Это — ''не итог'' отдельных наук, не механический синтез их, не «наука наук». Особая наука об общей связи вещей и их познания становится излишней. Но вместе с тем — это ''сохраняющаяся самостоятельная наука'' — учение о мышлении — формальная логика и диалектика.

Конечно же, здесь учение о мышлении упоминается не в ка[# 39]честве учения о его границах, на кантианский лад, не в смысле психологии, а именно как формальная логика и диалектика, методология.

Античная философия была первоначально естественно сложившимся материализмом. Идеализм был его отрицанием. Но при дальнейшем развитии он сам оказался несостоятельным и в свою очередь отрицается современным материализмом. Этот «последний — отрицание отрицания — представляет собой не простое воскрешение старого материализма, а к прочным основам последнего присоединяет еще все идейное содержание двухтысячелетнего развития философии и естествознания, как и самой этой двухтысячелетней истории. Это вообще уже не ''философия больше, а просто мировоззрение'' (курсив всюду наш. — ''Н. К.''), которое должно найти себе подтверждение и ''проявить свою деятельность не в какой-либо особой науке наук'', а в реальных науках. Философия, таким образом, “снята”, т. е. “одновременно преодолена и сохранена”, ''преодолена по форме'', сохранена по своему действительному содержанию»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924, стр. 159.</ref>.

Таким образом в современном материализме философия изменяет свою ''форму''. Ее «действительное содержание» есть то, что должно проявить свою ''деятельность'' в реальных науках. Это — метод, наследник двухтысячелетней истории философии и человеческой истории вообще. Вместе с тем это — ''не философия'' уже в смысле ''законченной'' системы, ''а просто мировоззрение, подтверждаемое'' реальными науками ''и проявляющее'' себя в них. Таким образом метод и мировоззрение тождественны<ref>Точнее: и тождественны и различны, поскольку мировоззрение — метод в единстве со всей совокупностью переработанных посредством метода реальных знаний.</ref> и не представляют собой нечто пассивное, ''простой результат'' «современной науки», а то, что ''сохраняет себя'', подтверждаясь ею и проявляя себя в ней. Это происходит именно потому, что философия — ''не просто наука наук'', суммирующая их частные и временные успехи, отдельные выводы и точки зрения, ''а результат двухтысячелетней истории'' филосо[# 40]фии и человечества вообще. Поэтому ее не могут поколебать ''отдельные'' выводы ''отдельной'' науки. Те, кто кидаются всегда за самым последним словом, очень часто оказываются в тисках самых старых заблуждений. Но метод и ''не живет вне'' этих выводов, он проявляет себя в них, подтверждаясь ими, т. е. ''он действенно'' к ним относится. Они сами без него — беспомощный, изолированный, мертвый факт или случайная гипотеза, не составляющая еще подлинного знания.

В 1878 г., в старом предисловии к «Анти-Дюрингу», Энгельс писал: «Эмпирическое естествознание накопило такую необъятную массу положительного материала, что необходимость систематизировать его в каждой отдельной области исследования и расположить с точки зрения внутренней связи стала неустранимой. Точно так же стало неизбежным привести между собой в правильную связь отдельные области познания. Но, занявшись этим, естествознание попадает в теоретическую область, а здесь методы эмпиризма оказываются бессильными, здесь может оказать помощь только теоретическое мышление. Но теоретическое мышление является прирожденным свойством только в виде способности. Она должна быть развита, усовершенствована, а для подобной разработки не существует до сих пор никакого иного средства, кроме изучения истории философии. Теоретическое мышление каждой эпохи, а значит, и нашей эпохи, это — исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и получающий поэтому очень различное содержание. Следовательно, наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления»<ref>«Архив Маркса и Энгельса», Ⅱ, стр. 125.</ref>.

В 1885 г., через 7 лет после этого, в предисловии ко второму изданию «Анти-Дюринга» Энгельс повторил то же самое. Естествознание не может уже ускользнуть от диалектического обобщения. «Но оно облегчит себе этот процесс, если не будет забывать, что результаты, в которых суммируются данные его опыта, суть понятия, и что искусство оперировать понятиями не есть что-либо врожденное человеку и не дается обыденным повседневным сознанием, а требует действительной работы [# 41] мысли, которая тоже имеет за собой долгую эмпирическую историю, в такой же мере, как эмпирическое естествознание. Усвоивши себе результаты 2 <math>1/2</math>-тысячелетнего развития философии, оно избавится, с одной стороны, от всякой особой, вне его и над ним стоящей философии, с другой — от своего собственного, заимствованного от английских эмпириков, ограниченного метода мышления»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 23–24.</ref>.

В добавление к этому в «Л. Фейербахе», еще более позднем произведении, мы читаем: «Исторические взгляды Маркса наносят философии смертельный удар в области истории, точно так же, как диалектический взгляд на природу делает ненужной и невозможной всякую философию природы. Теперь задача заключается не в том, чтобы ''придумывать'' связь, существующую между явлениями, а в том, чтобы ''открывать ее в самом явлении'' (оба курсива Энгельса. — ''Н. К.''). За философией, изгнанной из природы и из истории, остается, поскольку остается, лишь область чистой мысли: учения о законах процесса мышления, логика и диалектика»<ref>''Ф. Энгельс'', Л. Фейербах, Гиз. 1922 г., стр. 62–63. Ср. у Маркса: «Диалектика неизбежно является последним словом всякой философии» (из письма к Лассалю от 31 мая 1858 г.).</ref>. «Поскольку остается» — потому что сама диалектическая логика, методология, оставшаяся за философией, проявляется в реальных науках, подтверждаясь ими и разрабатываясь на их основе.

Итак, к чему же мы пришли?

К отрицанию философии истории и философии природы, натурфилософии, ''поскольку само естествознание заменяет ее и усваивает диалектический способ мышления''; к признанию за философией области логики и диалектики, учения о законах мышления. Это — самостоятельная наука, которая, однако, должна действенно проявлять себя в остальных науках, подтверждаясь ими и развиваясь на их основе. Эта наука — плод 2 <math>1/2</math>-тысячелетней работы мышления — не есть просто обобщение «здравого смысла», нечто врожденное обыденному повседневному сознанию. Задача ее — научить так оперировать понятиями, чтобы эти понятия отражали действительную диалектику вещей и процессов в природе и [# 42] истории. Она формулирует наше мировоззрение, активно проявляющееся в науке и подтверждаемое ею.

Таковы итоги. Как мы видим, они вполне совпадают с результатом, полученным нами из рассмотрения эволюции философии вообще и эволюции ее от Гегеля к Марксу, в Марксе — от гегельянца к марксисту, в частности.

Постараемся теперь дальше развить эту точку зрения в сопоставлении с иными точками зрения на задачи философии и в отношении к отдельным ее проблемам.

=== Ⅴ ===
Прежде всего нам придется остановиться на тех, кто вовсе отрицает значение философии в марксизме. Критика при этом развивается в трех направлениях:

/1. Философия — произведение буржуазии, не могущей ни целиком отвергнуть религию, ни целиком признать науку, — смесь науки и веры, знания и религии. Марксизм — это наука, и отсюда: «Долой грязное белье философии!» (С. Минин).

/2. Философия — один из видов идеологии, а всякая «идеология» дает извращенное знание о мире (более солидное, на первый взгляд, издание того же самого).

/3. То, что выступает как марксистская философия — схоластика, ничего не дающая для научного знания. Наука, естествознание — сами себе философия.

Наиболее общий ответ всем этим противникам философии был дан, в сущности говоря, еще Гегелем. В том же предисловии к «Философии права», которое мы уже раз цитировали, он писал: «Распространенные в наше время декламации и притязания против философии представляют странное зрелище, так как, с одной стороны, они имеют основание в той поверхностности, до какой деградировала эта наука, а с другой — сами коренятся в том же элементе, против которого столь неблагодарно они выступают»<ref>''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S, 13.</ref>47.

Все возражения наиболее решительных, казалось бы, врагов философии целиком основаны на том представлении о фило[# 43]софии, которое ими усвоено у буржуазных теоретиков или у псевдомарксистских богостроителей. Они исходят из рассмотрения либо домарксовской философии, почти у всех своих представителей не вышедшей еще окончательно из пеленок религии (хотя достаточно вспомнить французский материализм XⅧ в., чтобы заметить, что и это не совсем верно), либо из современной буржуазной или около-марксистской философии, витающей в мире бесплодных абстракций, «мирочувствований» и т. д.

Выступая вполне основательно против этой философии, они сами стоят всецело на ее почве. Только к тому, к чему ''эта'' философия относится положительно, они относятся отрицательно. Они проходят мимо ''философского'' диалектического метода Маркса, обусловившего все строение «Капитала», для них не существует связи между философией и коммунизмом, между философией и революционной практикой, которую очень глубоко формулировал Ленин, когда писал, что «только философский материализм Маркса указал пролетариату выход из духовного рабства, в котором прозябали доныне все угнетенные классы»<ref>''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 59.</ref>48. Им не остается поэтому ничего лучшего, как выдать себе свидетельство о бедности, объявив все замечания Плеханова и Ленина о философии — «описками»! Описками, которые систематически продолжались 30 лет!<ref>«Под знаменем марксизма», 1922 г., № 11–12, статья С. Минина «Коммунизм и философия», стр. 187.</ref>49.

И естественно, что самое разрешение проблемы философии у ее противников, лозунг замены философии «наукой, одной наукой и только наукой», также поэтому не представляет собой ничего нового. ''Точка зрения на философию, как на идеологию буржуазии, сменяемую наукой, есть смесь Сен-Симона и О. Конта с Богдановым'', позитивизма ⅩⅨ в. со стыдливым марксистскообразным идеализмом ⅩⅩ в. То, что философия — идеология буржуазии опровергается самыми общеизвестными историческими фактами, хотя бы тем, что она в одинаковой степени существовала и в рабовладельческом и в феодальном обществе. Общеизвестно также, что религия, философия и наука представляют собою [# 44] ''сменяющие'' друг друга этапы в истории человеческой мысли только в воображении позитивистов<ref>«Люди никогда не были исключительно теологами или метафизиками, равным образом они никогда не будут мыслить вполне научно; нельзя говорить об эпохе метафизики, как говорят об эпохе татуировки или каннибализма» (''Ант. Лабриола'', Исторический материализм и философия, 1922 г., стр. 29. Изд. 2. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2011).</ref>50. На самом деле они перемежаются и сочетаются друг с другом, причем новое время постепенно избавляется, но далеко еще не избавилось от поповщины.

Лозунг же «наука и только наука» представляет собой не что иное, как очень вредную ''фетишизацию современной науки''. Провозглашая философию буржуазной, он явно затушевывает буржуазный характер науки наших дней в ее ''теоретических построениях''. Ведь недаром же оппортунист и махист Отто Бауэр провозгласил материализм мировоззрением либеральной буржуазии, кончающимся с эпохой свободной конкуренции<ref>Der lebendige Marxismus, Jena, 1924, P. 432.</ref>51. Это прямое повторение А. Богданова, у которого, в свою очередь заимствуют всю свою премудрость наши гонители философии. Эмпирическая наука вовсе не есть нечто однородное во всех своих частях. Наука — это борьба науки с не-наукой в ее собственной сфере. «Современная наука» в этом смысле, как легко видеть хотя бы из Ⅴ главы ленинского «Материализма и эмпириокритицизма», представляет собой пеструю смесь знания и веры, практических достижений, в покорении природы и теоретического служения господствующим классам. Сама наука становится научной лишь поскольку она проникается диалектическим материализмом, т. е. марксистской философией. Затуманивать это — значит служить реакционным течениям и теориям в современной науке.

Фокус с понятием «идеологии» заслуживает не меньшего осуждения, ибо и он затуманивает, поистине «идеологизирует» действительные отношения. Если под идеологией условиться понимать только превратные представления людей, то куда-то надо отнести такие формы общественного сознания, как подлинные научные знания о материальном мире, философию ''диа[# 45]лектического материализма'', социалистическое искусство и литературу, марксистскую теорию права и т. д. Если выделять их в нечто совершенно обособленное, то затушевывается то обстоятельство, что социалистическая культура не есть нечто отгороженное непроходимым рвом от буржуазной, что она вырастает из нее. В конце концов дело в словах, если за ними не скрывается отрицание самой возможности марксистской философии, социалистического искусства и т. д. Что это так, следует и из следующего замечания Маркса в «Немецкой идеологии»: «Мы должны здесь заняться историей людей, так как ''почти'' (курсив наш. — *Н. К.*) вся идеология сводится или к извращенному пониманию этой истории, или к полному абстрагированию от нее. Сама идеология есть лишь одна из сторон этой истории»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 214.</ref>52. Это «почти» решает дело, так как означает, что там, где Маркс говорит о неправильных идеологических представлениях, речь идет не об идеологии вообще, не об идеологии как таковой, — а об огромном большинстве домарксовских идеалистических представлений о ходе исторического процесса.

=== Ⅵ ===
Однако не является ли все же философия схоластикой, поскольку она оперирует якобы чисто отвлеченными, далекими от эмпирической науки, понятиями и схемами и якобы ничего не дает для прогресса положительного знания? Для ответа на этот вопрос надо разобрать те точки зрения на философию, при которых она действительно превращается в схоластику.

Прежде всего это та широко распространенная среди буржуазных мыслителей точка зрения, согласно которой философия оперирует каким-то своим особым от остальных наук видом познания. Пристегивать эту точку зрения марксистской философии по меньшей мере нет никаких оснований. Из буржуазных философов она наиболее ярко выражена у Бергсона. Для него основным способом философского познания является интуиция. «Чем глубже мы проникаем до первичной интуиции [# 46] (философа), тем более мы убеждаемся, что если бы Спиноза жил до Декарта, то он, несомненно, написал бы нечто иное, чем то, что он написал, но все-таки — живи Спиноза и пиши он — мы наверное имели бы спинозизм»<ref>«Новые идеи в философии», Сб. 1, 1912 г., стр. 9, статья ''А. Бергсона'' «Философская интуиция».</ref>53. Это — ''неисторическая'' точка зрения. Для марксиста же «философствование» есть такое же оперирование заимствованными из опыта понятиями, определенное соответствующей исторической обстановкой, как и во всякой другой науке.

Как мы видели уже ранее, философия — ''особая наука в ином смысле слова — как обнимающая и проникающая другие науки''. Значение философских понятий не в том, что они представляют собой какой-то особый мир, а в том, что они представляют результат длительного развития мысли ''и поэтому оказываются опирающимися на куда более значительный опыт, нежели ограниченный опыт отдельной науки или тем паче, опыт отдельной ее области, либо какой-либо изолированный факт''. Поэтому — и только поэтому, — говоря словами Энгельса, «философы управляют естествоиспытателями». Но чего же стоят тогда те, кто вопиет, как против схоластики, против того, что представляет собой концентрированный опыт исторического развития всего современного научного знания! Неверно, что можно сделать хоть шаг вперед в философии, не опираясь на конкретные данные эмпирических наук. Но не менее верно, что нельзя и шага сделать в эмпирической науке, хотя бы стихийно не руководясь определенными философскими предпосылками. Задача в том, чтобы эту стихию пропитать сознанием.

Итак, если философия — не особая наука по своему способу познания, а особая наука по своей задаче, ''то не является ли она наукой наук, итогом, синтезом данных всех остальных наук''? Разберем и эту точку зрения.

И она оказывается недостаточной, несмотря на заключающуюся в ней долю истины. Верно, что философский метод проверяется не какой-нибудь отдельной наукой, а всей совокупностью научного знания. Он призван указать универсальные [# 47] формы движения материи, — природы, истории и мышления. Но он не сводится к готовым результатам, итогам, выводам остальных наук. Это — ''механистическая и созерцательная'' точка зрения на философию. Философия не просто регистрирует результаты научного исследования, она активно живет в нем, руководит им, сама, в свою очередь оплодотворяясь его выводами. Она не механически синтезирует эти выводы, а перерабатывает и истолковывает их с точки зрения определенного мировоззрения, посредством определенного метода. Она — не просто сводка завоеваний науки, а ее ''методологический синтез''. Буржуазная философия, идущая по пути науки наук<ref>Ср. определение задачи философии у Вундта: «Мы определяем философию как общую науку, которая должна объединить в свободную от противоречий систему общие познания, доставляемые отдельными науками». (''В. Вундт'', Система философии, СПБ., 1902 г., стр. 14). «Непротиворечивая система» есть как раз соединение ''данных'' как застывшего результата, есть нечто преходящее, постоянно сменяемое высшим. Поэтому понятие «непротиворечивой системы» противоречит здесь самому себе.</ref>54, потому так бесплодна, что она конструирует синтез итогов науки ''извне'', не понимая внутренней диалектики развития самой науки, в выводах которой смешиваются знание с заблуждением, и в развитии которой отдельные науки не навеки пребывают изолированными друг от друга, ''а сами'' переходят одна в другую. Наука сама постепенно синтезирует свои, доселе изолированные, отдельные области; это делает ненужным внешний синтез ее результатов; но само это синтезирование становится возможным лишь на основе метода единой диалектической точки зрения во всех областях знания. Итак, марксистская философия — ''не наука наук'', а скорее ''наука в науках''.

Плехановское определение философии как «синтеза познанного бытия данной эпохи»<ref>''Г. В. Плеханов'', Соч., т. XⅧ, стр. 325.</ref>55 только по видимости напоминает точку зрения науки наук. В рассмотрении отношения Плеханова к проблеме философии надо исходить, конечно, прежде всего из его рукописи о «философской эволюции Маркса», а не из того места в предисловии Плеханова к книге Л. Деборина, где взято, как правильное, определение Целлера<ref>Там же, стр. 296.</ref>56. Хотя это [# 48] предисловие написано и позже рукописи, но и к моменту ее написания философские воззрения Плеханова были вполне сложившимися; он находился тогда как раз в расцвете своей полемики с философскими ревизионистами, и, кроме того, ссылка на Целлера в предисловии явно носит характер ссылки, взятой к случаю для развития ряда мыслей иного порядка. В рукописи же дается ''специальная'' трактовка проблемы, которая, будучи более точной, включает в себя и определение Целлера.

Итак, что значит у Плеханова, что философия есть «синтез познанного бытия данной эпохи»?

Плеханов приводит четыре положения в «защиту» философии (пятое носит исключительно отрицательный характер и направлено против метафизики): 1) Маркс и Энгельс не всегда так плохо думали о философии, как в последний период своей деятельности, указывали в своих ранних работах на то, что пролетариат в философии обретает свое идейное оружие; 2) существует целая литература, посвященная философии марксизма; 3) Энгельс отводил философии достаточно широкую область мышления и его законов; 4) теория мышления и его законов предполагает общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Такой синтез и был дан Марксом и Энгельсом. Важнейшие положения 3 и 4, так как в приводимой Плехановым цитате из Энгельса с отрицанием ''самостоятельной'' философии ничего плохого для философии нет, ибо за ней утверждается область теории мышления, логики и диалектики, существование же соответствующей литературы может служить, конечно, лишь косвенным доказательством значимости предмета. Надо при всем этом, естественно, иметь в виду, что рукопись самим Плехановым напечатана не была, и формулировки ее в печати были бы, вероятно, значительно уточнены.

Итак — настоящее основание для определения Плеханова то, что за философией остается область мышления и его законов, предполагающая, в свою очередь, общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Теория мышления и его законов у Энгельса, как мы знаем, — не что иное, как методология, диалектическая логика. Она, в свою очередь, по Плеханову, неизбежно ведет к синтетическому взгляду на природу и жизнь, т. е. и здесь мы имеем требование синтеза [# 49] на почве метода. Это видно и из того, что отдельные науки не просто, по Плеханову, объединяют свои итоги в философии, а «дают только ''материалы'' (курсив Плеханова. — Н. К.) для всеобъемлющего научного синтеза». В основе своей определение Плеханова есть гегелевское определение философии как «эпохи, схваченной в мыслях». Как мы знаем, и там в основе лежал методологический стержень. Особенность плехановского определения в том, что оно заострено на проблеме ''мировоззрения'', ибо именно как мировоззрение приходилось отстаивать ему марксизм от господ «критиков». К соотношению метода и мировоззрения мы вернемся еще в дальнейшем.

Итак, философия — не наука наук и не «непротиворечивая система их самых общих результатов», а синтез, проникающий науки и активно к ним относящийся.

Однако, если задача философии не просто сводка итогов нашего познания, то, может быть, в ее задачи входит обоснование нашего познания, выяснение ''условий'' его возможности и его ''границ''. Тем самым мы получаем кантианскую «критическую» постановку проблемы философии. Философия здесь сводится в основе своей к теории познания, гносеологии. Таким образом, возникает проблема: каково соотношение теории познания и философии в марксизме? И каково отношение теории познания, того, что познавать, к методу, к тому, как познавать?

Мы уже знаем, что у Энгельса понятие теории мышления не означает теории границ мышления, а означает теорию диалектики и формальной логики, т. е. методологию. Для Энгельса философия — самопознание мышления, но не абстрактного мышления вообще, а конкретного мышления, познающего конкретную действительность и отражающего в своих формах наиболее общие формы ее развития. Предпосылкой почти всей буржуазной гносеологии, в частности кантианской, является представление о неких абсолютных границах нашего мышления, установить которые является задачей этой науки. Но для того чтобы узнать границы познания — надо познавать. Пока нет познания — нет и проблемы об его границах. Однако еще Гегель указал, что граница осознается лишь тогда, когда она уже перейдена. «Критическое» представление о том, что наше познание искажает познаваемые предметы, по-своему перерабатывая мир явлений, [# 50] само догматично и недоказуемо. Только практическая деятельность показывает, что является субъективным, а что объективным в нашем познании. Отсюда — не теория познания подчиняет себе методологию, знание, а методология, диалектика, включает в себя теорию познания как свой момент. Сама проблема границ познания возникает лишь в развитом товарном обществе, когда фетишизация общественных отношений затемняет их первоначальную прозрачность и непосредственное отношение человека к природе, общине и своему труду. «Диалектика, в понимании Маркса, и согласно также Гегелю, включает в себя то, что ныне зовут теорией познания, гносеологией, которая должна рассматривать свой предмет равным образом исторически, изучая и обобщая происхождение и развитие познания, переход от незнаний к познанию»<ref>''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 323.</ref>57. ''Таким образом в диалектике теория познания составляет проблему исторического момента в познании''. Ту же самую мысль мы находим у Ленина и вторично, в отрывке «К вопросу о диалектике»: «Диалектика и ''есть'' теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую сторону дела (это не “сторона” дела, а ''суть дела'') не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах»<ref>«Под знаменем марксизма», 1925 г., № 5–6, стр. 16.</ref>58.

Таким образом, диалектика — вот жизненный нерв марксистской философии. Это не чисто формальная наука, вроде формальной логики<ref>Ср. у ''Зигварта'', Логика, т. Ⅰ, СПБ, 1908 г., стр. 10: «Логика должна отказаться от решения вопроса о необходимости и общезначимости данных предпосылок. Соблюдение ее правил не гарантирует поэтому необходимо ''материальной истинности'' результатов, а лишь ''формальную правильность'' приемов. В этом смысле наше техническое учение необходимо является ''формальной логикой''».</ref>59. Это — ''наука познания конкретного'', дающая метод для ''этого'' познания. Наконец, это — ''историческая'' наука, в том единственно правильном смысле этого слова, что всякий предмет она требует изучать исторически, т. е. не признавая его существования с Адама и до наших дней, а в его происхождении, развитии и переходе в новое. Историзм Маркса и означает историчность, т. е. значимость лишь для [# 51] ''определенных'' периодов истории людей и природы, всех категорий, за исключением самой их беспрестанной смены в движении материи, этой бессмертной смерти и вечного рождения.

Но если это так — то каково же действительное соотношение философии и эмпирической науки? Где водораздел между ними, и каково отношение их друг к другу?

Решающее значение здесь имеют следующие два места из Энгельса:

«Естествоиспытатели воображают, что они освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические определения, а эти определения они неосторожно заимствуют либо из ходячего теоретического достояния так называемых образованных людей, над которыми господствуют остатки давнопрошедших философских систем, либо из крох обязательных университетских курсов по философии (что приводит не только к отрывочности взглядов, но и к мешанине из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части самым скверным школам), либо из некритического и несистематического чтения всякого рода философских произведений, — то в итоге они все-таки оказываются в плену у философии, но, к сожалению, по большей части — самой скверной; и вот люди, особенно усердно бранящие философию, становятся рабами самых скверных вульгаризированных остатков самых скверных философских систем»<ref>«Архив», Ⅱ, стр. 37.</ref>60.

«Как бы ни упирались естествоиспытатели, но ими управляют философы. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы ими управлял какой-нибудь скверный модный философ, или же они желают руководствоваться разновидностью теоретического мышления, основывающейся на знакомстве с историей мышления и его завоеваниями. Физика, берегись метафизики! Это совершенно верно, но в другом смысле.

Естествознание, довольствуясь отбросами старой метафизики, вслед за философией тянуло еще свое ''мнимое'' (курсив наш. — ''Н. К.'') существование. Лишь когда естествознание и история впитают в себя диалектику, лишь тогда весь фило[# 52]софский хлам — за исключением чистого учения о мышлении — станет излишним, растворится в положительной науке»<ref>«Архив», стр. 191.</ref>61.

Отсюда прежде всего следует, что даже «философский хлам» оказывается не лишним до тех пор, пока естествознание и история, влача «мнимое» существование, не впитают в себя диалектику (к сведению наших естественников и идеологов, для которых очень часто «современное» естествознание уже не нуждается в «управлении» философов!).

В отношении истории общества усилиями Маркса, самого Энгельса и Ленина работа в основном сделана. Дело — за естествознанием. Затем и после того, как она будет хотя бы в такой же степени сделана для естествознания, наряду с положительной наукой останется «чистое учение о мышлении», т. е., как выяснено Энгельсам же в другом месте, диалектическая логика. И так как без мышления сами естествоиспытатели не могут двинуться ни на шаг, логические же категории мышления разрабатывает философия, то и в своей собственной сфере они не могут обойтись без помощи философии. Там, где они игнорируют философию, — они питаются самой скверной философией, подменяя вульгарным здравым смыслом капиталистической среды философское теоретическое мышление, основанное на знакомстве с его историей и его завоеваниями. С другой стороны, сама наука о мышлении может развиваться лишь поскольку она апеллирует к тому, что определяет формы мышления и его законы, его развитие, — к окружающей его и порождающей его материальной действительности, природе и истории. Так, метод, служа познанию реального мира, возвращается к самому себе, преодолевая свою ограниченность на основании нового опыта и новой практики<ref>Эта же, в основном, точка зрения развита одним из самых глубоких знатоков марксизма, ''Ант. Лабриола'': «Три афоризма исчерпывают мое credo: 1) идеал познания должен заключаться в уничтожении противоречия между наукой и философией; 2) наука в непрерывном процессе всего развития вширь и вглубь все более и более дифференцируется на отдельные отрасли знания, одновременно с чем все большее число ''методических и формальных'' (курсив наша. — Н. К.) выводов соединяются под общим именем философии; 3) эта разница между наукой и философией всегда будет существовать, ибо благодаря присущей человеческому уму самокритике наука никогда не перестанет развиваться» (''А. Лабриола'', Исторический материализм и философия, стр. 30). Т. е. и здесь за философией сохраняется роль метода, дающего критику ненаучного в науке.</ref>62.

=== Ⅶ ===
[# 53] Но что же такое тогда сама методология, диалектическая логика, и каково отношение ее к действительности?

Положительная наука познает самое материальную действительность в ее закономерных связях, переходах и отношениях. Каковы же положительные задачи логики? Не является ли она формальным пособием нашего мышления, учением о формах его, независимым от заключенного в них содержания? Как относится она к тому, что мы называем мировоззрением?

Самый глубокий ответ на это мы получаем у Ленина в конспекте «Науки логики» Гегеля. Он отмечает гегелевское положение о том, что «неверно, что “Denkformen” (формы мышления) только “Mittel” (средство) “zum Gebrauch” (для употребления). Неверно также, что они äussere Formen (внешние формы), “Formen, die nur an dem Inhalt, nicht der Inhalt selbst seien” (формы, кои суть лишь формы на содержании, а не само содержание)». Ленин особо отмечает, что «Гегель требует логики, в коей формы были бы gehaltvolle Formen, формами живого, реального содержания, связанными неразрывно с содержанием»<ref>''Ленин''. Конспект «Науки логики» Гегеля, «Под знаменем марксизма» 1925 г., № 1–2, стр. 11.</ref>63. Отсюда собственно определение: *«Логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития всех материальных, природных и духовных вещей, т. е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод '''истории''' (выделение Ленина. — ''Н. К.'') ''познания мира»''<ref>Там же, стр. 12. Стоит отметить, что у Гегеля обязанность этой истории выполняет «феноменология духа», являющаяся как бы преддверием к логике. У нас ее должна заменить ''материалистическая'' история науки и философии.</ref>64.

Поэтому и в гегелевском определении логики, как «чистой науки, чистого ''знания в полном объеме своего раз[# 54]вития''» Ленин отмечает 1-ю строку, как ахинею, а 2-ю — как гениальную<ref>''Ленин'', Конспект «Науки логики» Гегеля, стр. 17.</ref>65. Поэтому метод не может быть поколеблен отдельными выводами отдельной науки, и поэтому же он сам в себе заключает уже основу для цельного мировоззрения.

Здесь диалектика — «''живое'' многостороннее (при вечно, увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности с фф. (философской) системой, растущей в целое из каждого оттенка — вот неизмеримое богатое содержание по сравнению с “метафизическим” материализмом, основная ''беда'' (курсив Ленина. — ''Н. К.'') коего есть неумение применить диалектику к Bildertheorie (теории отражения), к процессу и развитию познания»<ref>''Ленин'', К вопросу о диалектике, цит. изд., стр. 17.</ref>66.

«Снимая» в себе все эти системы, диалектика сама представляет собой единое, исторически развивающееся мировоззрение. Она неизбежно ведет к определенному мировоззрению, так как ее категории являются не пустыми мыслительными формами, ''а объективными формами'' отражения диалектики самой действительностью.

На примере Гегеля мы уже видели, как метод, требуя изучения конкретного, вел к материализму. По самой своей задаче — конкретного изучения ''самодвижения'' предмета — диалектика может быть плодотворной лишь тогда, когда она исходит не из абстрактного мышления, оторванного от предмета, а из самого исторически данного нам предмета, объекта нашего мышления и нашей деятельности. Гегель действительно познавал и предвосхищал будущее, ''лишь поскольку'' он бессознательно становился материалистом. Поскольку диалектический метод вращается лишь в сфере мышления, сам он становится чисто формальным, далеким от содержания, отвлеченным и бесплодным. Он требует материалистической точки зрения на мир. Маркс мог так плодотворно применить диалектику лишь потому, что он был материалистом.

Итак, прежде всего, читаем мы у Ленина же, «философия марксизма есть ''материализм''»67. Этот диалектический [# 55] материализм есть цельное монистическое мировоззрение, охватывающее одинаково и природу и историю. Сам материализм, как и диалектика, отражая материальную действительность, имеет и методологический характер, поскольку он обосновывает монизм и материалистический метод в исследовании.

Так метод оказывается неразрывно связанным с определенным мировоззрением, и мировоззрение необходимо ведет к определенному методу.

Как метод переходит в теорию, систему, было показано еще у Гегеля в «Науке логики»: «Когда метод оплодотворяет конкретный материал, здесь впервые содержание познания, как таковое, входит в круг рассмотрения, так как оно теперь принадлежит методу, как выведенное из него (посредством его, сказал бы материалист. — ''Н. К.''). Самый метод расширяется через этот момент в систему»68, т. е. метод превращается в теорию, в систему, когда соединяется с переработанным посредством его материалом, в единстве с ним. Но именно в силу этого своего происхождения такая теория не может быть чем-либо законченным, как на это претендовала идеалистическая система Гегеля. Она предполагает постоянную переработку самой себя на основе нового, переработанного методом содержания. Она не может быть философской системой в старом смысле этого слова, она может быть лишь диалектической системой науки, пронизанной единым мировоззрением, единым методом. Так разрешается проблема теории и метода, системы и метода в марксизме.

Но мы знаем, что метод есть нечто действенное, требующее не только теоретического, но и ''практического преодоления'' предмета. Отсюда марксизм оказывается не только мировоззрением, но и ''философией жизни'', философией культуры. Именно ''как философия жизни, как орудие действия — он революционен'', толкая к критике всего существующего. Во всем он заставляет искать его «отрицательную, движущую» сторону и служить росткам нового, заключенным подчас еще в старую оболочку. Именно поэтому так велико его ''воспитательное'' значение в [# 56] строительстве социализма. Указывая движущие силы действительности, он один позволяет безошибочно находить пути к ее изменению. Он не дает универсальных рецептов, он требует конкретного анализа, но в этом анализе он указывает, в ''каких формах'' совершается развитие предмета, ''как'' искать их движущие силы. Поэтому он по самой природе своей есть прежде всего ''метод познания нового''. Именно здесь ведь ахиллесова пята всякой механистической системы, с точки зрения которой, собственно говоря, нет места новому.

Эта действенная особенность марксистской философии, вытекающая из самой ее природы и ее происхождения, решительно отличает ее от всякой буржуазной философии. Может быть, наиболее точно задачи буржуазной философии в этом отношении выразил Бергсон. «Правило науки, установленное Бэконом, гласит: повиноваться, чтобы повелевать. Философия не повинуется и не повелевает: она старается симпатизировать»69. Тем самым заветы Бэкона переходят к новому классу.

Сто лет назад Гегель писал, что «''для поучения'' тому, каким должен быть мир, философия, во всяком случае, приходит слишком поздно. Как ''мышление'' мира появляется она впервые в то время, когда действительность окончила уже процесс своего формирования и готова. Когда философия рисует свое серое по серому, тогда образ жизни уже стар, и серым по серому его можно не омолодить, а только познать; сова Минервы только тогда, когда пробиваются уже сумерки, начинает свой полет»70. При всем глубоком ''материалистическом'' понимании зависимости мышления от действительности, заключенном в этих словах, в них есть и ''созерцательная'' точка зрения на задачи познания и философии. Философия, конечно, всегда опаздывает ''поучать'' мир тому, чем он ''должен'' быть, независимо от действительности. Но она приходит ''как раз вовремя'', чтобы осознать нарождающуюся в недрах старого ''новую действительность''. В вечерней заре она находит прообраз зари утренней и освещает страждущему путнику дорогу от одной до [# 57] другой. Не серым по серому, а красным по черному должна рисовать она тогда, переходя в практику, в действие, точно так же, как молнии и алые зарницы освещают закат, ночь и восход.

Материализм и диалектический метод представляют собой величайшее орудие в борьбе пролетариата за коммунизм. Марксизм не рассматривает теорию ни как нечто слишком «возвышенное» для практики борьбы, настолько возвышенное, чтобы оно теряло всякий земной человеческий образ71, ни как нечто такое, что само падает в рот, как галушки гоголевскому герою. Усвоение метода требует упорного труда и борьбы за него со всеми и всяческими вульгаризациями и искажениями.

Метод представляет собой ''важнейшее'' из духовного наследства основоположников марксизма. В определяющих методологию нашей борьбы — самом глубоком из всего того, что было сказано о нашей революции — заметках по поводу записок Н. Суханова Ленин писал о мелкобуржуазных демократах:

«Они все называют себя марксистами, но понимают марксизм до невозможной степени педантски. ''Решающего в марксизме они совершенно не поняли: именно его революционной диалектики''» (курсив наш. — ''Н. К.'')72.

Тем самым ''борьба за диалектику является и политической задачей эпохи''. Маркс анализировал классический капитализм и классовую борьбу периода формирования рабочего движения. Именно метод его позволяет нам теперь в духе марксизма анализировать ''то новое'', что появилось с тех пор во всемирной истории. Этот анализ и составляет задачу ленинизма. В ленинизме диалектика достигает высшего своего развития, проверяясь на опыте десятков и сотен миллионов. Здесь изучение, укрепление и развитие диалектического метода — и теоретическая, и практическая, и политическая задача. Недаром именно на нее все время [# 58] обращал внимание Ленин, ее противопоставлял мелкобуржуазным демократам, ее конкретный диалектический анализ выдвигал против абстрактных схем и забвения всесторонних отношений и противоречий. Диалектическое понимание — вот то, что нужно нам в нашем противоречивом развитии к социализму, в строительстве социализма, изучение и развитие чего — подлинная задача марксистской философии, философии ленинизма.

=== Примечания ===
['''1'''] «Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.

['''2'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.

['''3'''] ''G. W. F. Hegel'', Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.

['''4'''] А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.

['''5'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс''. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса

['''6'''] ''М. Каринский'', Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.

['''7'''] См. Конспект «Науки логики» ''В. И. Ленина'', «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.

['''8'''] ''Л. Фейербах'', Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.

['''9'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.

['''10'''] В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.

['''11'''] Там же, стр. 217.

['''12'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.

['''13'''] Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.

['''14'''] «Архив», Ⅰ, стр. 211.

['''15'''] «Архив», Ⅰ, стр. 224.

['''16'''] Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!

['''17'''] Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!

['''18'''] Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.

['''19'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.

['''20'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.

['''21'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.

['''22'''] «Архив», Ⅰ. стр. 217.

['''23'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.

['''24'''] Там же, стр. 375.

['''25'''] Там же, стр. 379–380.

['''26'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''27'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''28'''] И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.

['''29'''] Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).

['''30'''] ''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.

['''31'''] Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.

['''32'''] Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.

['''33'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.

['''34'''] Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.

['''35'''] ''Алоиз Риль'', Научная и ненаучная философия. П., 1901 г., стр. 18.

['''36'''] Прекрасный пример этому дает «Философия природы» Гегеля. С одной стороны, для него «природа и дух различаются только степенью их развития» («Философия природы», перевод Чижова, М., 1868 г., стр. 34), с другой — «все создания природы внешни одни другим, равнодушны друг к другу и, однажды обособившись, не сохраняют никакой связи между собойΣ говорилиΣ что из низших животных произошли животные, обладающие более высокой организацией; философия природы должна воздержаться от таких чувственных и в сущности туманных (!) представлений» (стр. 42). И в другом месте: «Каждая из ступеней развития образует особое царство природы. По-видимому (?!), они независимы одна от другой» (49). Поистине, всякий — сын своего времени, и даже гениальный логический ум Гегеля не видел, сколь «туманно» это «по-видимому»!

['''37'''] «Архив» Ⅰ, стр. 216–217.

['''38'''] ''Ленин'', т. Ⅱ, стр. 73.

['''39'''] О различии материализма и объективизма см. у Ленина, т. Ⅱ, 64–65.

['''40'''] ''К. Маркс, Ф. Энгельс''. Письма, собр. В. Адоратским, стр. 240, 1923 г.

['''41'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 34.

['''42'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924, стр. 159.

['''43'''] Точнее: и тождественны и различны, поскольку мировоззрение — метод в единстве со всей совокупностью переработанных посредством метода реальных знаний.

['''44'''] «Архив Маркса и Энгельса», Ⅱ, стр. 125.

['''45'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 23–24.

['''46'''] ''Ф. Энгельс'', Л. Фейербах, Гиз. 1922 г., стр. 62–63. Ср. у Маркса: «Диалектика неизбежно является последним словом всякой философии» (из письма к Лассалю от 31 мая 1858 г.).

['''47'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S, 13.

['''48'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 59.

['''49'''] «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 11–12, статья С. Минина «Коммунизм и философия», стр. 187.

['''50'''] «Люди никогда не были исключительно теологами или метафизиками, равным образом они никогда не будут мыслить вполне научноΣ нельзя говорить об эпохе метафизики, как говорят об эпохе татуировки или каннибализма» (''Ант. Лабриола'', Исторический материализм и философия, 1922 г., стр. 29. Изд. 2. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2011).

['''51'''] Der lebendige Marxismus, Jena, 1924, P. 432.

['''52'''] «Архив», Ⅰ, стр. 214.

['''53'''] «Новые идеи в философии», Сб. 1, 1912 г., стр. 9, статья ''А. Бергсона'' «Философская интуиция».

['''54'''] Ср. определение задачи философии у Вундта: «Мы определяем философию как общую науку, которая должна объединить в свободную от противоречий систему общие познания, доставляемые отдельными науками». (''В. Вундт'', Система философии, СПБ., 1902 г., стр. 14). «Непротиворечивая система» есть как раз соединение ''данных'' как застывшего результата, есть нечто преходящее, постоянно сменяемое высшим. Поэтому понятие «непротиворечивой системы» противоречит здесь самому себе.

['''55'''] ''Г. В. Плеханов'', Соч., т. XⅧ, стр. 325.

['''56'''] Там же, стр. 296.

['''57'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 323.

['''58'''] «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 5–6, стр. 16.

['''59'''] Ср. у ''Зигварта'', Логика, т. Ⅰ, СПБ, 1908 г., стр. 10: «Логика должна отказаться от решения вопроса о необходимости и общезначимости данных предпосылок. Соблюдение ее правил не гарантирует поэтому необходимо ''материальной истинности'' результатов, а лишь ''формальную правильность'' приемов. В этом смысле наше техническое учение необходимо является ''формальной логикой''».

['''60'''] «Архив», Ⅱ, стр. 37.

['''61'''] «Архив», стр. 191.

['''62'''] Эта же, в основном, точка зрения развита одним из самых глубоких знатоков марксизма, ''Ант. Лабриола'': «Три афоризма исчерпывают мое credo: 1) идеал познания должен заключаться в уничтожении противоречия между наукой и философией; 2) наука в непрерывном процессе всего развития вширь и вглубь все более и более дифференцируется на отдельные отрасли знания, одновременно с чем все большее число ''методических и формальных'' (курсив наша. — Н. К.) выводов соединяются под общим именем философии; 3) эта разница между наукой и философией всегда будет существовать, ибо благодаря присущей человеческому уму самокритике наука никогда не перестанет развиваться» (''А. Лабриола'', Исторический материализм и философия, стр. 30). Т. е. и здесь за философией сохраняется роль метода, дающего критику ненаучного в науке.

['''63'''] ''Ленин''. Конспект «Науки логики» Гегеля, «Под знаменем марксизма» 1925 г., № 1–2, стр. 11.

['''64'''] Там же, стр. 12. Стоит отметить, что у Гегеля обязанность этой истории выполняет «феноменология духа», являющаяся как бы преддверием к логике. У нас ее должна заменить ''материалистическая'' история науки и философии.

['''65'''] ''Ленин'', Конспект «Науки логики» Гегеля, стр. 17.

['''66'''] ''Ленин'', К вопросу о диалектике, цит. изд., стр. 17.

['''67'''] ''Ленин'', Соч., т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 55.

['''68'''] ''Гегель'', Наука логики, Ⅱ, стр. 209.

['''69'''] «Новые идеи в философии». Ⅰ, стр. 25.

['''70'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S. 17.

['''71'''] Ср. у ''Э. Бернштейна'': «Я не отрицатель теории, но именно потому, что я ее высоко ценю, я полагаю, что ей не место в программе боевой партии».

['''72'''] ''Ленин'', Соч., т. XⅧ, ч. 2, стр. 109.

ЗМД 002 Карев Н. А. Проблема философии в марксизме

2026-05-14T17:00:33Z

Prienzipcenreiter01: /* Ⅲ */ Вставил примечания в разделе

title: Проблема философии в марксизме
subtitle:
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Проблема философии в марксизме<ref>«Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.</ref> ==

==== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58 ====
<blockquote>[# 11] Когда массы переваривают новый и невиданно богатый опыт непосредственно-революционной борьбы, тогда теоретическая борьба за революционное мировоззрение, т. е. за революционный марксизм, становится лозунгом дня. (Н. Ленин, т. Ⅺ, ч. 1, стр. 173–174.)</blockquote>

=== Ⅰ ===
Что такое философия? Каков ее предмет? В классический период развития философии больше философствовали, чем рассуждали о ее предмете. В наше время больше рассуждают о ее предмете, нежели философствуют. Не свидетельствует ли это само по себе о закате философии? Тоска по предмету начинается обычно тогда, когда сам предмет в значительной степени принадлежит уже прошлому. Не потому ли так много говорят в наше время о том, что такое философия, что ее предмет канул уже в Лету времени? И не потому ли последние десятилетия так много истории философии, что она сама принадлежит уже только истории и на долю некогда державной, ныне же бессильной старухи остается жить одними воспоминаниями?

Чтобы ответить на это, нужно разобрать проблему философии в ее происхождении и развитии. Чтобы ответить на это с точки зрения марксизма, надо изучить прежде всего постановку проблемы в становлении самого марксизма.

В задачи этой работы не входит рассмотрение всей относящейся к вопросу литературы. Цель ее — представить воззрения учителей марксизма на предмет философии в их внутренней связи и единстве и определить вместе с тем значение философии для практики пролетариата.

[# 12] Исходным пунктом индивидуального развития Маркса и Энгельса и, вместе с тем, логическим исходным пунктом развития самой системы марксизма была диалектическая философия Гегеля. Система же Гегеля была завершением классического идеализма, а вместе с тем и классической философии вообще. Подлинной действительностью обладает вовсе не всякое наличное бытие, а лишь то, в котором заключено зерно будущего. И точно так же, как трупные черви, порождаемые разлагающимся человеческим телом, не являются его подлинными наследниками, так и послегегелевская буржуазная философия, питаясь тем, что было тленного в классическом идеализме, существовала, не существуя для исторического развития. То, чем проявляла она себя в жизни, сводилось лишь к тому, чтобы тормозить это развитие.

Классическая философия, даже идеалистическая, развивалась в неразрывной связи с научным знанием. Достаточно назвать имена Декарта, Гоббса, Спинозы, Лейбница, Канта. Известна оценка Энгельсом великих натурфилософов и идеалистов типа Гегеля, которые в своем «философствовании» умели предвосхищать крупнейшие завоевания науки и достигать своим синтезом даже в ее специальных областях «больше, чем все материалистические болваны, вместе взятые»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.</ref> (сильное выражение, в котором, бесспорно, Энгельс имел в виду ограниченный ''додиалектический'' материализм). Наоборот, за послегегелевской буржуазной философией не числится в этом отношении никаких заслуг. Недаром так пренебрежительно относились к ней и Маркс и Энгельс, приводя тем самым в раж всех современных нам реформистов — кантианцев и агностиков, полагающих, что в своем изъеденном молью тряпье они открывают нечто новое. В познании природы и истории современная буржуазная философия бесплодна, как посвященная богу монахиня. Задача ее сводится больше к тому, чтобы отыскивать границы познания, чем к тому, чтобы развивать его дальше. Мир, в котором она витает, — это призрачный мир отвлеченных от всего конкретного понятий и мертвых схем, которые уно[# 13]сятся тем выше, чем менее в них бьется пульс жизни. Если раньше философы обосновывали необходимость истины, то сейчас патентованная философия буржуазии ставит своей целью скорее обосновать необходимость заблуждения. Единственная наука, с которой непосредственно связывала себя буржуазная философия последних десятилетий, — психология — именно потому и оставалась до последнего времени в младенческом состоянии, что ее разрабатывали философы. И там, где они и ухитрялись сделать шаг вперед, — делали они его только вопреки себе. Являясь идеологией загнивающего класса, и из прошлого современная философия извлекала на вольный свет либо наиболее реакционных философов типа епископа Беркли и иллюзиониста Юма, либо произвольно разрывала классиков на части, отбрасывая живую душу учения, двигавшую его вперед, и опираясь на его мертвый скелет. Таковы современные гегельянцы, либо усваивающие ''систему'' Гегеля и отбрасывающие его ''метод,'' либо самый метод понимающие как мертвую схему, а не как орудие изучения и изменения действительности.

Философия Гегеля радикально отличалась по самой своей задаче от этих живых мертвецов. По определению Гегеля, философия — это эпоха, схваченная в мысли. «Познавать ''то, что есть,'' — такова задача философии. Что касается индивидов, то во всяком случае каждый из них является ''сыном своего времени;'' такова же и философия, ''постигающая свою эпоху в мыслях''»<ref>*G. W. F. Hegel*, Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.</ref>. Таким образом, Гегель хотел быть философом своей эпохи. Правда, он был по преимуществу философом того, что уже ''стало'' в его эпоху, — консервативной стороны действительности. Он, филистер и прусский чиновник, боялся того, что ''становилось в ней,'' хотя и понимал, по его же словам, что «мировой дух» скомандовал уже ''«массам вперед»''. Однако вслед за Герценом мы смело можем сказать в его оправдание, что «никто не может стать настолько выше своего века, чтобы совершенно выйти из него, и если современное (40-х гг.!) поколение начинает проще говорить, и рука его смелее открывает покрывало Изиды, то это именно [# 14] потому, что гегелева точка зрения у него вперед шла, была побеждена для него». «Гегель видел, что многим из общепринятого надо пожертвовать; ему жаль было разить; но, c другой стороны, он не мог не высказать того, что был призван высказать. Гегель часто, выведя начало, боится признаться во всех следствиях его и ищет не ''простого'', естественного, само собой вытекающего результата, но еще — чтоб он был в ладу с существующим»<ref>А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.</ref>. Развитие делалось сложнее, ясность затемнялась, но решительный шаг был сделан. Из мира абстрактного долга (Кант) и из мира безграничной фантазии (Шеллинг) философия переселилась в суровый и трезвый мир действительности. Тем самым она была поставлена к ней на службу. Следующий шаг заключался в том, чтобы от преклонения перед действительностью перейти к преодолению ее. Но для этого шага надо было самую действительность понять до конца, во всей ее конкретности. Гегель был идеалистом, и его система была еще слишком отвлеченна для этого. Но «извне система казалась неуязвимой — и это действительно было так. Лишь ''изнутри'' могла она быть взорвана, и лишь теми, кто сами были гегельянцами»<ref>*К. Маркс и Ф. Энгельс*. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса.</ref>. Так появились младо-гегельянцы и Фейербах. Историческая необходимость этого развития от Канта к Фейербаху заключалась в переходе немецкой буржуазии от туманных надежд на переворот в теории и пресмыкания на практике перед абсолютизмом (Кант), — к непосредственной борьбе за «французскую» революцию на немецкой почве.

Как известно, основным противоречием в гегелевской философии, приведшим к ее крушению, было противоречие метода и системы. Система, в ложе которой должна была успокоиться наличная действительность, необходимость которой, казалось, Гегель обосновал так, что, по словам Гайма, само прусское государство как будто чувствовало себя прочнее от того, что философ признал его разумность, неизбежно приходила в столкновение с методом, провозглашавшим изменение — высшим законом жизни. Система Гегеля была величественнейшим синтезом всего современного ему знания и предшествующей двух[# 15]тысячелетней истории философской мысли. Однако, так как задачей этого синтеза у Гегеля было ''обосновать существующее'' государство и союз с существующей религией, материальная же действительность вела к их подрыву, то, естественно, синтез мог быть осуществлен лишь в отвлеченной сфере мышления. Можно сказать, что гегелевский метод относился к гегелевской системе так же, как его гениальная теория гражданского общества — к идеалистической теории государства. Но для того, чтобы обосновать действительность, надо было понять ее в ее ''необходимом'' возникновении — переходе от прошлого к настоящему. Этому должен был служить метод, который признавал результат лишь тогда, когда показан путь его возникновения. Но то, что сегодня является настоящим, само обречено на смерть всепожирающим временем. Так, метод требовал, чтобы не только действительное было признано разумным, т. е. закономерным и необходимым, но чтобы и то, что мы признаем разумным, т. е. необходимо следующим из существующего, чтобы и оно осуществилось в действительности. Тем самым метод становился революционным. Но логикой своего развития он, таким образом, не только отрицал существующее и признавал его достойным гибели, но и само существующее в силу этого вынужден был признавать не в его отвлеченном, а в его материальном бытии. Этот внутренний процесс разложения гегелевской школы и перехода ее к материализму в результате противоречия между методом и системой очень хорошо рисует М. Каринский. Задачей Гегеля было обосновать действительность, «царство духа» во всей его конкретности. Но «если дух есть высшая дефиниция (определение) абсолютного, то абсолютная идея в ее логическом бытии не заключает в себе ''всей'' истины, и не содержание логики, а содержание философии духа должно получить право называться всецело истиной. Последовательность системы, таким образом, неминуемо влекла к отрицанию притязаний логики, к признанию логической абсолютной идеи простым моментом действительности. Центр тяжести должен был быть перенесен на природу и дух. Но господство абстрактного еще не прекращалось от того, что центр тяжести из логических понятий был перенесен на понятия природы и духа. Если серьезно [# 16] отнестись к положению, что истина абстрактного заключается в конкретном, — положение, которое необходимо предполагалось диалектическим методом и которое вело к отрицанию притязаний логики, — то это уже само по себе было достаточным побуждением ставить истину бытия не в общем, не в понятии, а в бытии отдельном, в особях, а потому признать то понятие наиполнейшим выражением сущности вещей, которое указывает на эту определенность, индивидуальность сущего. Как скоро теперь критика признала идею бытием недостаточно конкретным для того, чтобы она могла быть действительной сущностью бытия, как скоро требовалось во имя последовательности системы, чтобы истина была перенесена на дальнейшие моменты идеи, как скоро, наконец, природа в смысле совокупности материальных чувственно-постигаемых вещей признана была за истинно сущее, то дух, вытекающий из природы, природу имевший своим предположением, должен был оказаться простым продуктом материи, процессом, которого истинною субстанцией была материя. Отсюда понятно, как гегелевская философия могла быть превращена Фейербахом в материалистическую систему и материализм признан им ее последовательным выводом»<ref>*М. Каринский*, Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.</ref>. По определению Энгельса и Ленина, гегелевская философия была материализмом, поставленным на голову<ref>См. Конспект «Науки логики» *В. И. Ленина*, «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.</ref>. В конспекте гегелевской «Науки логики» Ленин пишет: «Объективный (и еще более абсолютный) идеализм зигзагом (— кувырком) подошел ''вплотную'' к материализму, частью даже превратился в него». «Итог, резюме, последнее слово и суть логики есть диалектический метод. Это крайне замечательно. И еще одно: в этом ''самом идеалистическом'' произведении Гегеля ''всего меньше'' идеализма, ''всего больше'' материализма. “Противоречиво”, но факт».

Таким образом, у Фейербаха, как и у Гегеля, задача философии «есть познание того, ''что есть''. Так мыслить, так познавать вещи и существа, ''как они есть'', — это выс[# 17]ший закон, высшая задача философии»<ref>*Л. Фейербах*, Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.</ref>. Но то, что есть, понимается Фейербахом уже глубже, чем у Гегеля, — как, в основе своей, процесс вечно развивающейся материи. Однако и здесь познание носит все еще прежний, созерцательный характер. Целью Фейербаха не является, как у Гегеля, оправдать действительность. Он стремится понять ее и ''объяснить'' ее из движения материальной и светской (в отношении религии) основы. Это — необходимый шаг после Гегеля. Но Фейербах не рассматривает еще само познающее человечество как составную движущуюся и изменяющуюся часть этой действительности. Природа для него — отвлеченно противостоящая человеку природа, не объект его труда и промышленности; общество для него — не менее отвлеченный человеческий род, непонятый еще в его собственном изменении и развитии. Возвыситься над этой точкой зрения можно было, лишь разоблачив тайну буржуазного «гражданского общества» и открыв позади его действительное единство человечества в его трудовой практике. В силу этого и диалектический метод, показывающий законы ''изменения'' предмета, перехода его в нечто новое, а не только объяснения или сведения его к чему-либо более первичному, применялся, но не разрабатывался Фейербахом. Осознать вновь роль метода, но на службе уже не отвлеченным понятиям, а материальной действительности, было задачей третьего шага вперед в этом развитии. Этот шаг и сделал Маркс. Для нас важно здесь прежде всего воспроизвести смысл его тезисов о Фейербахе.

=== Ⅱ ===
«Старо-гегельянцы ''понимали'' все, если только это все можно было свести к какой-нибудь гегелевской логической категории. Младо-гегельянцы ''критиковали'' все, подсовывая повсюду религиозные представления или объявляя все теологическим. Младо-гегельянцы сходятся со старо-гегельянцами в вере в господство в существующем мире религии, понятий Всеобщего. Но только одни борются с этим господством как с [# 18] узурпацией, в то время как другие приветствуют его как законную вещь», — писали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.</ref>.

Фейербах сделал следующий шаг вперед, поставив своей задачей ''объяснить'' теологию из ее светской основы. Но самую светскую основу, человеческое общество, род, он понимал еще отвлеченно. Он не замечал того, что «окружающий его чувственный мир не есть вовсе какая-то непосредственная, от века данная, всегда самой себе равная вещь, а продукт промышленности и общественного состояния, продукт в том смысле, что он является в каждую историческую эпоху результатом деятельности целого ряда поколений, из которых каждое стоит на плечах предшествующего ему поколения, развивая промышленность и его способ сношений<ref>В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.</ref> и видоизменяя, в зависимости от изменившихся потребностей, его социальный строй»<ref>Там же, стр. 217.</ref>. Зародыши этой точки зрения были у Маркса уже в «Святом семействе», когда, стоя в основном всецело еще на точке зрения Фейербаха, он спрашивал: «Думает ли критическая критика, что она может пойти дальше первых начатков в познании исторической действительности, пока она исключает из исторического движения теоретическое и практическое воздействие человека на природу — естествознание и промышленность? Или она думает, что она действительно поняла какую-нибудь эпоху, не изучив, например, промышленность этой эпохи, непосредственный способ производства жизни?» Впрочем, можно сказать, что и в исходном пункте марксова точка зрения была выше фейербаховской и заключала в себе залог дальнейшего развития, поскольку он еще в письме к Руге от 18 марта 1843 г. писал, что с его точки зрения «афоризмы Фейербаха страдают в том отношении, что он слишком много напирает на природу и слишком мало на политику. Между тем, это — единственный союз, благодаря кото[# 19]рому теперешняя философия может стать идейной»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.</ref>. То, что было слабой стороной Фейербаха, было сильной стороной Маркса, и как раз это обусловило различие их судьбы. Фейербах был «Брукбергским отшельником», Маркс же был редактором «Рейнской газеты».

Итак, Фейербах исходил «из факта религиозного самоотчуждения, из удвоения мира в религиозный и светский». Его задача состояла в том, чтобы «свести религиозный мир к его светской основе» (4-й тезис Маркса о Фейербахе). Но на этом не могла закончиться ''ни теоретическая, ни практическая критика'' религии. Само объяснение не может быть закончено до тех пор, пока не показано, почему же эта светская основа отделяет от себя самой и водворяет как самостоятельное царство в облаках превратный религиозный мир. Объяснить это можно было только тогда, когда сама светская основа была понята не как нечто отвлеченное, равное самому себе, а как самоотчужденный и противоречивый ''продукт истории''. В таком случае и критика религии, противоречия в мыслях, может иметь успех лишь тогда, когда она сопровождается критикой политики, противоречия в действительности, в порождающей религию основе. Следовательно, например, после того как земная семья раскрыта, как тайна святого семейства, первая должна быть еще «теоретически и практически разрушена»<ref>Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.</ref>. Тем самым утверждается единство теории и практики, теория переходит в практику. Витающая вне практики теория объявляется непоследовательной и иллюзорной. Целью «Немецкой идеологии» было «вести ''философскую'' (курсив наш. — ''Н. К.'') борьбу с тенью действительности, которая так нравится мечтательному и сонливому немецкому народу, компрометировать и дискредитировать ее».

[# 20] «Один простак однажды вообразил себе, что люди тонут в воде только потому, что над ними властвует мысль о тяжести. Если бы они вышибли это представление из своей головы, объявив его суеверным, религиозным, то они избавились бы навсегда от риска потонуть. Всю жизнь свою боролся он против иллюзии тяжести, о вредных следствиях которой ему всякая статистика приносила все новые и многочисленные доказательства. Этот бравый человек являет собою тип нового немецкого революционного философа»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 211.</ref>. Спасти же людей от воды можно было лишь основанной на знании законов воды и тяжести промышленностью, практикой. Это было ''философской'' борьбой, так как было необходимым выводом из внутренней логики всего предшествующего ''философского'' развития (бывшего в свою очередь, конечно, производной классовой борьбы. Нас везде здесь интересует именно эта логика развития. Обусловленность ее социальными причинами должна составить предмет особой работы).

Но что должно было быть объектом этой практики? С одной стороны — природа, с другой — само человеческое общество; с одной стороны — «обработка людьми природы», с другой — «обработка людей людьми»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 224.</ref>. Это уже не отвлеченное единство теории и практики, которое было провозглашено еще Гегелем, а единство в практике преобразования материальной действительности, в «предметной деятельности» человека. Здесь должен доказать человек истину своего мышления, показать, что не в заоблачном мире отвлеченных понятий и религиозных представлений, как у Гегеля и гегельянцев, а в ''посюстороннем'' мире материальной действительности человеческое познание имеет силу над вещами, так как позволяет их преобразовать<ref>Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!</ref>. Таким образом, вот каков смысл знаменитого [# 21] одиннадцатого тезиса, что «философы лишь различным образом ''объясняли'' мир, но дело заключается в том, чтобы ''изменить'' его». Это была ''философская'' критика предшествующей философии, ее логическое завершение. Отныне всякая ''подлинная'' философия должна была слиться с практической революционной деятельностью. Что же было тем, что ''сохранялось'' в этом переходе к жизни от старой философии? Этим перешедшим в революционную практику наследником классической философии был ''метод''.

Только материализм (и до Маркса) в основном верно представлял себе картину мира, понимая его как бесконечный процесс вечно развивающейся природы, понимая человека как составную часть этого процесса. Но при этом — отношение к миру у этого материализма было чисто созерцательным. Действительность представлялась как противостоящий человечеству объект, а не как предмет его преобразующей деятельности, «не в форме практики, не субъективно», — одним словом, не как предмет исторически-преобразующей деятельности людей<ref>Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!</ref>.

Эту субъективную, действенную сторону развивал идеализм, и в этом его великая историческая заслуга. Но само действие им понималось отвлеченно. Это была отвлеченная деятельность в мире понятий — отвлеченного человеческого сознания. [# 22] Пока она оторвана от предметной деятельности, материальной практики, она не может иметь никакой цены. Сама по себе система понятий в идеализме была обречена на слом. ''Но метод ее развития, а именно в нем ведь была действенная сторона'', был жемчужиной идеализма и в ''преобразованном виде'' должен был стать неразрывной составной частью революционной практики.

Именно поэтому, чем более Маркс погружался в изучение конкретного материала, чем более посвящал он себя изучению революционной практики, — тем большее значение для него приобретал метод, и тем более насущным для него было развить материалистически понятую гегелевскую диалектику. Недаром в письме к Энгельсу от 14 января 1858 г. он пишет о том, что значительную службу ему в критике учения о прибыли оказало перелистывание «Логики» Гегеля. Он ставит своей задачей в соответствующее для такой работы время «сделать доступным общему человеческому рассудку то разумное в методе, что Гегель открыл и вместе с тем затемнил»<ref>Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.</ref>.

Наконец, в известном предисловии ко второму изданию «Капитала» он объявляет себя учеником Гегеля, вопреки немецким филистерам, третировавшим великого философа, как мертвую собаку. Он указывает там, что Гегель дал почти исчерпывающий анализ диалектических категорий, который, однако, у него прикрыт мистической оболочкой и должен быть поэтому поставлен с головы на ноги. Таким образом, начиная с освобождения от влияния Фейербаха, с того времени, как Маркс окончательно стал марксистом, — мысль о решающем значении метода одинаково проходит красной нитью через все его произведения. То же самое можно сказать, как мы увидим далее, и об Энгельсе. Какова же в этом случае роль философии, и что под ней понимают в зрелый период своего развития учителя диалектического материализма?

Как мы видели, метод у них приобретает все большее значение именно потому, что задачей философии признается переход от объяснения к изменению мира, от абстракции [# 23] к жизни, от отвлеченной теории к служению революционной практике. Теоретическая критика должна стать практической критикой, революционным преобразованием наличной действительности, порождающей превратный мир религии и метафизики. Критика религии таким образом есть «в зародыше критика той юдоли плача, ''священным ореолом который'' является религия». «Критика сорвала воображаемые цветы с цепей не затем, чтобы человек носил трезвые, безнадежные цепи, а затем, чтобы он сбросил цепи и срывал живые цветы. Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, ''критика религии — в критику права, критика теологии — в критику политики''»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.</ref>. Но, как мы уже видели ранее, критика может быть признана лишь тогда завершенной, когда приводит и к практическому преодолению той действительности, духовным ароматом которой является критикуемое. Немецкая философия подвергла критике современность, тем самым предвосхищая ее будущую историю в мышлении. «Мы — ''философские'' современники действительности, — писал Маркс все в том же “Введении к критике философии права Гегеля”, — не будучи ее ''историческими'' современниками. Немецкая философия — идеальное продолжение немецкой истории»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.</ref>. Существовавшая налицо немецкая современность отставала от тех «''действительных зародышей жизни''», которые были уже осознаны немецкой философией. Переводя это на более современный язык — немецкая полуфеодальная современность отставала от зародышей буржуазного «гражданского общества», уже развивавшегося в ней, уже осуществившегося во Франции и уже осознанного в философии. Поэтому нельзя было упразднить ''эту'' философию, не превратив ее в действительность, и нельзя было превратить эту философию в действительность, не упразднив ее. При всей своей критичности тогдашняя крайняя философия сама принадлежала современному ей миру и была не чем иным, как его мысленным завершением. Поэтому переход на высшую точку зрения должен был быть связан не только с отрицанием врагов философии, но и с отри[# 24]цанием ее самой как унаследованной от старого мира. Эта «философская критика философии» ставила таким образом вопрос о том, «не может ли Германия достигнуть практики а̀ la hauteur de principes, т. е. ''революции'', которая бы подняла ее не только до ''официального уровня'' передовых народов, но и на ''человеческую высоту'', которая будет ближайшим будущим этих народов»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.</ref>?

Если «точка зрения старого материализма есть гражданское общество, точка зрения нового материализма есть человеческое общество или человечество» (10-й тезис о Фейербахе), Таким образом, между «практическим материалистом» и «коммунистом» ставится знак равенства<ref>«Архив», Ⅰ. стр. 217.</ref>. ''Последним словом этой критики философии оказывается коммунизм.'' Но для того чтобы «человеческое общество» стало действительностью, необходимо, чтобы в самой действительности были найдены силы, его реализующие. «Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.</ref>. Но «недостаточно, чтобы мысль стремилась к превращению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли»<ref>Там же, стр. 375.</ref>. Метод требовал, чтобы ''для отрицания'' существующей действительности ''в ней самой'' был найден, таким образом, такой класс, ''который сам по своему положению был бы всесторонним отрицанием существующего строя''. Таким классом был пролетариат, ибо «возвещая разложение прежнего миропорядка, пролетариат высказывает лишь тайну своего собственного бытия, ибо он — фактическое разложение этого миропорядка. Требуя ''отрицания частной собственности'', пролетариат лишь возводит в принцип общества то, что общество возвело в его принцип». «Он — пример класса, связанного радикальными цепями, класса гражданского общества, который не представляет собой никакого класса гражданского [# 25] общества; сословия, которое являет собой разложение всех сословий; сферы, которая имеет универсальный характер вследствие ее универсальных страданий и не притязает ''ни на какое особое право'', ибо над ней совершается не какая-нибудь особая ''несправедливость, а несправедливость вообще''; которая не может уже ссылаться на ''историческое'', а еще лишь на ''человеческое'' право; которая находится не в каком-нибудь одностороннем противоречии с результатами немецкого государственного строя, а во всестороннем противоречии с основами этого строя, наконец, сфера, которая не может себя эмансипировать, не эмансипировав себя от всех других сфер общества и вместе с тем все другие сферы общества; которая, одним словом, представляет ''полную потерю'' человека и, следовательно, может себя обрести лишь ''полным новым возрождением человека''»<ref>Там же, стр. 379–380.</ref>. Таков ''логический'' путь к «философскому коммунизму» Маркса и Энгельса. Дальнейшим шагом вперед должно было быть ''изучение конкретных условий этой эмансипации'', составившее дело жизни Маркса и Энгельса, научный коммунизм. Из вновь изданных Институтом Маркса и Энгельса материалов, собранных во Ⅱ томе «Собрания сочинений», мы знаем, что Энгельс шел тем же путем от философии Гегеля к коммунизму, причем последнего он достиг еще раньше Маркса. Он особо отмечает, что «коммунизм был столь ''необходимым'' последствием младо-гегельянской ''философии'' (последний курсив наш. — ''Н. К.''), что никакая оппозиция его не могла задушить»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Мы еще раз подчеркиваем, что имеем в виду всюду здесь только логическую цепь мыслей. В другой связи обязательно было бы показать, что она сама ''является производной от практических, политических и социальных проблем, встававших в это время перед Марксом и Энгельсом и толкавших их именно на этот путь'', заставлявших их мысль последовательно и до конца развивать свои теоретические воззрения. Нам важно сейчас [# 26] показать лишь, что Энгельс вправе был с гордостью писать еще в ноябре 1843 г. то, что он впоследствии повторил в «Л. Фейербахе»: «Наша партия должна доказать, что если не хотят, чтобы все философские изыскания немцев от Канта до Гегеля остались бесплодными или даже хуже, чем бесплодными, то их завершением может быть только коммунизм, что немцы должны либо отречься от своих великих философов, составлявших их национальную гордость, либо признать коммунизм»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Как мы знаем, официальная Германия выбрала первое, всемирный же пролетариат оказался осуществителем второго. Коммунисты были и до Маркса. Современником цитированных строк был и мелкобуржуазный коммунизм Вейтлинга. То, что ставило на целую голову выше его «''философский''» коммунизм Маркса, было именно его происхождение, его ''метод'', приведший учителей марксизма к самому последовательно-революционному классу, к воплощенному отрицанию буржуазного общества, — к рабочему классу как борцу за ''социалистическую революцию''. Недаром ведь именно диалектический метод заслужил такую ненависть Э. Бернштейна<ref>И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.</ref>!

Подведем итоги. Таким образом, коммунизм был логическим завершением всего предшествующего философского развития Маркса и Энгельса; он и несущий его на своем знамени пролетариат были подлинными наследниками классической философии. Тем, что составляло движущую силу всего этого развития — от Гегеля к коммунизму Маркса и Энгельса, — был диалектический метод. Он ''сохранялся'' в этом развитии, все более и более усиливаясь в своем значении по пути к революционной практике. Все, что говорят Маркс и Энгельс в этой связи об упразднении и отрицании философии как таковой, касается философии как идеологии официальной современности, философии идеалистических систем, созерцательного материализма и ''отвлеченной'' критики существующего, не сходившей с его собственной почвы, одним словом, философии, не пришедшей к революционной практике, не ставшей коммуни[# 27]стической. Но какое изменение по самой своей форме претерпевает философия как таковая после того, как она подвергнута отрицанию во всех унаследованных ее формах, после того, как она перешла в революционную практику, в коммунизм<ref>Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).</ref>? Ответить на этот вопрос — значит разобрать взгляды Маркса и Энгельса на проблему философии ''в зрелом'' периоде их жизни. Перейдем к этой задаче.

=== Ⅲ ===
Итак, смысл всего изложенного движения философии в становлении марксизма заключается ''в переходе от идеалистической системы благодаря методу к революционной практике, к коммунизму''. Естественно, что в результате этого перехода должно было измениться не только конкретное содержание философии, но и самая ее форма. Нельзя вообще представлять себе философию как нечто совершенно неизменное не только по своему содержанию, но и по своей форме на протяжении 2 <math>1/2</math> -тысячелетней истории ее существования. Конечно, предмет ее оставался неизменным, поскольку вообще самый объект человеческого познания — окружающий его мир, бытие и мышление, — постоянно существует. Она всегда познавала «то, что есть». Но формы и задачи философии беспрерывно менялись. В попытках дать определение философии, годное на все времена, сказывается все тот же ''метафизический'' образ мышления. Поэтому же так бесплодны оказываются все попытки буржуазной философии подогнать под одну какую-нибудь формулу все многообразие исторически данных философских систем. Философия развивалась в неразрывной связи с наукой и — на первых порах — с религией, существенно изменяя на каждой новой ступени развития свое содержание и свои формы<ref>''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.</ref>.

[# 28] Золотое детство новейшей философии проходило под безоблачным небом Греции. Вначале это было ничем не омраченным господством наивно-материалистической точки зрения еще только едва-едва становившегося на ноги человеческого мышления, у которого только еще прорезывались зубы критики. Вместе с тем это было господство стихийно-диалектической точки зрения, воспринимавшей мир во всей его противоречивой непосредственности.

Такова была точка зрения Гераклита.

Первый серьезный удар этому мировоззрению был нанесен элеатами. Однако, как правильно указал на это А. М. Деборин, было бы совершенно неверно и их и всех следовавших за ними философов до Платона рассматривать как идеалистов. Если идеалисты из недостоверности знания, даваемого нашими ощущениями, выводили недоказуемость существования или непознаваемость материи, то Парменид, наоборот, из признания иллюзорности чувственного знания выводил его недостаточность и истинность чистого мышления о материальном мире. Лед наивной точки зрения был сломан, но система оставалась материалистической. Как раз у Парменида впервые материя осознается не в том или ином ее отдельном, конкретном образе (воды, воздуха, огня и т. д.), а как материя в современном смысле слова, как вне нас находящаяся ''единая'' реальность. В противовес аристократической философии Гераклита, возводившей войну в высший принцип всего существующего, демократическая философия элеатов утверждала ''единство целого'' и диалектически его доказывала. Недостаточность этой диалектики у Парменида и Зенона заключалась в том, что они не умели перейти от целого к части, от единого ко многому, от субстанции к ее отдельному проявлению; Отсюда с необходимостью вытекал следующий шаг вперед у Демокрита, оделившего парменидовским бытием не макрокосм, весь мир материи, а микрокосм, атом. Этот переход в значительной степени аналогичен переходу от Спинозы [# 29] к Лейбницу и к французскому материализму в новой философии.

На всем протяжении этого развития ''философия тождественна научному знанию. Различие'' между, философией и наукой впервые возникает вместе с появлением идеализма. Идеализм представляет собой в истории человеческой мысли сравнительно очень поздний продукт высоко-дифференцированного классового общества и классовой борьбы. Он представляет собой тень заката греческого общества. Впервые зародыши идеализма появляются в аристократических сектах пифагорейцев. Любопытно, что появление его связано с развитием математической точки зрения. Недаром порога школы Платона не должен был переступать никто, не знающий математики. В отвлеченных от всего качественного и конкретного математических понятиях мысль тренировалась к восприятию абстрактной идеалистической философии. Платон — автор реакционной аристократической утопии — был ее основоположником.

У него впервые собственно философия — диалектика — отделяется от физики и этики<ref>Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.</ref>. Как известно, платоновская физика не стояла на уровне современности и сводилась скорее всего к мифологии. Выделение диалектики как особой науки определялось тем, что в ее задачи входило преодоление чувственного мира и обоснование высшего мира идей. В этом заключалась и ''положительная'' сторона, поскольку тем самым мысль сосредоточивалась на умении ''оперировать понятиями'' и изучала формы диалектического мышления. Именно это, как известно, и составило наследство идеализма, в то время как развитие ''конкретного, эмпирического знания'' шло все время ''помимо его и вопреки ему''.

Таким образом, уже у Платона задача философии ограничивалась, возвышаясь над конкретными знаниями о материальном мире в особую науку о принципах сущего. Само сущее при этом понималось идеалистически. Однако, поскольку идеализм здесь — ''объективный'' идеализм, диалектика имеет и методологическое значение в познании действительности, хотя бы и поста[# 30]вленной на голову. Еще у Аристотеля логика носит не формальный характер, а является наукой о действительных формах и отношениях мира.

Если ранняя материалистическая философия греков развивалась все время по линии освобождения от религиозных представлений и предрассудков, достигнув в Демокрите высшего пункта своего развития, то и в пифагорейских сектах, и в школе Платона, у самых своих истоков, идеализм был неразрывно связан с религией. Средневековье продолжало ту же линию развития, доведя ее до логического конца, наделив истинным бытием только бога, а философию превратив в вассала теологии.

Философия нового класса — буржуазии, — выдвинутого ростом промышленности и торговли, естественно, должна была стать отрицанием феодальной идеологии. И чем более самостоятельной становилась буржуазия по отношению к феодализму и абсолютизму, — тем решительнее был разрыв между философией и религией. По своим задачам философия в этот период как бы возвращается к исходному пункту своего развития. Недаром в Англии еще в новое время естествознание причислялось к философии, и Ньютон писал «Математические принципы естественной философии». И у Декарта, и у Лейбница, и у Гоббса философская система включала в себя то, что ныне называется теоретическим естествознанием<ref>Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.</ref>. Философия была призвана дать, с одной стороны, рациональное обоснование изучению материи, защитить ее права против теологии, с другой — дать «ясный и отчетливый» метод познания не только в своей области, но и во всей сфере научного знания. Наконец, опираясь на все это, она должна была дать ''картину мира'', «систему природы». Весь этот период философия и наука находились в неразрывной связи, взаимно оплодотворяя друг друга. Философия Декарта неразрывно связана с вихревой теорией материи, а лейбницевская монадология с дифференциальным исчислением. Однако сама задача находилась в противо[# 31]речии с теми средствами, какие были налицо для ее решения. Научное познание природы только делало еще первые свои шаги. После тех начатков естествознания, которые были у Аристотеля, греков александрийской эпохи и арабов, настоящее естествознание возникает только со второй половины ⅩⅤ в. Основным условием его дальнейшего прогресса, как отмечает Энгельс, было «разложение природы на ее составные части, выделение различных естественных процессов и предметов в определенные классы, внутреннее исследование органических тел в их разнообразных анатомических формах». Без этого исследования было невозможно никакое дальнейшее движение вперед, но оно же оставляло и наследство «привычку рассматривать вещи и процессы природы обособленно, вне их великой общей связи — не в их движении, а в покое, не как по существу изменчивые, а как постоянные, не в процессе их жизни, а в состоянии их смерти».

«Перенесенное затем Бэконом и Локком из области естествознания в философию, это воззрение на вещи привело к специфической ограниченности, к метафизическому методу мышления последних столетий»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.</ref>.

Погруженное в изучение бесконечного многообразия отдельных форм и явлений природы, естествознание не могло прийти к единой точке зрения на мир. Вместе с тем неумение рассматривать вещи и процессы в их переходе из одного в другое, в их изменении и развитии, вело к тому, что у Локка, а затем отчасти и у некоторых французских материалистов, субстанция отрывалась от своих качеств, «сущность» материи переносилась куда-то по ту сторону явлений и тем самым становилась непознаваемой. Химия, биология и общественные науки находились еще в зародышевом состоянии, и естественно, что точка зрения наиболее разработанной в силу потребностей технического прогресса на его первых ступенях, и наиболее простой науки — механики — казалась универсальной и всеобъемлющей. Но механика знает движение, не зная развития, и поэтому всем представителям философии этой эпохи, если не считать отдельных гениальных догадок, ''не хватало исторической'' [# 32] ''точки зрения'' на мир. Единство картины мира достигалось либо отвлеченной философской спекуляцией, либо утверждением его как неотъемлемого свойства нашего субъекта. Эта последняя точка зрения была «критическим» завоеванием Канта, но как раз она представляла собой самое слабое место в системе гениального мыслителя, обусловленное, однако, незрелостью и современных ему общественных отношений и современной ему науки<ref>Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.</ref>. Понятно, что именно слабую сторону Канта подняла на щит современная буржуазная философия.

«Критицизм» означал осознание принципиально иной точки зрения на задачи философии, чем у предшествовавших ему философов. Очень точно характеризует ее А. Риль, когда пишет, что, с точки зрения Канта и его последователей (он сам принадлежит к ним), отныне — «философия в своем новом критическом значении есть наука о науке, о самом познании»<ref>''Алоиз Риль'', Научная и ненаучная философия. П., 1901 г., стр. 18.</ref>. Это — ''типическая'' точка зрения — в том или ином виде — и для всей современной нам буржуазной философии. Недостаточность и ошибочность этой точки зрения будет показана в дальнейшем, в связи с проблемой роли и места гносеологии (теория познания) в философии марксизма. Нам сейчас важно отметить, что на ряду с этой точкой зрения у Канта были зародыши и более высокой. С одной стороны, своей «Всеобщей теорией и историей неба» Кант пробил брешь в метафизическом воззрении на природу как на нечто неизменное, не создающее «ничего нового под луной», воззрении, доживавшем свой век даже у Гегеля. С другой стороны, докантовский идеализм Беркли и Юма рассматривал разум как нечто пассивно воспринимающее данные чувств, — у Канта же человеческая познавательная способность приобретает действенное, хотя и ''отвлеченно''-действенное, значение. Она активно перерабатывает чувственный материал. У Фихте эта точка зрения развивается еще дальше, и разум творит сам из себя действительность. Естественно, что при этом огромнейшее значение приобретает процесс выведения действительности, [# 33] его метод. Действительность понимается здесь уже как нечто исторически развивающееся, ''закономерно'' развивающееся, хотя сама эта закономерность еще рассматривается как творчество субъекта, а не как объективный закон. Тем самым подготовлялась почва для высшей точки зрения, когда разрозненное специализацией научное знание сможет снова стать предметом синтеза, единой точки зрения на мир, рассматривающей его как процесс закономерного развития. Но самый синтез этот стал возможен лишь постольку, поскольку, с одной стороны, накопился достаточный естественно-научный и исторический материал, с другой — поскольку разрозненные, изолированные явления познавались именно в их переходе друг в друга, в их движения, развитии, диалектике<ref>Прекрасный пример этому дает «Философия природы» Гегеля. С одной стороны, для него «природа и дух различаются только степенью их развития» («Философия природы», перевод Чижова, М., 1868 г., стр. 34), с другой — «все создания природы внешни одни другим, равнодушны друг к другу и, однажды обособившись, не сохраняют никакой связи между собойΣ говорилиΣ что из низших животных произошли животные, обладающие более высокой организацией; философия природы должна воздержаться от таких чувственных и в сущности туманных (!) представлений» (стр. 42). И в другом месте: «Каждая из ступеней развития образует особое царство природы. По-видимому (?!), они независимы одна от другой» (49). Поистине, всякий — сын своего времени, и даже гениальный логический ум Гегеля не видел, сколь «туманно» это «по-видимому»!</ref>. Синтез стал возможен лишь благодаря диалектическому методу, синтезирующим был именно метод. Однако мы видели, что гегелевский синтез был по указанным ранее причинам идеалистическим. Это приводило к тому, что система давила метод, уродовала результат, искажала конкретное в угоду идеалистической схеме. Единство закономерности в природе, истории и мышлении было открыто. Открытие этого единства и установление его наиболее общих форм было подлинной заслугой гегелевской философии. Но метод требовал возмущения против идеалистической отвлеченной системы, и Маркс в своем индивидуальном развитии, как мы видели на примере отношения к человеку, иллюстрировал этот переход от абстрактного гегелевского самосознания к конкретно-абстрактному человеку Фейербаха и от последнего к «реальному человеку, живущему в реальном классовом об[# 34]ществе в определенной общественной и экономической обстановке» (Плеханов).

Подведем же итоги нашему беглому обзору судеб философии в разные эпохи. Она представляет собой как бы три круга.

/1. От греческой доплатоновской материалистической философии-науки через платоновскую идеалистическую диалектику к научной логике Аристотеля, впервые серьезно поставившего проблему метода. Конкретное научное знание и философия едины.

/2. От неразрывно связанных с новой наукой универсальных философских систем ⅩⅦ и XⅧ вв. через критицизм Канта к идеалистическому синтезу посредством диалектического метода у Гегеля. ''Эмпирическая'' наука и идеалистическая философия оторваны друг от друга (несмотря на то, что и Кант и Гегель были энциклопедически образованными людьми своего времени).

/3. От универсальной ''идеалистической'' системы Гегеля через фейербаховский материализм к диалектическому материализму Маркса — диалектико-материалистическому синтезу науки на почве самой науки.

Возможность такого синтеза определяется потребностями самой науки, переросшей свой ограниченный, метафизический, изолирующий предметы и процессы метод исследования.

Таким образом, установка метода в центре внимания философии есть результат всего 2 <math>1/2</math>-тысячелетнего философского развития.

Сам метод — не побочный сын философии, случайно с ней связанный, не результат догадки гениального мыслителя, а продукт длительной работы и тренировки человеческого мышления в умении оперировать понятиями и постигать основные формы существования и развития вещей и процессов в природе и обществе.

Что же сказать после этого о людях, объявляющих связь Маркса с Гегелем случайным грехом его юности, а связь марксизма с философией — незаконной связью? Сторонники этой точки зрения очевидно полагают, что за обедом стерляди прыгают прямо из воды в тарелку, а все прошлое развитие человечества представляет не трудный подъем на крутую гору, а достойный сожаления танец ошибок в трех соснах. Зато для [# 35] них самих тремя соснами, в которых они и поднесь блуждают, оказываются религия, наука и философия.

=== Ⅳ ===
Таким образом, мы пришли к заключению, что результатом и философского развития Маркса и Энгельса, и всего предшествовавшего философского развития человечества вообще был метод, метод диалектического материализма. Он — философия нашей эпохи, философия марксизма.

Теперь нашей задачей будет разобрать относящиеся сюда замечания основоположников марксизма, иные точки зрения на задачи философии и развить достигнутую точку зрения в применении к отдельным частным проблемам.

Уже в той же самой «Немецкой философии», в которой была окончательно превзойдена точка зрения Фейербаха, разобранная нами выше, Маркс и Энгельс устанавливают ''новую точку зрения на философию''.

Как только доказано, что «не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание», как только выявлен «действительный процесс жизни» — «история перестает быть коллекцией мертвых фактов, как мы это видим даже у все же еще абстрактных (ограниченных) эмпириков, или же воображаемой деятельностью воображаемых субъектов, как у идеалистов».

«Таким образом, там, где прекращается спекуляция, т. е. у порога реальной жизни, начинается реальная положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей. Исчезают фразы о сознании, их место должно занять реальное знание. Когда начинают изображать действительность, теряет raison d’être самостоятельная философия. На ее место может, в лучшем случае, стать суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей. Но абстракции эти сами по себе, обособленные от реальной истории, не имеют никакой ценности. Они могут служить лишь для того, чтобы облегчить упорядочение исторического материала и наметить последовательность отдельных слоев его. Но, в отличие от философии, они отнюдь не дают какого-нибудь рецепта или [# 36] схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи. Трудность, наоборот, начинается лишь там, где принимаются за рассмотрение и упорядочение материала, безразлично, какой-нибудь прошедшей эпохи или настоящего времени, когда принимаются за изображение действительности. Устранение этих трудностей обусловлено предпосылками, которые ни в коем случае не могут быть указаны здесь, а вытекают только из изучения реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи»<ref>«Архив» Ⅰ, стр. 216–217.</ref>.

Из этого замечательного по своей глубине места вытекают, по крайней мере, четыре вывода:

/1. Там, где начинается реальная положительная наука, ''практическая деятельность'', там место фраз о сознании заменяет реальное знание. Идеалистическая точка зрения, переносящая центр тяжести как раз на сознание, отбрасывается раз и навсегда. Особенность практической деятельности и заключается в том, что человек в ней не может ограничить себя рамками своего сознания, а должен выходить за его границы.

/2. Тем самым теряет основание для своего существования ''самостоятельная'' философия (о ней речь!), т. е. такая, которая хочет постичь что-либо из анализа сознания как такового, с его отвлеченными понятиями и представлениями, Такая, которая не опирается на ''реальные'' знания, на изучение самой действительности.

/3. Еще точнее, отпадают тем самым и метафизика ограниченных эмпириков, не видящих живой, действенной, т. е. диалектической, связи в океане фактов, и фантастика идеалистов, подменяющих абстрактными идеями конкретную историческую деятельность человеческого общества. ''И те, и другие'' (к сведению наших горе-эмпириков!) не способны дать действительное, положительное знание о мире. Одинаково нельзя устранить трудности исследования и, наворотив кучу абстракций, не имеющих никакой ценности в обособлении, от ''реальной'' истории, и ''не имея никаких предпосылок'' для рассмотрения и упорядочения исторического материала. Но сами [# 37] эти предпосылки должны быть не «нормами» «критически-мыслящей личности», не вечными идеями и не пустыми схемами, а результатом изучения «реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи», т. е. того, понятие чего Ленин впоследствии считал величайшим открытием марксизма — каждой «общественно-экономической формации»<ref>''Ленин'', т. Ⅱ, стр. 73.</ref>.

/4. Таким образом, эти «предпосылки» есть не что иное, как ''объективный метод''. Место «самостоятельной философии» занимает научный, материалистический метод. Не ползучий эмпиризм и не абстрактный идеализм, — а диалектически-материалистический метод. В применении к истории исторический материализм есть тогда тоже прежде всего метод. Это совершенно ясно из всей цитаты. Именно отличие диалектического материализма от всякой философии истории в том, что он не дает «какого-либо рецепта или схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи», отвергает даже «суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей», как бесплодных вне реальной смены различных общественно-экономических формаций; одним словом, верный диалектике, он требует всегда конкретного анализа, на службе которому должны находиться все абстракции и предпосылки. Только в этом анализе они живы. Он — ''объективная методология''. Мы подчеркиваем слово объективная, точнее, ''материалистическая''<ref>О различии материализма и объективизма см. у Ленина, т. Ⅱ, 64–65.</ref>, поскольку эта методология не просто «''наш подход''», не пустая схема, а результат изучения реальной истории, ''отражение ее закономерности''.

Что в этом отношении взгляды Маркса оставались неизменными до конца его жизни, показывает следующее место из письма его в редакцию журнала «Отечественные записки» в конце 1877 г.: «События, поразительно аналогичные между собой, но происходившие в исторически различной среде, приводят к совершенно различным результатам. Изучая каждую из этих эволюций в отдельности и затем сравнивая их между собой, легко найти ключ к уразумению этих явлений, но никогда нельзя прийти к их пониманию, пуская в ход повсюду и всегда [# 38] одну и ту же отмычку какой-либо философско-исторической теории, самое высшее достоинство которой заключается в ее надисторичности. Это та же конкретно-историческая точка зрения, которая отвергает всякий схематизм. Но совершенно неверно было бы отсюда делать вывод, что вообще всякие абстракции и абстрактные законы, предпосылки, не имеют никакого значения для исследования. Наоборот, без них невозможны упорядочение конкретного исторического материала, наметка последовательности отдельных слоев его, само исследование. Одним словом, материал без метода — слеп, метод без материала — пуст»<ref>''К. Маркс, Ф. Энгельс''. Письма, собр. В. Адоратским, стр. 240, 1923 г.</ref>.

Можно сказать, что эта точка зрения на отношение философии, методологии и положительной науки оставалась неизменной у Маркса и Энгельса на протяжении всего зрелого периода их жизни и деятельности. Больше чем через 30 лет после «Немецкой идеологии», в «Анти-Дюринге», говоря о диалектическом понимании природы в современном естествознании, Энгельс писал: «Современный материализм по существу диалектичен и не нуждается больше ни в какой стоящей над прочими науками философии. Раз каждой отдельной науке предъявляется требование выяснить свое положение в общей связи вещей и в познании этих вещей, то всякая особая наука об этой общей связи становится излишней. От прежней философии остается тогда ''в качестве самостоятельной науки'' (курсив наш. — ''Н. К.'') только учение о мышлении и его законах — формальная логика и диалектика. Все прочее входит в состав положительной науки о природе и истории»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 34.</ref>. Таким образом, как стоящая ''над'' прочими науками наука — философия упраздняется. Это — ''не итог'' отдельных наук, не механический синтез их, не «наука наук». Особая наука об общей связи вещей и их познания становится излишней. Но вместе с тем — это ''сохраняющаяся самостоятельная наука'' — учение о мышлении — формальная логика и диалектика.

Конечно же, здесь учение о мышлении упоминается не в ка[# 39]честве учения о его границах, на кантианский лад, не в смысле психологии, а именно как формальная логика и диалектика, методология.

Античная философия была первоначально естественно сложившимся материализмом. Идеализм был его отрицанием. Но при дальнейшем развитии он сам оказался несостоятельным и в свою очередь отрицается современным материализмом. Этот «последний — отрицание отрицания — представляет собой не простое воскрешение старого материализма, а к прочным основам последнего присоединяет еще все идейное содержание двухтысячелетнего развития философии и естествознания, как и самой этой двухтысячелетней истории. Это вообще уже не ''философия больше, а просто мировоззрение'' (курсив всюду наш. — ''Н. К.''), которое должно найти себе подтверждение и ''проявить свою деятельность не в какой-либо особой науке наук'', а в реальных науках. Философия, таким образом, “снята”, т. е. “одновременно преодолена и сохранена”, ''преодолена по форме'', сохранена по своему действительному содержанию»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924, стр. 159.</ref>.

Таким образом в современном материализме философия изменяет свою ''форму''. Ее «действительное содержание» есть то, что должно проявить свою ''деятельность'' в реальных науках. Это — метод, наследник двухтысячелетней истории философии и человеческой истории вообще. Вместе с тем это — ''не философия'' уже в смысле ''законченной'' системы, ''а просто мировоззрение, подтверждаемое'' реальными науками ''и проявляющее'' себя в них. Таким образом метод и мировоззрение тождественны<ref>Точнее: и тождественны и различны, поскольку мировоззрение — метод в единстве со всей совокупностью переработанных посредством метода реальных знаний.</ref> и не представляют собой нечто пассивное, ''простой результат'' «современной науки», а то, что ''сохраняет себя'', подтверждаясь ею и проявляя себя в ней. Это происходит именно потому, что философия — ''не просто наука наук'', суммирующая их частные и временные успехи, отдельные выводы и точки зрения, ''а результат двухтысячелетней истории'' филосо[# 40]фии и человечества вообще. Поэтому ее не могут поколебать ''отдельные'' выводы ''отдельной'' науки. Те, кто кидаются всегда за самым последним словом, очень часто оказываются в тисках самых старых заблуждений. Но метод и ''не живет вне'' этих выводов, он проявляет себя в них, подтверждаясь ими, т. е. ''он действенно'' к ним относится. Они сами без него — беспомощный, изолированный, мертвый факт или случайная гипотеза, не составляющая еще подлинного знания.

В 1878 г., в старом предисловии к «Анти-Дюрингу», Энгельс писал: «Эмпирическое естествознание накопило такую необъятную массу положительного материала, что необходимость систематизировать его в каждой отдельной области исследования и расположить с точки зрения внутренней связи стала неустранимой. Точно так же стало неизбежным привести между собой в правильную связь отдельные области познания. Но, занявшись этим, естествознание попадает в теоретическую область, а здесь методы эмпиризма оказываются бессильными, здесь может оказать помощь только теоретическое мышление. Но теоретическое мышление является прирожденным свойством только в виде способности. Она должна быть развита, усовершенствована, а для подобной разработки не существует до сих пор никакого иного средства, кроме изучения истории философии. Теоретическое мышление каждой эпохи, а значит, и нашей эпохи, это — исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и получающий поэтому очень различное содержание. Следовательно, наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления»<ref>«Архив Маркса и Энгельса», Ⅱ, стр. 125.</ref>.

В 1885 г., через 7 лет после этого, в предисловии ко второму изданию «Анти-Дюринга» Энгельс повторил то же самое. Естествознание не может уже ускользнуть от диалектического обобщения. «Но оно облегчит себе этот процесс, если не будет забывать, что результаты, в которых суммируются данные его опыта, суть понятия, и что искусство оперировать понятиями не есть что-либо врожденное человеку и не дается обыденным повседневным сознанием, а требует действительной работы [# 41] мысли, которая тоже имеет за собой долгую эмпирическую историю, в такой же мере, как эмпирическое естествознание. Усвоивши себе результаты 2 <math>1/2</math>-тысячелетнего развития философии, оно избавится, с одной стороны, от всякой особой, вне его и над ним стоящей философии, с другой — от своего собственного, заимствованного от английских эмпириков, ограниченного метода мышления»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 23–24.</ref>.

В добавление к этому в «Л. Фейербахе», еще более позднем произведении, мы читаем: «Исторические взгляды Маркса наносят философии смертельный удар в области истории, точно так же, как диалектический взгляд на природу делает ненужной и невозможной всякую философию природы. Теперь задача заключается не в том, чтобы ''придумывать'' связь, существующую между явлениями, а в том, чтобы ''открывать ее в самом явлении'' (оба курсива Энгельса. — ''Н. К.''). За философией, изгнанной из природы и из истории, остается, поскольку остается, лишь область чистой мысли: учения о законах процесса мышления, логика и диалектика»<ref>''Ф. Энгельс'', Л. Фейербах, Гиз. 1922 г., стр. 62–63. Ср. у Маркса: «Диалектика неизбежно является последним словом всякой философии» (из письма к Лассалю от 31 мая 1858 г.).</ref>. «Поскольку остается» — потому что сама диалектическая логика, методология, оставшаяся за философией, проявляется в реальных науках, подтверждаясь ими и разрабатываясь на их основе.

Итак, к чему же мы пришли?

К отрицанию философии истории и философии природы, натурфилософии, ''поскольку само естествознание заменяет ее и усваивает диалектический способ мышления''; к признанию за философией области логики и диалектики, учения о законах мышления. Это — самостоятельная наука, которая, однако, должна действенно проявлять себя в остальных науках, подтверждаясь ими и развиваясь на их основе. Эта наука — плод 2 <math>1/2</math>-тысячелетней работы мышления — не есть просто обобщение «здравого смысла», нечто врожденное обыденному повседневному сознанию. Задача ее — научить так оперировать понятиями, чтобы эти понятия отражали действительную диалектику вещей и процессов в природе и [# 42] истории. Она формулирует наше мировоззрение, активно проявляющееся в науке и подтверждаемое ею.

Таковы итоги. Как мы видим, они вполне совпадают с результатом, полученным нами из рассмотрения эволюции философии вообще и эволюции ее от Гегеля к Марксу, в Марксе — от гегельянца к марксисту, в частности.

Постараемся теперь дальше развить эту точку зрения в сопоставлении с иными точками зрения на задачи философии и в отношении к отдельным ее проблемам.

=== Ⅴ ===
Прежде всего нам придется остановиться на тех, кто вовсе отрицает значение философии в марксизме. Критика при этом развивается в трех направлениях:

/1. Философия — произведение буржуазии, не могущей ни целиком отвергнуть религию, ни целиком признать науку, — смесь науки и веры, знания и религии. Марксизм — это наука, и отсюда: «Долой грязное белье философии!» (С. Минин).

/2. Философия — один из видов идеологии, а всякая «идеология» дает извращенное знание о мире (более солидное, на первый взгляд, издание того же самого).

/3. То, что выступает как марксистская философия — схоластика, ничего не дающая для научного знания. Наука, естествознание — сами себе философия.

Наиболее общий ответ всем этим противникам философии был дан, в сущности говоря, еще Гегелем. В том же предисловии к «Философии права», которое мы уже раз цитировали, он писал: «Распространенные в наше время декламации и притязания против философии представляют странное зрелище, так как, с одной стороны, они имеют основание в той поверхностности, до какой деградировала эта наука, а с другой — сами коренятся в том же элементе, против которого столь неблагодарно они выступают»47.

Все возражения наиболее решительных, казалось бы, врагов философии целиком основаны на том представлении о фило[# 43]софии, которое ими усвоено у буржуазных теоретиков или у псевдомарксистских богостроителей. Они исходят из рассмотрения либо домарксовской философии, почти у всех своих представителей не вышедшей еще окончательно из пеленок религии (хотя достаточно вспомнить французский материализм XⅧ в., чтобы заметить, что и это не совсем верно), либо из современной буржуазной или около-марксистской философии, витающей в мире бесплодных абстракций, «мирочувствований» и т. д.

Выступая вполне основательно против этой философии, они сами стоят всецело на ее почве. Только к тому, к чему ''эта'' философия относится положительно, они относятся отрицательно. Они проходят мимо ''философского'' диалектического метода Маркса, обусловившего все строение «Капитала», для них не существует связи между философией и коммунизмом, между философией и революционной практикой, которую очень глубоко формулировал Ленин, когда писал, что «только философский материализм Маркса указал пролетариату выход из духовного рабства, в котором прозябали доныне все угнетенные классы»48. Им не остается поэтому ничего лучшего, как выдать себе свидетельство о бедности, объявив все замечания Плеханова и Ленина о философии — «описками»! Описками, которые систематически продолжались 30 лет!49.

И естественно, что самое разрешение проблемы философии у ее противников, лозунг замены философии «наукой, одной наукой и только наукой», также поэтому не представляет собой ничего нового. ''Точка зрения на философию, как на идеологию буржуазии, сменяемую наукой, есть смесь Сен-Симона и О. Конта с Богдановым'', позитивизма ⅩⅨ в. со стыдливым марксистскообразным идеализмом ⅩⅩ в. То, что философия — идеология буржуазии опровергается самыми общеизвестными историческими фактами, хотя бы тем, что она в одинаковой степени существовала и в рабовладельческом и в феодальном обществе. Общеизвестно также, что религия, философия и наука представляют собою [# 44] ''сменяющие'' друг друга этапы в истории человеческой мысли только в воображении позитивистов50. На самом деле они перемежаются и сочетаются друг с другом, причем новое время постепенно избавляется, но далеко еще не избавилось от поповщины.

Лозунг же «наука и только наука» представляет собой не что иное, как очень вредную ''фетишизацию современной науки''. Провозглашая философию буржуазной, он явно затушевывает буржуазный характер науки наших дней в ее ''теоретических построениях''. Ведь недаром же оппортунист и махист Отто Бауэр провозгласил материализм мировоззрением либеральной буржуазии, кончающимся с эпохой свободной конкуренции51. Это прямое повторение А. Богданова, у которого, в свою очередь заимствуют всю свою премудрость наши гонители философии. Эмпирическая наука вовсе не есть нечто однородное во всех своих частях. Наука — это борьба науки с не-наукой в ее собственной сфере. «Современная наука» в этом смысле, как легко видеть хотя бы из Ⅴ главы ленинского «Материализма и эмпириокритицизма», представляет собой пеструю смесь знания и веры, практических достижений, в покорении природы и теоретического служения господствующим классам. Сама наука становится научной лишь поскольку она проникается диалектическим материализмом, т. е. марксистской философией. Затуманивать это — значит служить реакционным течениям и теориям в современной науке.

Фокус с понятием «идеологии» заслуживает не меньшего осуждения, ибо и он затуманивает, поистине «идеологизирует» действительные отношения. Если под идеологией условиться понимать только превратные представления людей, то куда-то надо отнести такие формы общественного сознания, как подлинные научные знания о материальном мире, философию ''диа[# 45]лектического материализма'', социалистическое искусство и литературу, марксистскую теорию права и т. д. Если выделять их в нечто совершенно обособленное, то затушевывается то обстоятельство, что социалистическая культура не есть нечто отгороженное непроходимым рвом от буржуазной, что она вырастает из нее. В конце концов дело в словах, если за ними не скрывается отрицание самой возможности марксистской философии, социалистического искусства и т. д. Что это так, следует и из следующего замечания Маркса в «Немецкой идеологии»: «Мы должны здесь заняться историей людей, так как ''почти'' (курсив наш. — Н. К.) вся идеология сводится или к извращенному пониманию этой истории, или к полному абстрагированию от нее. Сама идеология есть лишь одна из сторон этой истории»52. Это «почти» решает дело, так как означает, что там, где Маркс говорит о неправильных идеологических представлениях, речь идет не об идеологии вообще, не об идеологии как таковой, — а об огромном большинстве домарксовских идеалистических представлений о ходе исторического процесса.

=== Ⅵ ===
Однако не является ли все же философия схоластикой, поскольку она оперирует якобы чисто отвлеченными, далекими от эмпирической науки, понятиями и схемами и якобы ничего не дает для прогресса положительного знания? Для ответа на этот вопрос надо разобрать те точки зрения на философию, при которых она действительно превращается в схоластику.

Прежде всего это та широко распространенная среди буржуазных мыслителей точка зрения, согласно которой философия оперирует каким-то своим особым от остальных наук видом познания. Пристегивать эту точку зрения марксистской философии по меньшей мере нет никаких оснований. Из буржуазных философов она наиболее ярко выражена у Бергсона. Для него основным способом философского познания является интуиция. «Чем глубже мы проникаем до первичной интуиции [# 46] (философа), тем более мы убеждаемся, что если бы Спиноза жил до Декарта, то он, несомненно, написал бы нечто иное, чем то, что он написал, но все-таки — живи Спиноза и пиши он — мы наверное имели бы спинозизм»53. Это — ''неисторическая'' точка зрения. Для марксиста же «философствование» есть такое же оперирование заимствованными из опыта понятиями, определенное соответствующей исторической обстановкой, как и во всякой другой науке.

Как мы видели уже ранее, философия — ''особая наука в ином смысле слова — как обнимающая и проникающая другие науки''. Значение философских понятий не в том, что они представляют собой какой-то особый мир, а в том, что они представляют результат длительного развития мысли ''и поэтому оказываются опирающимися на куда более значительный опыт, нежели ограниченный опыт отдельной науки или тем паче, опыт отдельной ее области, либо какой-либо изолированный факт''. Поэтому — и только поэтому, — говоря словами Энгельса, «философы управляют естествоиспытателями». Но чего же стоят тогда те, кто вопиет, как против схоластики, против того, что представляет собой концентрированный опыт исторического развития всего современного научного знания! Неверно, что можно сделать хоть шаг вперед в философии, не опираясь на конкретные данные эмпирических наук. Но не менее верно, что нельзя и шага сделать в эмпирической науке, хотя бы стихийно не руководясь определенными философскими предпосылками. Задача в том, чтобы эту стихию пропитать сознанием.

Итак, если философия — не особая наука по своему способу познания, а особая наука по своей задаче, ''то не является ли она наукой наук, итогом, синтезом данных всех остальных наук''? Разберем и эту точку зрения.

И она оказывается недостаточной, несмотря на заключающуюся в ней долю истины. Верно, что философский метод проверяется не какой-нибудь отдельной наукой, а всей совокупностью научного знания. Он призван указать универсальные [# 47] формы движения материи, — природы, истории и мышления. Но он не сводится к готовым результатам, итогам, выводам остальных наук. Это — ''механистическая и созерцательная'' точка зрения на философию. Философия не просто регистрирует результаты научного исследования, она активно живет в нем, руководит им, сама, в свою очередь оплодотворяясь его выводами. Она не механически синтезирует эти выводы, а перерабатывает и истолковывает их с точки зрения определенного мировоззрения, посредством определенного метода. Она — не просто сводка завоеваний науки, а ее ''методологический синтез''. Буржуазная философия, идущая по пути науки наук54, потому так бесплодна, что она конструирует синтез итогов науки ''извне'', не понимая внутренней диалектики развития самой науки, в выводах которой смешиваются знание с заблуждением, и в развитии которой отдельные науки не навеки пребывают изолированными друг от друга, ''а сами'' переходят одна в другую. Наука сама постепенно синтезирует свои, доселе изолированные, отдельные области; это делает ненужным внешний синтез ее результатов; но само это синтезирование становится возможным лишь на основе метода единой диалектической точки зрения во всех областях знания. Итак, марксистская философия — ''не наука наук'', а скорее ''наука в науках''.

Плехановское определение философии как «синтеза познанного бытия данной эпохи»55 только по видимости напоминает точку зрения науки наук. В рассмотрении отношения Плеханова к проблеме философии надо исходить, конечно, прежде всего из его рукописи о «философской эволюции Маркса», а не из того места в предисловии Плеханова к книге Л. Деборина, где взято, как правильное, определение Целлера56. Хотя это [# 48] предисловие написано и позже рукописи, но и к моменту ее написания философские воззрения Плеханова были вполне сложившимися; он находился тогда как раз в расцвете своей полемики с философскими ревизионистами, и, кроме того, ссылка на Целлера в предисловии явно носит характер ссылки, взятой к случаю для развития ряда мыслей иного порядка. В рукописи же дается ''специальная'' трактовка проблемы, которая, будучи более точной, включает в себя и определение Целлера.

Итак, что значит у Плеханова, что философия есть «синтез познанного бытия данной эпохи»?

Плеханов приводит четыре положения в «защиту» философии (пятое носит исключительно отрицательный характер и направлено против метафизики): 1) Маркс и Энгельс не всегда так плохо думали о философии, как в последний период своей деятельности, указывали в своих ранних работах на то, что пролетариат в философии обретает свое идейное оружие; 2) существует целая литература, посвященная философии марксизма; 3) Энгельс отводил философии достаточно широкую область мышления и его законов; 4) теория мышления и его законов предполагает общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Такой синтез и был дан Марксом и Энгельсом. Важнейшие положения 3 и 4, так как в приводимой Плехановым цитате из Энгельса с отрицанием ''самостоятельной'' философии ничего плохого для философии нет, ибо за ней утверждается область теории мышления, логики и диалектики, существование же соответствующей литературы может служить, конечно, лишь косвенным доказательством значимости предмета. Надо при всем этом, естественно, иметь в виду, что рукопись самим Плехановым напечатана не была, и формулировки ее в печати были бы, вероятно, значительно уточнены.

Итак — настоящее основание для определения Плеханова то, что за философией остается область мышления и его законов, предполагающая, в свою очередь, общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Теория мышления и его законов у Энгельса, как мы знаем, — не что иное, как методология, диалектическая логика. Она, в свою очередь, по Плеханову, неизбежно ведет к синтетическому взгляду на природу и жизнь, т. е. и здесь мы имеем требование синтеза [# 49] на почве метода. Это видно и из того, что отдельные науки не просто, по Плеханову, объединяют свои итоги в философии, а «дают только ''материалы'' (курсив Плеханова. — Н. К.) для всеобъемлющего научного синтеза». В основе своей определение Плеханова есть гегелевское определение философии как «эпохи, схваченной в мыслях». Как мы знаем, и там в основе лежал методологический стержень. Особенность плехановского определения в том, что оно заострено на проблеме ''мировоззрения'', ибо именно как мировоззрение приходилось отстаивать ему марксизм от господ «критиков». К соотношению метода и мировоззрения мы вернемся еще в дальнейшем.

Итак, философия — не наука наук и не «непротиворечивая система их самых общих результатов», а синтез, проникающий науки и активно к ним относящийся.

Однако, если задача философии не просто сводка итогов нашего познания, то, может быть, в ее задачи входит обоснование нашего познания, выяснение ''условий'' его возможности и его ''границ''. Тем самым мы получаем кантианскую «критическую» постановку проблемы философии. Философия здесь сводится в основе своей к теории познания, гносеологии. Таким образом, возникает проблема: каково соотношение теории познания и философии в марксизме? И каково отношение теории познания, того, что познавать, к методу, к тому, как познавать?

Мы уже знаем, что у Энгельса понятие теории мышления не означает теории границ мышления, а означает теорию диалектики и формальной логики, т. е. методологию. Для Энгельса философия — самопознание мышления, но не абстрактного мышления вообще, а конкретного мышления, познающего конкретную действительность и отражающего в своих формах наиболее общие формы ее развития. Предпосылкой почти всей буржуазной гносеологии, в частности кантианской, является представление о неких абсолютных границах нашего мышления, установить которые является задачей этой науки. Но для того чтобы узнать границы познания — надо познавать. Пока нет познания — нет и проблемы об его границах. Однако еще Гегель указал, что граница осознается лишь тогда, когда она уже перейдена. «Критическое» представление о том, что наше познание искажает познаваемые предметы, по-своему перерабатывая мир явлений, [# 50] само догматично и недоказуемо. Только практическая деятельность показывает, что является субъективным, а что объективным в нашем познании. Отсюда — не теория познания подчиняет себе методологию, знание, а методология, диалектика, включает в себя теорию познания как свой момент. Сама проблема границ познания возникает лишь в развитом товарном обществе, когда фетишизация общественных отношений затемняет их первоначальную прозрачность и непосредственное отношение человека к природе, общине и своему труду. «Диалектика, в понимании Маркса, и согласно также Гегелю, включает в себя то, что ныне зовут теорией познания, гносеологией, которая должна рассматривать свой предмет равным образом исторически, изучая и обобщая происхождение и развитие познания, переход от незнаний к познанию»57. ''Таким образом в диалектике теория познания составляет проблему исторического момента в познании''. Ту же самую мысль мы находим у Ленина и вторично, в отрывке «К вопросу о диалектике»: «Диалектика и ''есть'' теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую сторону дела (это не “сторона” дела, а ''суть дела'') не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах»58.

Таким образом, диалектика — вот жизненный нерв марксистской философии. Это не чисто формальная наука, вроде формальной логики59. Это — ''наука познания конкретного'', дающая метод для ''этого'' познания. Наконец, это — ''историческая'' наука, в том единственно правильном смысле этого слова, что всякий предмет она требует изучать исторически, т. е. не признавая его существования с Адама и до наших дней, а в его происхождении, развитии и переходе в новое. Историзм Маркса и означает историчность, т. е. значимость лишь для [# 51] ''определенных'' периодов истории людей и природы, всех категорий, за исключением самой их беспрестанной смены в движении материи, этой бессмертной смерти и вечного рождения.

Но если это так — то каково же действительное соотношение философии и эмпирической науки? Где водораздел между ними, и каково отношение их друг к другу?

Решающее значение здесь имеют следующие два места из Энгельса:

«Естествоиспытатели воображают, что они освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические определения, а эти определения они неосторожно заимствуют либо из ходячего теоретического достояния так называемых образованных людей, над которыми господствуют остатки давнопрошедших философских систем, либо из крох обязательных университетских курсов по философии (что приводит не только к отрывочности взглядов, но и к мешанине из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части самым скверным школам), либо из некритического и несистематического чтения всякого рода философских произведений, — то в итоге они все-таки оказываются в плену у философии, но, к сожалению, по большей части — самой скверной; и вот люди, особенно усердно бранящие философию, становятся рабами самых скверных вульгаризированных остатков самых скверных философских систем»60.

«Как бы ни упирались естествоиспытатели, но ими управляют философы. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы ими управлял какой-нибудь скверный модный философ, или же они желают руководствоваться разновидностью теоретического мышления, основывающейся на знакомстве с историей мышления и его завоеваниями. Физика, берегись метафизики! Это совершенно верно, но в другом смысле.

Естествознание, довольствуясь отбросами старой метафизики, вслед за философией тянуло еще свое ''мнимое'' (курсив наш. — ''Н. К.'') существование. Лишь когда естествознание и история впитают в себя диалектику, лишь тогда весь фило[# 52]софский хлам — за исключением чистого учения о мышлении — станет излишним, растворится в положительной науке»61.

Отсюда прежде всего следует, что даже «философский хлам» оказывается не лишним до тех пор, пока естествознание и история, влача «мнимое» существование, не впитают в себя диалектику (к сведению наших естественников и идеологов, для которых очень часто «современное» естествознание уже не нуждается в «управлении» философов!).

В отношении истории общества усилиями Маркса, самого Энгельса и Ленина работа в основном сделана. Дело — за естествознанием. Затем и после того, как она будет хотя бы в такой же степени сделана для естествознания, наряду с положительной наукой останется «чистое учение о мышлении», т. е., как выяснено Энгельсам же в другом месте, диалектическая логика. И так как без мышления сами естествоиспытатели не могут двинуться ни на шаг, логические же категории мышления разрабатывает философия, то и в своей собственной сфере они не могут обойтись без помощи философии. Там, где они игнорируют философию, — они питаются самой скверной философией, подменяя вульгарным здравым смыслом капиталистической среды философское теоретическое мышление, основанное на знакомстве с его историей и его завоеваниями. С другой стороны, сама наука о мышлении может развиваться лишь поскольку она апеллирует к тому, что определяет формы мышления и его законы, его развитие, — к окружающей его и порождающей его материальной действительности, природе и истории. Так, метод, служа познанию реального мира, возвращается к самому себе, преодолевая свою ограниченность на основании нового опыта и новой практики62.

=== Ⅶ ===
[# 53] Но что же такое тогда сама методология, диалектическая логика, и каково отношение ее к действительности?

Положительная наука познает самое материальную действительность в ее закономерных связях, переходах и отношениях. Каковы же положительные задачи логики? Не является ли она формальным пособием нашего мышления, учением о формах его, независимым от заключенного в них содержания? Как относится она к тому, что мы называем мировоззрением?

Самый глубокий ответ на это мы получаем у Ленина в конспекте «Науки логики» Гегеля. Он отмечает гегелевское положение о том, что «неверно, что “Denkformen” (формы мышления) только “Mittel” (средство) “zum Gebrauch” (для употребления). Неверно также, что они äussere Formen (внешние формы), “Formen, die nur an dem Inhalt, nicht der Inhalt selbst seien” (формы, кои суть лишь формы на содержании, а не само содержание)». Ленин особо отмечает, что «Гегель требует логики, в коей формы были бы gehaltvolle Formen, формами живого, реального содержания, связанными неразрывно с содержанием»63. Отсюда собственно определение: *«Логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития всех материальных, природных и духовных вещей, т. е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод '''истории''' (выделение Ленина. — ''Н. К.'') ''познания мира»''64.

Поэтому и в гегелевском определении логики, как «чистой науки, чистого ''знания в полном объеме своего раз[# 54]вития''» Ленин отмечает 1-ю строку, как ахинею, а 2-ю — как гениальную65. Поэтому метод не может быть поколеблен отдельными выводами отдельной науки, и поэтому же он сам в себе заключает уже основу для цельного мировоззрения.

Здесь диалектика — «''живое'' многостороннее (при вечно, увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности с фф. (философской) системой, растущей в целое из каждого оттенка — вот неизмеримое богатое содержание по сравнению с “метафизическим” материализмом, основная ''беда'' (курсив Ленина. — ''Н. К.'') коего есть неумение применить диалектику к Bildertheorie (теории отражения), к процессу и развитию познания»66.

«Снимая» в себе все эти системы, диалектика сама представляет собой единое, исторически развивающееся мировоззрение. Она неизбежно ведет к определенному мировоззрению, так как ее категории являются не пустыми мыслительными формами, ''а объективными формами'' отражения диалектики самой действительностью.

На примере Гегеля мы уже видели, как метод, требуя изучения конкретного, вел к материализму. По самой своей задаче — конкретного изучения ''самодвижения'' предмета — диалектика может быть плодотворной лишь тогда, когда она исходит не из абстрактного мышления, оторванного от предмета, а из самого исторически данного нам предмета, объекта нашего мышления и нашей деятельности. Гегель действительно познавал и предвосхищал будущее, ''лишь поскольку'' он бессознательно становился материалистом. Поскольку диалектический метод вращается лишь в сфере мышления, сам он становится чисто формальным, далеким от содержания, отвлеченным и бесплодным. Он требует материалистической точки зрения на мир. Маркс мог так плодотворно применить диалектику лишь потому, что он был материалистом.

Итак, прежде всего, читаем мы у Ленина же, «философия марксизма есть ''материализм''»67. Этот диалектический [# 55] материализм есть цельное монистическое мировоззрение, охватывающее одинаково и природу и историю. Сам материализм, как и диалектика, отражая материальную действительность, имеет и методологический характер, поскольку он обосновывает монизм и материалистический метод в исследовании.

Так метод оказывается неразрывно связанным с определенным мировоззрением, и мировоззрение необходимо ведет к определенному методу.

Как метод переходит в теорию, систему, было показано еще у Гегеля в «Науке логики»: «Когда метод оплодотворяет конкретный материал, здесь впервые содержание познания, как таковое, входит в круг рассмотрения, так как оно теперь принадлежит методу, как выведенное из него (посредством его, сказал бы материалист. — ''Н. К.''). Самый метод расширяется через этот момент в систему»68, т. е. метод превращается в теорию, в систему, когда соединяется с переработанным посредством его материалом, в единстве с ним. Но именно в силу этого своего происхождения такая теория не может быть чем-либо законченным, как на это претендовала идеалистическая система Гегеля. Она предполагает постоянную переработку самой себя на основе нового, переработанного методом содержания. Она не может быть философской системой в старом смысле этого слова, она может быть лишь диалектической системой науки, пронизанной единым мировоззрением, единым методом. Так разрешается проблема теории и метода, системы и метода в марксизме.

Но мы знаем, что метод есть нечто действенное, требующее не только теоретического, но и ''практического преодоления'' предмета. Отсюда марксизм оказывается не только мировоззрением, но и ''философией жизни'', философией культуры. Именно ''как философия жизни, как орудие действия — он революционен'', толкая к критике всего существующего. Во всем он заставляет искать его «отрицательную, движущую» сторону и служить росткам нового, заключенным подчас еще в старую оболочку. Именно поэтому так велико его ''воспитательное'' значение в [# 56] строительстве социализма. Указывая движущие силы действительности, он один позволяет безошибочно находить пути к ее изменению. Он не дает универсальных рецептов, он требует конкретного анализа, но в этом анализе он указывает, в ''каких формах'' совершается развитие предмета, ''как'' искать их движущие силы. Поэтому он по самой природе своей есть прежде всего ''метод познания нового''. Именно здесь ведь ахиллесова пята всякой механистической системы, с точки зрения которой, собственно говоря, нет места новому.

Эта действенная особенность марксистской философии, вытекающая из самой ее природы и ее происхождения, решительно отличает ее от всякой буржуазной философии. Может быть, наиболее точно задачи буржуазной философии в этом отношении выразил Бергсон. «Правило науки, установленное Бэконом, гласит: повиноваться, чтобы повелевать. Философия не повинуется и не повелевает: она старается симпатизировать»69. Тем самым заветы Бэкона переходят к новому классу.

Сто лет назад Гегель писал, что «''для поучения'' тому, каким должен быть мир, философия, во всяком случае, приходит слишком поздно. Как ''мышление'' мира появляется она впервые в то время, когда действительность окончила уже процесс своего формирования и готова. Когда философия рисует свое серое по серому, тогда образ жизни уже стар, и серым по серому его можно не омолодить, а только познать; сова Минервы только тогда, когда пробиваются уже сумерки, начинает свой полет»70. При всем глубоком ''материалистическом'' понимании зависимости мышления от действительности, заключенном в этих словах, в них есть и ''созерцательная'' точка зрения на задачи познания и философии. Философия, конечно, всегда опаздывает ''поучать'' мир тому, чем он ''должен'' быть, независимо от действительности. Но она приходит ''как раз вовремя'', чтобы осознать нарождающуюся в недрах старого ''новую действительность''. В вечерней заре она находит прообраз зари утренней и освещает страждущему путнику дорогу от одной до [# 57] другой. Не серым по серому, а красным по черному должна рисовать она тогда, переходя в практику, в действие, точно так же, как молнии и алые зарницы освещают закат, ночь и восход.

Материализм и диалектический метод представляют собой величайшее орудие в борьбе пролетариата за коммунизм. Марксизм не рассматривает теорию ни как нечто слишком «возвышенное» для практики борьбы, настолько возвышенное, чтобы оно теряло всякий земной человеческий образ71, ни как нечто такое, что само падает в рот, как галушки гоголевскому герою. Усвоение метода требует упорного труда и борьбы за него со всеми и всяческими вульгаризациями и искажениями.

Метод представляет собой ''важнейшее'' из духовного наследства основоположников марксизма. В определяющих методологию нашей борьбы — самом глубоком из всего того, что было сказано о нашей революции — заметках по поводу записок Н. Суханова Ленин писал о мелкобуржуазных демократах:

«Они все называют себя марксистами, но понимают марксизм до невозможной степени педантски. ''Решающего в марксизме они совершенно не поняли: именно его революционной диалектики''» (курсив наш. — ''Н. К.'')72.

Тем самым ''борьба за диалектику является и политической задачей эпохи''. Маркс анализировал классический капитализм и классовую борьбу периода формирования рабочего движения. Именно метод его позволяет нам теперь в духе марксизма анализировать ''то новое'', что появилось с тех пор во всемирной истории. Этот анализ и составляет задачу ленинизма. В ленинизме диалектика достигает высшего своего развития, проверяясь на опыте десятков и сотен миллионов. Здесь изучение, укрепление и развитие диалектического метода — и теоретическая, и практическая, и политическая задача. Недаром именно на нее все время [# 58] обращал внимание Ленин, ее противопоставлял мелкобуржуазным демократам, ее конкретный диалектический анализ выдвигал против абстрактных схем и забвения всесторонних отношений и противоречий. Диалектическое понимание — вот то, что нужно нам в нашем противоречивом развитии к социализму, в строительстве социализма, изучение и развитие чего — подлинная задача марксистской философии, философии ленинизма.

=== Примечания ===
['''1'''] «Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.

['''2'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.

['''3'''] ''G. W. F. Hegel'', Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.

['''4'''] А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.

['''5'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс''. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса

['''6'''] ''М. Каринский'', Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.

['''7'''] См. Конспект «Науки логики» ''В. И. Ленина'', «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.

['''8'''] ''Л. Фейербах'', Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.

['''9'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.

['''10'''] В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.

['''11'''] Там же, стр. 217.

['''12'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.

['''13'''] Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.

['''14'''] «Архив», Ⅰ, стр. 211.

['''15'''] «Архив», Ⅰ, стр. 224.

['''16'''] Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!

['''17'''] Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!

['''18'''] Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.

['''19'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.

['''20'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.

['''21'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.

['''22'''] «Архив», Ⅰ. стр. 217.

['''23'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.

['''24'''] Там же, стр. 375.

['''25'''] Там же, стр. 379–380.

['''26'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''27'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''28'''] И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.

['''29'''] Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).

['''30'''] ''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.

['''31'''] Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.

['''32'''] Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.

['''33'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.

['''34'''] Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.

['''35'''] ''Алоиз Риль'', Научная и ненаучная философия. П., 1901 г., стр. 18.

['''36'''] Прекрасный пример этому дает «Философия природы» Гегеля. С одной стороны, для него «природа и дух различаются только степенью их развития» («Философия природы», перевод Чижова, М., 1868 г., стр. 34), с другой — «все создания природы внешни одни другим, равнодушны друг к другу и, однажды обособившись, не сохраняют никакой связи между собойΣ говорилиΣ что из низших животных произошли животные, обладающие более высокой организацией; философия природы должна воздержаться от таких чувственных и в сущности туманных (!) представлений» (стр. 42). И в другом месте: «Каждая из ступеней развития образует особое царство природы. По-видимому (?!), они независимы одна от другой» (49). Поистине, всякий — сын своего времени, и даже гениальный логический ум Гегеля не видел, сколь «туманно» это «по-видимому»!

['''37'''] «Архив» Ⅰ, стр. 216–217.

['''38'''] ''Ленин'', т. Ⅱ, стр. 73.

['''39'''] О различии материализма и объективизма см. у Ленина, т. Ⅱ, 64–65.

['''40'''] ''К. Маркс, Ф. Энгельс''. Письма, собр. В. Адоратским, стр. 240, 1923 г.

['''41'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 34.

['''42'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924, стр. 159.

['''43'''] Точнее: и тождественны и различны, поскольку мировоззрение — метод в единстве со всей совокупностью переработанных посредством метода реальных знаний.

['''44'''] «Архив Маркса и Энгельса», Ⅱ, стр. 125.

['''45'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 23–24.

['''46'''] ''Ф. Энгельс'', Л. Фейербах, Гиз. 1922 г., стр. 62–63. Ср. у Маркса: «Диалектика неизбежно является последним словом всякой философии» (из письма к Лассалю от 31 мая 1858 г.).

['''47'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S, 13.

['''48'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 59.

['''49'''] «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 11–12, статья С. Минина «Коммунизм и философия», стр. 187.

['''50'''] «Люди никогда не были исключительно теологами или метафизиками, равным образом они никогда не будут мыслить вполне научноΣ нельзя говорить об эпохе метафизики, как говорят об эпохе татуировки или каннибализма» (''Ант. Лабриола'', Исторический материализм и философия, 1922 г., стр. 29. Изд. 2. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2011).

['''51'''] Der lebendige Marxismus, Jena, 1924, P. 432.

['''52'''] «Архив», Ⅰ, стр. 214.

['''53'''] «Новые идеи в философии», Сб. 1, 1912 г., стр. 9, статья ''А. Бергсона'' «Философская интуиция».

['''54'''] Ср. определение задачи философии у Вундта: «Мы определяем философию как общую науку, которая должна объединить в свободную от противоречий систему общие познания, доставляемые отдельными науками». (''В. Вундт'', Система философии, СПБ., 1902 г., стр. 14). «Непротиворечивая система» есть как раз соединение ''данных'' как застывшего результата, есть нечто преходящее, постоянно сменяемое высшим. Поэтому понятие «непротиворечивой системы» противоречит здесь самому себе.

['''55'''] ''Г. В. Плеханов'', Соч., т. XⅧ, стр. 325.

['''56'''] Там же, стр. 296.

['''57'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 323.

['''58'''] «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 5–6, стр. 16.

['''59'''] Ср. у ''Зигварта'', Логика, т. Ⅰ, СПБ, 1908 г., стр. 10: «Логика должна отказаться от решения вопроса о необходимости и общезначимости данных предпосылок. Соблюдение ее правил не гарантирует поэтому необходимо ''материальной истинности'' результатов, а лишь ''формальную правильность'' приемов. В этом смысле наше техническое учение необходимо является ''формальной логикой''».

['''60'''] «Архив», Ⅱ, стр. 37.

['''61'''] «Архив», стр. 191.

['''62'''] Эта же, в основном, точка зрения развита одним из самых глубоких знатоков марксизма, ''Ант. Лабриола'': «Три афоризма исчерпывают мое credo: 1) идеал познания должен заключаться в уничтожении противоречия между наукой и философией; 2) наука в непрерывном процессе всего развития вширь и вглубь все более и более дифференцируется на отдельные отрасли знания, одновременно с чем все большее число ''методических и формальных'' (курсив наша. — Н. К.) выводов соединяются под общим именем философии; 3) эта разница между наукой и философией всегда будет существовать, ибо благодаря присущей человеческому уму самокритике наука никогда не перестанет развиваться» (''А. Лабриола'', Исторический материализм и философия, стр. 30). Т. е. и здесь за философией сохраняется роль метода, дающего критику ненаучного в науке.

['''63'''] ''Ленин''. Конспект «Науки логики» Гегеля, «Под знаменем марксизма» 1925 г., № 1–2, стр. 11.

['''64'''] Там же, стр. 12. Стоит отметить, что у Гегеля обязанность этой истории выполняет «феноменология духа», являющаяся как бы преддверием к логике. У нас ее должна заменить ''материалистическая'' история науки и философии.

['''65'''] ''Ленин'', Конспект «Науки логики» Гегеля, стр. 17.

['''66'''] ''Ленин'', К вопросу о диалектике, цит. изд., стр. 17.

['''67'''] ''Ленин'', Соч., т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 55.

['''68'''] ''Гегель'', Наука логики, Ⅱ, стр. 209.

['''69'''] «Новые идеи в философии». Ⅰ, стр. 25.

['''70'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S. 17.

['''71'''] Ср. у ''Э. Бернштейна'': «Я не отрицатель теории, но именно потому, что я ее высоко ценю, я полагаю, что ей не место в программе боевой партии».

['''72'''] ''Ленин'', Соч., т. XⅧ, ч. 2, стр. 109.

ЗМД 002 Карев Н. А. Проблема философии в марксизме

2026-05-14T16:51:04Z

Prienzipcenreiter01: /* Ⅲ */ Вставил примечания в разделе

title: Проблема философии в марксизме
subtitle:
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Проблема философии в марксизме<ref>«Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.</ref> ==

==== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58 ====
<blockquote>[# 11] Когда массы переваривают новый и невиданно богатый опыт непосредственно-революционной борьбы, тогда теоретическая борьба за революционное мировоззрение, т. е. за революционный марксизм, становится лозунгом дня. (Н. Ленин, т. Ⅺ, ч. 1, стр. 173–174.)</blockquote>

=== Ⅰ ===
Что такое философия? Каков ее предмет? В классический период развития философии больше философствовали, чем рассуждали о ее предмете. В наше время больше рассуждают о ее предмете, нежели философствуют. Не свидетельствует ли это само по себе о закате философии? Тоска по предмету начинается обычно тогда, когда сам предмет в значительной степени принадлежит уже прошлому. Не потому ли так много говорят в наше время о том, что такое философия, что ее предмет канул уже в Лету времени? И не потому ли последние десятилетия так много истории философии, что она сама принадлежит уже только истории и на долю некогда державной, ныне же бессильной старухи остается жить одними воспоминаниями?

Чтобы ответить на это, нужно разобрать проблему философии в ее происхождении и развитии. Чтобы ответить на это с точки зрения марксизма, надо изучить прежде всего постановку проблемы в становлении самого марксизма.

В задачи этой работы не входит рассмотрение всей относящейся к вопросу литературы. Цель ее — представить воззрения учителей марксизма на предмет философии в их внутренней связи и единстве и определить вместе с тем значение философии для практики пролетариата.

[# 12] Исходным пунктом индивидуального развития Маркса и Энгельса и, вместе с тем, логическим исходным пунктом развития самой системы марксизма была диалектическая философия Гегеля. Система же Гегеля была завершением классического идеализма, а вместе с тем и классической философии вообще. Подлинной действительностью обладает вовсе не всякое наличное бытие, а лишь то, в котором заключено зерно будущего. И точно так же, как трупные черви, порождаемые разлагающимся человеческим телом, не являются его подлинными наследниками, так и послегегелевская буржуазная философия, питаясь тем, что было тленного в классическом идеализме, существовала, не существуя для исторического развития. То, чем проявляла она себя в жизни, сводилось лишь к тому, чтобы тормозить это развитие.

Классическая философия, даже идеалистическая, развивалась в неразрывной связи с научным знанием. Достаточно назвать имена Декарта, Гоббса, Спинозы, Лейбница, Канта. Известна оценка Энгельсом великих натурфилософов и идеалистов типа Гегеля, которые в своем «философствовании» умели предвосхищать крупнейшие завоевания науки и достигать своим синтезом даже в ее специальных областях «больше, чем все материалистические болваны, вместе взятые»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.</ref> (сильное выражение, в котором, бесспорно, Энгельс имел в виду ограниченный ''додиалектический'' материализм). Наоборот, за послегегелевской буржуазной философией не числится в этом отношении никаких заслуг. Недаром так пренебрежительно относились к ней и Маркс и Энгельс, приводя тем самым в раж всех современных нам реформистов — кантианцев и агностиков, полагающих, что в своем изъеденном молью тряпье они открывают нечто новое. В познании природы и истории современная буржуазная философия бесплодна, как посвященная богу монахиня. Задача ее сводится больше к тому, чтобы отыскивать границы познания, чем к тому, чтобы развивать его дальше. Мир, в котором она витает, — это призрачный мир отвлеченных от всего конкретного понятий и мертвых схем, которые уно[# 13]сятся тем выше, чем менее в них бьется пульс жизни. Если раньше философы обосновывали необходимость истины, то сейчас патентованная философия буржуазии ставит своей целью скорее обосновать необходимость заблуждения. Единственная наука, с которой непосредственно связывала себя буржуазная философия последних десятилетий, — психология — именно потому и оставалась до последнего времени в младенческом состоянии, что ее разрабатывали философы. И там, где они и ухитрялись сделать шаг вперед, — делали они его только вопреки себе. Являясь идеологией загнивающего класса, и из прошлого современная философия извлекала на вольный свет либо наиболее реакционных философов типа епископа Беркли и иллюзиониста Юма, либо произвольно разрывала классиков на части, отбрасывая живую душу учения, двигавшую его вперед, и опираясь на его мертвый скелет. Таковы современные гегельянцы, либо усваивающие ''систему'' Гегеля и отбрасывающие его ''метод,'' либо самый метод понимающие как мертвую схему, а не как орудие изучения и изменения действительности.

Философия Гегеля радикально отличалась по самой своей задаче от этих живых мертвецов. По определению Гегеля, философия — это эпоха, схваченная в мысли. «Познавать ''то, что есть,'' — такова задача философии. Что касается индивидов, то во всяком случае каждый из них является ''сыном своего времени;'' такова же и философия, ''постигающая свою эпоху в мыслях''»<ref>*G. W. F. Hegel*, Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.</ref>. Таким образом, Гегель хотел быть философом своей эпохи. Правда, он был по преимуществу философом того, что уже ''стало'' в его эпоху, — консервативной стороны действительности. Он, филистер и прусский чиновник, боялся того, что ''становилось в ней,'' хотя и понимал, по его же словам, что «мировой дух» скомандовал уже ''«массам вперед»''. Однако вслед за Герценом мы смело можем сказать в его оправдание, что «никто не может стать настолько выше своего века, чтобы совершенно выйти из него, и если современное (40-х гг.!) поколение начинает проще говорить, и рука его смелее открывает покрывало Изиды, то это именно [# 14] потому, что гегелева точка зрения у него вперед шла, была побеждена для него». «Гегель видел, что многим из общепринятого надо пожертвовать; ему жаль было разить; но, c другой стороны, он не мог не высказать того, что был призван высказать. Гегель часто, выведя начало, боится признаться во всех следствиях его и ищет не ''простого'', естественного, само собой вытекающего результата, но еще — чтоб он был в ладу с существующим»<ref>А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.</ref>. Развитие делалось сложнее, ясность затемнялась, но решительный шаг был сделан. Из мира абстрактного долга (Кант) и из мира безграничной фантазии (Шеллинг) философия переселилась в суровый и трезвый мир действительности. Тем самым она была поставлена к ней на службу. Следующий шаг заключался в том, чтобы от преклонения перед действительностью перейти к преодолению ее. Но для этого шага надо было самую действительность понять до конца, во всей ее конкретности. Гегель был идеалистом, и его система была еще слишком отвлеченна для этого. Но «извне система казалась неуязвимой — и это действительно было так. Лишь ''изнутри'' могла она быть взорвана, и лишь теми, кто сами были гегельянцами»<ref>*К. Маркс и Ф. Энгельс*. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса.</ref>. Так появились младо-гегельянцы и Фейербах. Историческая необходимость этого развития от Канта к Фейербаху заключалась в переходе немецкой буржуазии от туманных надежд на переворот в теории и пресмыкания на практике перед абсолютизмом (Кант), — к непосредственной борьбе за «французскую» революцию на немецкой почве.

Как известно, основным противоречием в гегелевской философии, приведшим к ее крушению, было противоречие метода и системы. Система, в ложе которой должна была успокоиться наличная действительность, необходимость которой, казалось, Гегель обосновал так, что, по словам Гайма, само прусское государство как будто чувствовало себя прочнее от того, что философ признал его разумность, неизбежно приходила в столкновение с методом, провозглашавшим изменение — высшим законом жизни. Система Гегеля была величественнейшим синтезом всего современного ему знания и предшествующей двух[# 15]тысячелетней истории философской мысли. Однако, так как задачей этого синтеза у Гегеля было ''обосновать существующее'' государство и союз с существующей религией, материальная же действительность вела к их подрыву, то, естественно, синтез мог быть осуществлен лишь в отвлеченной сфере мышления. Можно сказать, что гегелевский метод относился к гегелевской системе так же, как его гениальная теория гражданского общества — к идеалистической теории государства. Но для того, чтобы обосновать действительность, надо было понять ее в ее ''необходимом'' возникновении — переходе от прошлого к настоящему. Этому должен был служить метод, который признавал результат лишь тогда, когда показан путь его возникновения. Но то, что сегодня является настоящим, само обречено на смерть всепожирающим временем. Так, метод требовал, чтобы не только действительное было признано разумным, т. е. закономерным и необходимым, но чтобы и то, что мы признаем разумным, т. е. необходимо следующим из существующего, чтобы и оно осуществилось в действительности. Тем самым метод становился революционным. Но логикой своего развития он, таким образом, не только отрицал существующее и признавал его достойным гибели, но и само существующее в силу этого вынужден был признавать не в его отвлеченном, а в его материальном бытии. Этот внутренний процесс разложения гегелевской школы и перехода ее к материализму в результате противоречия между методом и системой очень хорошо рисует М. Каринский. Задачей Гегеля было обосновать действительность, «царство духа» во всей его конкретности. Но «если дух есть высшая дефиниция (определение) абсолютного, то абсолютная идея в ее логическом бытии не заключает в себе ''всей'' истины, и не содержание логики, а содержание философии духа должно получить право называться всецело истиной. Последовательность системы, таким образом, неминуемо влекла к отрицанию притязаний логики, к признанию логической абсолютной идеи простым моментом действительности. Центр тяжести должен был быть перенесен на природу и дух. Но господство абстрактного еще не прекращалось от того, что центр тяжести из логических понятий был перенесен на понятия природы и духа. Если серьезно [# 16] отнестись к положению, что истина абстрактного заключается в конкретном, — положение, которое необходимо предполагалось диалектическим методом и которое вело к отрицанию притязаний логики, — то это уже само по себе было достаточным побуждением ставить истину бытия не в общем, не в понятии, а в бытии отдельном, в особях, а потому признать то понятие наиполнейшим выражением сущности вещей, которое указывает на эту определенность, индивидуальность сущего. Как скоро теперь критика признала идею бытием недостаточно конкретным для того, чтобы она могла быть действительной сущностью бытия, как скоро требовалось во имя последовательности системы, чтобы истина была перенесена на дальнейшие моменты идеи, как скоро, наконец, природа в смысле совокупности материальных чувственно-постигаемых вещей признана была за истинно сущее, то дух, вытекающий из природы, природу имевший своим предположением, должен был оказаться простым продуктом материи, процессом, которого истинною субстанцией была материя. Отсюда понятно, как гегелевская философия могла быть превращена Фейербахом в материалистическую систему и материализм признан им ее последовательным выводом»<ref>*М. Каринский*, Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.</ref>. По определению Энгельса и Ленина, гегелевская философия была материализмом, поставленным на голову<ref>См. Конспект «Науки логики» *В. И. Ленина*, «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.</ref>. В конспекте гегелевской «Науки логики» Ленин пишет: «Объективный (и еще более абсолютный) идеализм зигзагом (— кувырком) подошел ''вплотную'' к материализму, частью даже превратился в него». «Итог, резюме, последнее слово и суть логики есть диалектический метод. Это крайне замечательно. И еще одно: в этом ''самом идеалистическом'' произведении Гегеля ''всего меньше'' идеализма, ''всего больше'' материализма. “Противоречиво”, но факт».

Таким образом, у Фейербаха, как и у Гегеля, задача философии «есть познание того, ''что есть''. Так мыслить, так познавать вещи и существа, ''как они есть'', — это выс[# 17]ший закон, высшая задача философии»<ref>*Л. Фейербах*, Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.</ref>. Но то, что есть, понимается Фейербахом уже глубже, чем у Гегеля, — как, в основе своей, процесс вечно развивающейся материи. Однако и здесь познание носит все еще прежний, созерцательный характер. Целью Фейербаха не является, как у Гегеля, оправдать действительность. Он стремится понять ее и ''объяснить'' ее из движения материальной и светской (в отношении религии) основы. Это — необходимый шаг после Гегеля. Но Фейербах не рассматривает еще само познающее человечество как составную движущуюся и изменяющуюся часть этой действительности. Природа для него — отвлеченно противостоящая человеку природа, не объект его труда и промышленности; общество для него — не менее отвлеченный человеческий род, непонятый еще в его собственном изменении и развитии. Возвыситься над этой точкой зрения можно было, лишь разоблачив тайну буржуазного «гражданского общества» и открыв позади его действительное единство человечества в его трудовой практике. В силу этого и диалектический метод, показывающий законы ''изменения'' предмета, перехода его в нечто новое, а не только объяснения или сведения его к чему-либо более первичному, применялся, но не разрабатывался Фейербахом. Осознать вновь роль метода, но на службе уже не отвлеченным понятиям, а материальной действительности, было задачей третьего шага вперед в этом развитии. Этот шаг и сделал Маркс. Для нас важно здесь прежде всего воспроизвести смысл его тезисов о Фейербахе.

=== Ⅱ ===
«Старо-гегельянцы ''понимали'' все, если только это все можно было свести к какой-нибудь гегелевской логической категории. Младо-гегельянцы ''критиковали'' все, подсовывая повсюду религиозные представления или объявляя все теологическим. Младо-гегельянцы сходятся со старо-гегельянцами в вере в господство в существующем мире религии, понятий Всеобщего. Но только одни борются с этим господством как с [# 18] узурпацией, в то время как другие приветствуют его как законную вещь», — писали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.</ref>.

Фейербах сделал следующий шаг вперед, поставив своей задачей ''объяснить'' теологию из ее светской основы. Но самую светскую основу, человеческое общество, род, он понимал еще отвлеченно. Он не замечал того, что «окружающий его чувственный мир не есть вовсе какая-то непосредственная, от века данная, всегда самой себе равная вещь, а продукт промышленности и общественного состояния, продукт в том смысле, что он является в каждую историческую эпоху результатом деятельности целого ряда поколений, из которых каждое стоит на плечах предшествующего ему поколения, развивая промышленность и его способ сношений<ref>В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.</ref> и видоизменяя, в зависимости от изменившихся потребностей, его социальный строй»<ref>Там же, стр. 217.</ref>. Зародыши этой точки зрения были у Маркса уже в «Святом семействе», когда, стоя в основном всецело еще на точке зрения Фейербаха, он спрашивал: «Думает ли критическая критика, что она может пойти дальше первых начатков в познании исторической действительности, пока она исключает из исторического движения теоретическое и практическое воздействие человека на природу — естествознание и промышленность? Или она думает, что она действительно поняла какую-нибудь эпоху, не изучив, например, промышленность этой эпохи, непосредственный способ производства жизни?» Впрочем, можно сказать, что и в исходном пункте марксова точка зрения была выше фейербаховской и заключала в себе залог дальнейшего развития, поскольку он еще в письме к Руге от 18 марта 1843 г. писал, что с его точки зрения «афоризмы Фейербаха страдают в том отношении, что он слишком много напирает на природу и слишком мало на политику. Между тем, это — единственный союз, благодаря кото[# 19]рому теперешняя философия может стать идейной»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.</ref>. То, что было слабой стороной Фейербаха, было сильной стороной Маркса, и как раз это обусловило различие их судьбы. Фейербах был «Брукбергским отшельником», Маркс же был редактором «Рейнской газеты».

Итак, Фейербах исходил «из факта религиозного самоотчуждения, из удвоения мира в религиозный и светский». Его задача состояла в том, чтобы «свести религиозный мир к его светской основе» (4-й тезис Маркса о Фейербахе). Но на этом не могла закончиться ''ни теоретическая, ни практическая критика'' религии. Само объяснение не может быть закончено до тех пор, пока не показано, почему же эта светская основа отделяет от себя самой и водворяет как самостоятельное царство в облаках превратный религиозный мир. Объяснить это можно было только тогда, когда сама светская основа была понята не как нечто отвлеченное, равное самому себе, а как самоотчужденный и противоречивый ''продукт истории''. В таком случае и критика религии, противоречия в мыслях, может иметь успех лишь тогда, когда она сопровождается критикой политики, противоречия в действительности, в порождающей религию основе. Следовательно, например, после того как земная семья раскрыта, как тайна святого семейства, первая должна быть еще «теоретически и практически разрушена»<ref>Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.</ref>. Тем самым утверждается единство теории и практики, теория переходит в практику. Витающая вне практики теория объявляется непоследовательной и иллюзорной. Целью «Немецкой идеологии» было «вести ''философскую'' (курсив наш. — ''Н. К.'') борьбу с тенью действительности, которая так нравится мечтательному и сонливому немецкому народу, компрометировать и дискредитировать ее».

[# 20] «Один простак однажды вообразил себе, что люди тонут в воде только потому, что над ними властвует мысль о тяжести. Если бы они вышибли это представление из своей головы, объявив его суеверным, религиозным, то они избавились бы навсегда от риска потонуть. Всю жизнь свою боролся он против иллюзии тяжести, о вредных следствиях которой ему всякая статистика приносила все новые и многочисленные доказательства. Этот бравый человек являет собою тип нового немецкого революционного философа»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 211.</ref>. Спасти же людей от воды можно было лишь основанной на знании законов воды и тяжести промышленностью, практикой. Это было ''философской'' борьбой, так как было необходимым выводом из внутренней логики всего предшествующего ''философского'' развития (бывшего в свою очередь, конечно, производной классовой борьбы. Нас везде здесь интересует именно эта логика развития. Обусловленность ее социальными причинами должна составить предмет особой работы).

Но что должно было быть объектом этой практики? С одной стороны — природа, с другой — само человеческое общество; с одной стороны — «обработка людьми природы», с другой — «обработка людей людьми»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 224.</ref>. Это уже не отвлеченное единство теории и практики, которое было провозглашено еще Гегелем, а единство в практике преобразования материальной действительности, в «предметной деятельности» человека. Здесь должен доказать человек истину своего мышления, показать, что не в заоблачном мире отвлеченных понятий и религиозных представлений, как у Гегеля и гегельянцев, а в ''посюстороннем'' мире материальной действительности человеческое познание имеет силу над вещами, так как позволяет их преобразовать<ref>Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!</ref>. Таким образом, вот каков смысл знаменитого [# 21] одиннадцатого тезиса, что «философы лишь различным образом ''объясняли'' мир, но дело заключается в том, чтобы ''изменить'' его». Это была ''философская'' критика предшествующей философии, ее логическое завершение. Отныне всякая ''подлинная'' философия должна была слиться с практической революционной деятельностью. Что же было тем, что ''сохранялось'' в этом переходе к жизни от старой философии? Этим перешедшим в революционную практику наследником классической философии был ''метод''.

Только материализм (и до Маркса) в основном верно представлял себе картину мира, понимая его как бесконечный процесс вечно развивающейся природы, понимая человека как составную часть этого процесса. Но при этом — отношение к миру у этого материализма было чисто созерцательным. Действительность представлялась как противостоящий человечеству объект, а не как предмет его преобразующей деятельности, «не в форме практики, не субъективно», — одним словом, не как предмет исторически-преобразующей деятельности людей<ref>Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!</ref>.

Эту субъективную, действенную сторону развивал идеализм, и в этом его великая историческая заслуга. Но само действие им понималось отвлеченно. Это была отвлеченная деятельность в мире понятий — отвлеченного человеческого сознания. [# 22] Пока она оторвана от предметной деятельности, материальной практики, она не может иметь никакой цены. Сама по себе система понятий в идеализме была обречена на слом. ''Но метод ее развития, а именно в нем ведь была действенная сторона'', был жемчужиной идеализма и в ''преобразованном виде'' должен был стать неразрывной составной частью революционной практики.

Именно поэтому, чем более Маркс погружался в изучение конкретного материала, чем более посвящал он себя изучению революционной практики, — тем большее значение для него приобретал метод, и тем более насущным для него было развить материалистически понятую гегелевскую диалектику. Недаром в письме к Энгельсу от 14 января 1858 г. он пишет о том, что значительную службу ему в критике учения о прибыли оказало перелистывание «Логики» Гегеля. Он ставит своей задачей в соответствующее для такой работы время «сделать доступным общему человеческому рассудку то разумное в методе, что Гегель открыл и вместе с тем затемнил»<ref>Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.</ref>.

Наконец, в известном предисловии ко второму изданию «Капитала» он объявляет себя учеником Гегеля, вопреки немецким филистерам, третировавшим великого философа, как мертвую собаку. Он указывает там, что Гегель дал почти исчерпывающий анализ диалектических категорий, который, однако, у него прикрыт мистической оболочкой и должен быть поэтому поставлен с головы на ноги. Таким образом, начиная с освобождения от влияния Фейербаха, с того времени, как Маркс окончательно стал марксистом, — мысль о решающем значении метода одинаково проходит красной нитью через все его произведения. То же самое можно сказать, как мы увидим далее, и об Энгельсе. Какова же в этом случае роль философии, и что под ней понимают в зрелый период своего развития учителя диалектического материализма?

Как мы видели, метод у них приобретает все большее значение именно потому, что задачей философии признается переход от объяснения к изменению мира, от абстракции [# 23] к жизни, от отвлеченной теории к служению революционной практике. Теоретическая критика должна стать практической критикой, революционным преобразованием наличной действительности, порождающей превратный мир религии и метафизики. Критика религии таким образом есть «в зародыше критика той юдоли плача, ''священным ореолом который'' является религия». «Критика сорвала воображаемые цветы с цепей не затем, чтобы человек носил трезвые, безнадежные цепи, а затем, чтобы он сбросил цепи и срывал живые цветы. Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, ''критика религии — в критику права, критика теологии — в критику политики''»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.</ref>. Но, как мы уже видели ранее, критика может быть признана лишь тогда завершенной, когда приводит и к практическому преодолению той действительности, духовным ароматом которой является критикуемое. Немецкая философия подвергла критике современность, тем самым предвосхищая ее будущую историю в мышлении. «Мы — ''философские'' современники действительности, — писал Маркс все в том же “Введении к критике философии права Гегеля”, — не будучи ее ''историческими'' современниками. Немецкая философия — идеальное продолжение немецкой истории»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.</ref>. Существовавшая налицо немецкая современность отставала от тех «''действительных зародышей жизни''», которые были уже осознаны немецкой философией. Переводя это на более современный язык — немецкая полуфеодальная современность отставала от зародышей буржуазного «гражданского общества», уже развивавшегося в ней, уже осуществившегося во Франции и уже осознанного в философии. Поэтому нельзя было упразднить ''эту'' философию, не превратив ее в действительность, и нельзя было превратить эту философию в действительность, не упразднив ее. При всей своей критичности тогдашняя крайняя философия сама принадлежала современному ей миру и была не чем иным, как его мысленным завершением. Поэтому переход на высшую точку зрения должен был быть связан не только с отрицанием врагов философии, но и с отри[# 24]цанием ее самой как унаследованной от старого мира. Эта «философская критика философии» ставила таким образом вопрос о том, «не может ли Германия достигнуть практики а̀ la hauteur de principes, т. е. ''революции'', которая бы подняла ее не только до ''официального уровня'' передовых народов, но и на ''человеческую высоту'', которая будет ближайшим будущим этих народов»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.</ref>?

Если «точка зрения старого материализма есть гражданское общество, точка зрения нового материализма есть человеческое общество или человечество» (10-й тезис о Фейербахе), Таким образом, между «практическим материалистом» и «коммунистом» ставится знак равенства<ref>«Архив», Ⅰ. стр. 217.</ref>. ''Последним словом этой критики философии оказывается коммунизм.'' Но для того чтобы «человеческое общество» стало действительностью, необходимо, чтобы в самой действительности были найдены силы, его реализующие. «Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.</ref>. Но «недостаточно, чтобы мысль стремилась к превращению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли»<ref>Там же, стр. 375.</ref>. Метод требовал, чтобы ''для отрицания'' существующей действительности ''в ней самой'' был найден, таким образом, такой класс, ''который сам по своему положению был бы всесторонним отрицанием существующего строя''. Таким классом был пролетариат, ибо «возвещая разложение прежнего миропорядка, пролетариат высказывает лишь тайну своего собственного бытия, ибо он — фактическое разложение этого миропорядка. Требуя ''отрицания частной собственности'', пролетариат лишь возводит в принцип общества то, что общество возвело в его принцип». «Он — пример класса, связанного радикальными цепями, класса гражданского общества, который не представляет собой никакого класса гражданского [# 25] общества; сословия, которое являет собой разложение всех сословий; сферы, которая имеет универсальный характер вследствие ее универсальных страданий и не притязает ''ни на какое особое право'', ибо над ней совершается не какая-нибудь особая ''несправедливость, а несправедливость вообще''; которая не может уже ссылаться на ''историческое'', а еще лишь на ''человеческое'' право; которая находится не в каком-нибудь одностороннем противоречии с результатами немецкого государственного строя, а во всестороннем противоречии с основами этого строя, наконец, сфера, которая не может себя эмансипировать, не эмансипировав себя от всех других сфер общества и вместе с тем все другие сферы общества; которая, одним словом, представляет ''полную потерю'' человека и, следовательно, может себя обрести лишь ''полным новым возрождением человека''»<ref>Там же, стр. 379–380.</ref>. Таков ''логический'' путь к «философскому коммунизму» Маркса и Энгельса. Дальнейшим шагом вперед должно было быть ''изучение конкретных условий этой эмансипации'', составившее дело жизни Маркса и Энгельса, научный коммунизм. Из вновь изданных Институтом Маркса и Энгельса материалов, собранных во Ⅱ томе «Собрания сочинений», мы знаем, что Энгельс шел тем же путем от философии Гегеля к коммунизму, причем последнего он достиг еще раньше Маркса. Он особо отмечает, что «коммунизм был столь ''необходимым'' последствием младо-гегельянской ''философии'' (последний курсив наш. — ''Н. К.''), что никакая оппозиция его не могла задушить»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Мы еще раз подчеркиваем, что имеем в виду всюду здесь только логическую цепь мыслей. В другой связи обязательно было бы показать, что она сама ''является производной от практических, политических и социальных проблем, встававших в это время перед Марксом и Энгельсом и толкавших их именно на этот путь'', заставлявших их мысль последовательно и до конца развивать свои теоретические воззрения. Нам важно сейчас [# 26] показать лишь, что Энгельс вправе был с гордостью писать еще в ноябре 1843 г. то, что он впоследствии повторил в «Л. Фейербахе»: «Наша партия должна доказать, что если не хотят, чтобы все философские изыскания немцев от Канта до Гегеля остались бесплодными или даже хуже, чем бесплодными, то их завершением может быть только коммунизм, что немцы должны либо отречься от своих великих философов, составлявших их национальную гордость, либо признать коммунизм»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Как мы знаем, официальная Германия выбрала первое, всемирный же пролетариат оказался осуществителем второго. Коммунисты были и до Маркса. Современником цитированных строк был и мелкобуржуазный коммунизм Вейтлинга. То, что ставило на целую голову выше его «''философский''» коммунизм Маркса, было именно его происхождение, его ''метод'', приведший учителей марксизма к самому последовательно-революционному классу, к воплощенному отрицанию буржуазного общества, — к рабочему классу как борцу за ''социалистическую революцию''. Недаром ведь именно диалектический метод заслужил такую ненависть Э. Бернштейна<ref>И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.</ref>!

Подведем итоги. Таким образом, коммунизм был логическим завершением всего предшествующего философского развития Маркса и Энгельса; он и несущий его на своем знамени пролетариат были подлинными наследниками классической философии. Тем, что составляло движущую силу всего этого развития — от Гегеля к коммунизму Маркса и Энгельса, — был диалектический метод. Он ''сохранялся'' в этом развитии, все более и более усиливаясь в своем значении по пути к революционной практике. Все, что говорят Маркс и Энгельс в этой связи об упразднении и отрицании философии как таковой, касается философии как идеологии официальной современности, философии идеалистических систем, созерцательного материализма и ''отвлеченной'' критики существующего, не сходившей с его собственной почвы, одним словом, философии, не пришедшей к революционной практике, не ставшей коммуни[# 27]стической. Но какое изменение по самой своей форме претерпевает философия как таковая после того, как она подвергнута отрицанию во всех унаследованных ее формах, после того, как она перешла в революционную практику, в коммунизм<ref>Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).</ref>? Ответить на этот вопрос — значит разобрать взгляды Маркса и Энгельса на проблему философии ''в зрелом'' периоде их жизни. Перейдем к этой задаче.

=== Ⅲ ===
Итак, смысл всего изложенного движения философии в становлении марксизма заключается ''в переходе от идеалистической системы благодаря методу к революционной практике, к коммунизму''. Естественно, что в результате этого перехода должно было измениться не только конкретное содержание философии, но и самая ее форма. Нельзя вообще представлять себе философию как нечто совершенно неизменное не только по своему содержанию, но и по своей форме на протяжении 2 <math>1/2</math> -тысячелетней истории ее существования. Конечно, предмет ее оставался неизменным, поскольку вообще самый объект человеческого познания — окружающий его мир, бытие и мышление, — постоянно существует. Она всегда познавала «то, что есть». Но формы и задачи философии беспрерывно менялись. В попытках дать определение философии, годное на все времена, сказывается все тот же ''метафизический'' образ мышления. Поэтому же так бесплодны оказываются все попытки буржуазной философии подогнать под одну какую-нибудь формулу все многообразие исторически данных философских систем. Философия развивалась в неразрывной связи с наукой и — на первых порах — с религией, существенно изменяя на каждой новой ступени развития свое содержание и свои формы<ref>''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.</ref>.

[# 28] Золотое детство новейшей философии проходило под безоблачным небом Греции. Вначале это было ничем не омраченным господством наивно-материалистической точки зрения еще только едва-едва становившегося на ноги человеческого мышления, у которого только еще прорезывались зубы критики. Вместе с тем это было господство стихийно-диалектической точки зрения, воспринимавшей мир во всей его противоречивой непосредственности.

Такова была точка зрения Гераклита.

Первый серьезный удар этому мировоззрению был нанесен элеатами. Однако, как правильно указал на это А. М. Деборин, было бы совершенно неверно и их и всех следовавших за ними философов до Платона рассматривать как идеалистов. Если идеалисты из недостоверности знания, даваемого нашими ощущениями, выводили недоказуемость существования или непознаваемость материи, то Парменид, наоборот, из признания иллюзорности чувственного знания выводил его недостаточность и истинность чистого мышления о материальном мире. Лед наивной точки зрения был сломан, но система оставалась материалистической. Как раз у Парменида впервые материя осознается не в том или ином ее отдельном, конкретном образе (воды, воздуха, огня и т. д.), а как материя в современном смысле слова, как вне нас находящаяся ''единая'' реальность. В противовес аристократической философии Гераклита, возводившей войну в высший принцип всего существующего, демократическая философия элеатов утверждала ''единство целого'' и диалектически его доказывала. Недостаточность этой диалектики у Парменида и Зенона заключалась в том, что они не умели перейти от целого к части, от единого ко многому, от субстанции к ее отдельному проявлению; Отсюда с необходимостью вытекал следующий шаг вперед у Демокрита, оделившего парменидовским бытием не макрокосм, весь мир материи, а микрокосм, атом. Этот переход в значительной степени аналогичен переходу от Спинозы [# 29] к Лейбницу и к французскому материализму в новой философии.

На всем протяжении этого развития ''философия тождественна научному знанию. Различие'' между, философией и наукой впервые возникает вместе с появлением идеализма. Идеализм представляет собой в истории человеческой мысли сравнительно очень поздний продукт высоко-дифференцированного классового общества и классовой борьбы. Он представляет собой тень заката греческого общества. Впервые зародыши идеализма появляются в аристократических сектах пифагорейцев. Любопытно, что появление его связано с развитием математической точки зрения. Недаром порога школы Платона не должен был переступать никто, не знающий математики. В отвлеченных от всего качественного и конкретного математических понятиях мысль тренировалась к восприятию абстрактной идеалистической философии. Платон — автор реакционной аристократической утопии — был ее основоположником.

У него впервые собственно философия — диалектика — отделяется от физики и этики<ref>Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.</ref>. Как известно, платоновская физика не стояла на уровне современности и сводилась скорее всего к мифологии. Выделение диалектики как особой науки определялось тем, что в ее задачи входило преодоление чувственного мира и обоснование высшего мира идей. В этом заключалась и ''положительная'' сторона, поскольку тем самым мысль сосредоточивалась на умении ''оперировать понятиями'' и изучала формы диалектического мышления. Именно это, как известно, и составило наследство идеализма, в то время как развитие ''конкретного, эмпирического знания'' шло все время ''помимо его и вопреки ему''.

Таким образом, уже у Платона задача философии ограничивалась, возвышаясь над конкретными знаниями о материальном мире в особую науку о принципах сущего. Само сущее при этом понималось идеалистически. Однако, поскольку идеализм здесь — ''объективный'' идеализм, диалектика имеет и методологическое значение в познании действительности, хотя бы и поста[# 30]вленной на голову. Еще у Аристотеля логика носит не формальный характер, а является наукой о действительных формах и отношениях мира.

Если ранняя материалистическая философия греков развивалась все время по линии освобождения от религиозных представлений и предрассудков, достигнув в Демокрите высшего пункта своего развития, то и в пифагорейских сектах, и в школе Платона, у самых своих истоков, идеализм был неразрывно связан с религией. Средневековье продолжало ту же линию развития, доведя ее до логического конца, наделив истинным бытием только бога, а философию превратив в вассала теологии.

Философия нового класса — буржуазии, — выдвинутого ростом промышленности и торговли, естественно, должна была стать отрицанием феодальной идеологии. И чем более самостоятельной становилась буржуазия по отношению к феодализму и абсолютизму, — тем решительнее был разрыв между философией и религией. По своим задачам философия в этот период как бы возвращается к исходному пункту своего развития. Недаром в Англии еще в новое время естествознание причислялось к философии, и Ньютон писал «Математические принципы естественной философии». И у Декарта, и у Лейбница, и у Гоббса философская система включала в себя то, что ныне называется теоретическим естествознанием<ref>Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.</ref>. Философия была призвана дать, с одной стороны, рациональное обоснование изучению материи, защитить ее права против теологии, с другой — дать «ясный и отчетливый» метод познания не только в своей области, но и во всей сфере научного знания. Наконец, опираясь на все это, она должна была дать ''картину мира'', «систему природы». Весь этот период философия и наука находились в неразрывной связи, взаимно оплодотворяя друг друга. Философия Декарта неразрывно связана с вихревой теорией материи, а лейбницевская монадология с дифференциальным исчислением. Однако сама задача находилась в противо[# 31]речии с теми средствами, какие были налицо для ее решения. Научное познание природы только делало еще первые свои шаги. После тех начатков естествознания, которые были у Аристотеля, греков александрийской эпохи и арабов, настоящее естествознание возникает только со второй половины ⅩⅤ в. Основным условием его дальнейшего прогресса, как отмечает Энгельс, было «разложение природы на ее составные части, выделение различных естественных процессов и предметов в определенные классы, внутреннее исследование органических тел в их разнообразных анатомических формах». Без этого исследования было невозможно никакое дальнейшее движение вперед, но оно же оставляло и наследство «привычку рассматривать вещи и процессы природы обособленно, вне их великой общей связи — не в их движении, а в покое, не как по существу изменчивые, а как постоянные, не в процессе их жизни, а в состоянии их смерти».

«Перенесенное затем Бэконом и Локком из области естествознания в философию, это воззрение на вещи привело к специфической ограниченности, к метафизическому методу мышления последних столетий»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.</ref>.

Погруженное в изучение бесконечного многообразия отдельных форм и явлений природы, естествознание не могло прийти к единой точке зрения на мир. Вместе с тем неумение рассматривать вещи и процессы в их переходе из одного в другое, в их изменении и развитии, вело к тому, что у Локка, а затем отчасти и у некоторых французских материалистов, субстанция отрывалась от своих качеств, «сущность» материи переносилась куда-то по ту сторону явлений и тем самым становилась непознаваемой. Химия, биология и общественные науки находились еще в зародышевом состоянии, и естественно, что точка зрения наиболее разработанной в силу потребностей технического прогресса на его первых ступенях, и наиболее простой науки — механики — казалась универсальной и всеобъемлющей. Но механика знает движение, не зная развития, и поэтому всем представителям философии этой эпохи, если не считать отдельных гениальных догадок, ''не хватало исторической'' [# 32] ''точки зрения'' на мир. Единство картины мира достигалось либо отвлеченной философской спекуляцией, либо утверждением его как неотъемлемого свойства нашего субъекта. Эта последняя точка зрения была «критическим» завоеванием Канта, но как раз она представляла собой самое слабое место в системе гениального мыслителя, обусловленное, однако, незрелостью и современных ему общественных отношений и современной ему науки<ref>Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.</ref>. Понятно, что именно слабую сторону Канта подняла на щит современная буржуазная философия.

«Критицизм» означал осознание принципиально иной точки зрения на задачи философии, чем у предшествовавших ему философов. Очень точно характеризует ее А. Риль, когда пишет, что, с точки зрения Канта и его последователей (он сам принадлежит к ним), отныне — «философия в своем новом критическом значении есть наука о науке, о самом познании»35. Это — ''типическая'' точка зрения — в том или ином виде — и для всей современной нам буржуазной философии. Недостаточность и ошибочность этой точки зрения будет показана в дальнейшем, в связи с проблемой роли и места гносеологии (теория познания) в философии марксизма. Нам сейчас важно отметить, что на ряду с этой точкой зрения у Канта были зародыши и более высокой. С одной стороны, своей «Всеобщей теорией и историей неба» Кант пробил брешь в метафизическом воззрении на природу как на нечто неизменное, не создающее «ничего нового под луной», воззрении, доживавшем свой век даже у Гегеля. С другой стороны, докантовский идеализм Беркли и Юма рассматривал разум как нечто пассивно воспринимающее данные чувств, — у Канта же человеческая познавательная способность приобретает действенное, хотя и ''отвлеченно''-действенное, значение. Она активно перерабатывает чувственный материал. У Фихте эта точка зрения развивается еще дальше, и разум творит сам из себя действительность. Естественно, что при этом огромнейшее значение приобретает процесс выведения действительности, [# 33] его метод. Действительность понимается здесь уже как нечто исторически развивающееся, ''закономерно'' развивающееся, хотя сама эта закономерность еще рассматривается как творчество субъекта, а не как объективный закон. Тем самым подготовлялась почва для высшей точки зрения, когда разрозненное специализацией научное знание сможет снова стать предметом синтеза, единой точки зрения на мир, рассматривающей его как процесс закономерного развития. Но самый синтез этот стал возможен лишь постольку, поскольку, с одной стороны, накопился достаточный естественно-научный и исторический материал, с другой — поскольку разрозненные, изолированные явления познавались именно в их переходе друг в друга, в их движения, развитии, диалектике36. Синтез стал возможен лишь благодаря диалектическому методу, синтезирующим был именно метод. Однако мы видели, что гегелевский синтез был по указанным ранее причинам идеалистическим. Это приводило к тому, что система давила метод, уродовала результат, искажала конкретное в угоду идеалистической схеме. Единство закономерности в природе, истории и мышлении было открыто. Открытие этого единства и установление его наиболее общих форм было подлинной заслугой гегелевской философии. Но метод требовал возмущения против идеалистической отвлеченной системы, и Маркс в своем индивидуальном развитии, как мы видели на примере отношения к человеку, иллюстрировал этот переход от абстрактного гегелевского самосознания к конкретно-абстрактному человеку Фейербаха и от последнего к «реальному человеку, живущему в реальном классовом об[# 34]ществе в определенной общественной и экономической обстановке» (Плеханов).

Подведем же итоги нашему беглому обзору судеб философии в разные эпохи. Она представляет собой как бы три круга.

/1. От греческой доплатоновской материалистической философии-науки через платоновскую идеалистическую диалектику к научной логике Аристотеля, впервые серьезно поставившего проблему метода. Конкретное научное знание и философия едины.

/2. От неразрывно связанных с новой наукой универсальных философских систем ⅩⅦ и XⅧ вв. через критицизм Канта к идеалистическому синтезу посредством диалектического метода у Гегеля. ''Эмпирическая'' наука и идеалистическая философия оторваны друг от друга (несмотря на то, что и Кант и Гегель были энциклопедически образованными людьми своего времени).

/3. От универсальной ''идеалистической'' системы Гегеля через фейербаховский материализм к диалектическому материализму Маркса — диалектико-материалистическому синтезу науки на почве самой науки.

Возможность такого синтеза определяется потребностями самой науки, переросшей свой ограниченный, метафизический, изолирующий предметы и процессы метод исследования.

Таким образом, установка метода в центре внимания философии есть результат всего 2\frac{1}{2}-тысячелетнего философского развития.

Сам метод — не побочный сын философии, случайно с ней связанный, не результат догадки гениального мыслителя, а продукт длительной работы и тренировки человеческого мышления в умении оперировать понятиями и постигать основные формы существования и развития вещей и процессов в природе и обществе.

Что же сказать после этого о людях, объявляющих связь Маркса с Гегелем случайным грехом его юности, а связь марксизма с философией — незаконной связью? Сторонники этой точки зрения очевидно полагают, что за обедом стерляди прыгают прямо из воды в тарелку, а все прошлое развитие человечества представляет не трудный подъем на крутую гору, а достойный сожаления танец ошибок в трех соснах. Зато для [# 35] них самих тремя соснами, в которых они и поднесь блуждают, оказываются религия, наука и философия.

=== Ⅳ ===
Таким образом, мы пришли к заключению, что результатом и философского развития Маркса и Энгельса, и всего предшествовавшего философского развития человечества вообще был метод, метод диалектического материализма. Он — философия нашей эпохи, философия марксизма.

Теперь нашей задачей будет разобрать относящиеся сюда замечания основоположников марксизма, иные точки зрения на задачи философии и развить достигнутую точку зрения в применении к отдельным частным проблемам.

Уже в той же самой «Немецкой философии», в которой была окончательно превзойдена точка зрения Фейербаха, разобранная нами выше, Маркс и Энгельс устанавливают ''новую точку зрения на философию''.

Как только доказано, что «не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание», как только выявлен «действительный процесс жизни» — «история перестает быть коллекцией мертвых фактов, как мы это видим даже у все же еще абстрактных (ограниченных) эмпириков, или же воображаемой деятельностью воображаемых субъектов, как у идеалистов».

«Таким образом, там, где прекращается спекуляция, т. е. у порога реальной жизни, начинается реальная положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей. Исчезают фразы о сознании, их место должно занять реальное знание. Когда начинают изображать действительность, теряет raison d’être самостоятельная философия. На ее место может, в лучшем случае, стать суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей. Но абстракции эти сами по себе, обособленные от реальной истории, не имеют никакой ценности. Они могут служить лишь для того, чтобы облегчить упорядочение исторического материала и наметить последовательность отдельных слоев его. Но, в отличие от философии, они отнюдь не дают какого-нибудь рецепта или [# 36] схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи. Трудность, наоборот, начинается лишь там, где принимаются за рассмотрение и упорядочение материала, безразлично, какой-нибудь прошедшей эпохи или настоящего времени, когда принимаются за изображение действительности. Устранение этих трудностей обусловлено предпосылками, которые ни в коем случае не могут быть указаны здесь, а вытекают только из изучения реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи»37.

Из этого замечательного по своей глубине места вытекают, по крайней мере, четыре вывода:

/1. Там, где начинается реальная положительная наука, ''практическая деятельность'', там место фраз о сознании заменяет реальное знание. Идеалистическая точка зрения, переносящая центр тяжести как раз на сознание, отбрасывается раз и навсегда. Особенность практической деятельности и заключается в том, что человек в ней не может ограничить себя рамками своего сознания, а должен выходить за его границы.

/2. Тем самым теряет основание для своего существования ''самостоятельная'' философия (о ней речь!), т. е. такая, которая хочет постичь что-либо из анализа сознания как такового, с его отвлеченными понятиями и представлениями, Такая, которая не опирается на ''реальные'' знания, на изучение самой действительности.

/3. Еще точнее, отпадают тем самым и метафизика ограниченных эмпириков, не видящих живой, действенной, т. е. диалектической, связи в океане фактов, и фантастика идеалистов, подменяющих абстрактными идеями конкретную историческую деятельность человеческого общества. ''И те, и другие'' (к сведению наших горе-эмпириков!) не способны дать действительное, положительное знание о мире. Одинаково нельзя устранить трудности исследования и, наворотив кучу абстракций, не имеющих никакой ценности в обособлении, от ''реальной'' истории, и ''не имея никаких предпосылок'' для рассмотрения и упорядочения исторического материала. Но сами [# 37] эти предпосылки должны быть не «нормами» «критически-мыслящей личности», не вечными идеями и не пустыми схемами, а результатом изучения «реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи», т. е. того, понятие чего Ленин впоследствии считал величайшим открытием марксизма — каждой «общественно-экономической формации»38.

/4. Таким образом, эти «предпосылки» есть не что иное, как ''объективный метод''. Место «самостоятельной философии» занимает научный, материалистический метод. Не ползучий эмпиризм и не абстрактный идеализм, — а диалектически-материалистический метод. В применении к истории исторический материализм есть тогда тоже прежде всего метод. Это совершенно ясно из всей цитаты. Именно отличие диалектического материализма от всякой философии истории в том, что он не дает «какого-либо рецепта или схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи», отвергает даже «суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей», как бесплодных вне реальной смены различных общественно-экономических формаций; одним словом, верный диалектике, он требует всегда конкретного анализа, на службе которому должны находиться все абстракции и предпосылки. Только в этом анализе они живы. Он — ''объективная методология''. Мы подчеркиваем слово объективная, точнее, ''материалистическая''39, поскольку эта методология не просто «''наш подход''», не пустая схема, а результат изучения реальной истории, ''отражение ее закономерности''.

Что в этом отношении взгляды Маркса оставались неизменными до конца его жизни, показывает следующее место из письма его в редакцию журнала «Отечественные записки» в конце 1877 г.: «События, поразительно аналогичные между собой, но происходившие в исторически различной среде, приводят к совершенно различным результатам. Изучая каждую из этих эволюций в отдельности и затем сравнивая их между собой, легко найти ключ к уразумению этих явлений, но никогда нельзя прийти к их пониманию, пуская в ход повсюду и всегда [# 38] одну и ту же отмычку какой-либо философско-исторической теории, самое высшее достоинство которой заключается в ее надисторичности. Это та же конкретно-историческая точка зрения, которая отвергает всякий схематизм. Но совершенно неверно было бы отсюда делать вывод, что вообще всякие абстракции и абстрактные законы, предпосылки, не имеют никакого значения для исследования. Наоборот, без них невозможны упорядочение конкретного исторического материала, наметка последовательности отдельных слоев его, само исследование. Одним словом, материал без метода — слеп, метод без материала — пуст»40.

Можно сказать, что эта точка зрения на отношение философии, методологии и положительной науки оставалась неизменной у Маркса и Энгельса на протяжении всего зрелого периода их жизни и деятельности. Больше чем через 30 лет после «Немецкой идеологии», в «Анти-Дюринге», говоря о диалектическом понимании природы в современном естествознании, Энгельс писал: «Современный материализм по существу диалектичен и не нуждается больше ни в какой стоящей над прочими науками философии. Раз каждой отдельной науке предъявляется требование выяснить свое положение в общей связи вещей и в познании этих вещей, то всякая особая наука об этой общей связи становится излишней. От прежней философии остается тогда ''в качестве самостоятельной науки'' (курсив наш. — ''Н. К.'') только учение о мышлении и его законах — формальная логика и диалектика. Все прочее входит в состав положительной науки о природе и истории»41. Таким образом, как стоящая ''над'' прочими науками наука — философия упраздняется. Это — ''не итог'' отдельных наук, не механический синтез их, не «наука наук». Особая наука об общей связи вещей и их познания становится излишней. Но вместе с тем — это ''сохраняющаяся самостоятельная наука'' — учение о мышлении — формальная логика и диалектика.

Конечно же, здесь учение о мышлении упоминается не в ка[# 39]честве учения о его границах, на кантианский лад, не в смысле психологии, а именно как формальная логика и диалектика, методология.

Античная философия была первоначально естественно сложившимся материализмом. Идеализм был его отрицанием. Но при дальнейшем развитии он сам оказался несостоятельным и в свою очередь отрицается современным материализмом. Этот «последний — отрицание отрицания — представляет собой не простое воскрешение старого материализма, а к прочным основам последнего присоединяет еще все идейное содержание двухтысячелетнего развития философии и естествознания, как и самой этой двухтысячелетней истории. Это вообще уже не ''философия больше, а просто мировоззрение'' (курсив всюду наш. — ''Н. К.''), которое должно найти себе подтверждение и ''проявить свою деятельность не в какой-либо особой науке наук'', а в реальных науках. Философия, таким образом, “снята”, т. е. “одновременно преодолена и сохранена”, ''преодолена по форме'', сохранена по своему действительному содержанию»42.

Таким образом в современном материализме философия изменяет свою ''форму''. Ее «действительное содержание» есть то, что должно проявить свою ''деятельность'' в реальных науках. Это — метод, наследник двухтысячелетней истории философии и человеческой истории вообще. Вместе с тем это — ''не философия'' уже в смысле ''законченной'' системы, ''а просто мировоззрение, подтверждаемое'' реальными науками ''и проявляющее'' себя в них. Таким образом метод и мировоззрение тождественны43 и не представляют собой нечто пассивное, ''простой результат'' «современной науки», а то, что ''сохраняет себя'', подтверждаясь ею и проявляя себя в ней. Это происходит именно потому, что философия — ''не просто наука наук'', суммирующая их частные и временные успехи, отдельные выводы и точки зрения, ''а результат двухтысячелетней истории'' филосо[# 40]фии и человечества вообще. Поэтому ее не могут поколебать ''отдельные'' выводы ''отдельной'' науки. Те, кто кидаются всегда за самым последним словом, очень часто оказываются в тисках самых старых заблуждений. Но метод и ''не живет вне'' этих выводов, он проявляет себя в них, подтверждаясь ими, т. е. ''он действенно'' к ним относится. Они сами без него — беспомощный, изолированный, мертвый факт или случайная гипотеза, не составляющая еще подлинного знания.

В 1878 г., в старом предисловии к «Анти-Дюрингу», Энгельс писал: «Эмпирическое естествознание накопило такую необъятную массу положительного материала, что необходимость систематизировать его в каждой отдельной области исследования и расположить с точки зрения внутренней связи стала неустранимой. Точно так же стало неизбежным привести между собой в правильную связь отдельные области познания. Но, занявшись этим, естествознание попадает в теоретическую область, а здесь методы эмпиризма оказываются бессильными, здесь может оказать помощь только теоретическое мышление. Но теоретическое мышление является прирожденным свойством только в виде способности. Она должна быть развита, усовершенствована, а для подобной разработки не существует до сих пор никакого иного средства, кроме изучения истории философии. Теоретическое мышление каждой эпохи, а значит, и нашей эпохи, это — исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и получающий поэтому очень различное содержание. Следовательно, наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления»44.

В 1885 г., через 7 лет после этого, в предисловии ко второму изданию «Анти-Дюринга» Энгельс повторил то же самое. Естествознание не может уже ускользнуть от диалектического обобщения. «Но оно облегчит себе этот процесс, если не будет забывать, что результаты, в которых суммируются данные его опыта, суть понятия, и что искусство оперировать понятиями не есть что-либо врожденное человеку и не дается обыденным повседневным сознанием, а требует действительной работы [# 41] мысли, которая тоже имеет за собой долгую эмпирическую историю, в такой же мере, как эмпирическое естествознание. Усвоивши себе результаты 2\frac{1}{2}-тысячелетнего развития философии, оно избавится, с одной стороны, от всякой особой, вне его и над ним стоящей философии, с другой — от своего собственного, заимствованного от английских эмпириков, ограниченного метода мышления»45.

В добавление к этому в «Л. Фейербахе», еще более позднем произведении, мы читаем: «Исторические взгляды Маркса наносят философии смертельный удар в области истории, точно так же, как диалектический взгляд на природу делает ненужной и невозможной всякую философию природы. Теперь задача заключается не в том, чтобы ''придумывать'' связь, существующую между явлениями, а в том, чтобы ''открывать ее в самом явлении'' (оба курсива Энгельса. — ''Н. К.''). За философией, изгнанной из природы и из истории, остается, поскольку остается, лишь область чистой мысли: учения о законах процесса мышления, логика и диалектика»46. «Поскольку остается» — потому что сама диалектическая логика, методология, оставшаяся за философией, проявляется в реальных науках, подтверждаясь ими и разрабатываясь на их основе.

Итак, к чему же мы пришли?

К отрицанию философии истории и философии природы, натурфилософии, ''поскольку само естествознание заменяет ее и усваивает диалектический способ мышления''; к признанию за философией области логики и диалектики, учения о законах мышления. Это — самостоятельная наука, которая, однако, должна действенно проявлять себя в остальных науках, подтверждаясь ими и развиваясь на их основе. Эта наука — плод 2\frac{1}{2}-тысячелетней работы мышления — не есть просто обобщение «здравого смысла», нечто врожденное обыденному повседневному сознанию. Задача ее — научить так оперировать понятиями, чтобы эти понятия отражали действительную диалектику вещей и процессов в природе и [# 42] истории. Она формулирует наше мировоззрение, активно проявляющееся в науке и подтверждаемое ею.

Таковы итоги. Как мы видим, они вполне совпадают с результатом, полученным нами из рассмотрения эволюции философии вообще и эволюции ее от Гегеля к Марксу, в Марксе — от гегельянца к марксисту, в частности.

Постараемся теперь дальше развить эту точку зрения в сопоставлении с иными точками зрения на задачи философии и в отношении к отдельным ее проблемам.

=== Ⅴ ===
Прежде всего нам придется остановиться на тех, кто вовсе отрицает значение философии в марксизме. Критика при этом развивается в трех направлениях:

/1. Философия — произведение буржуазии, не могущей ни целиком отвергнуть религию, ни целиком признать науку, — смесь науки и веры, знания и религии. Марксизм — это наука, и отсюда: «Долой грязное белье философии!» (С. Минин).

/2. Философия — один из видов идеологии, а всякая «идеология» дает извращенное знание о мире (более солидное, на первый взгляд, издание того же самого).

/3. То, что выступает как марксистская философия — схоластика, ничего не дающая для научного знания. Наука, естествознание — сами себе философия.

Наиболее общий ответ всем этим противникам философии был дан, в сущности говоря, еще Гегелем. В том же предисловии к «Философии права», которое мы уже раз цитировали, он писал: «Распространенные в наше время декламации и притязания против философии представляют странное зрелище, так как, с одной стороны, они имеют основание в той поверхностности, до какой деградировала эта наука, а с другой — сами коренятся в том же элементе, против которого столь неблагодарно они выступают»47.

Все возражения наиболее решительных, казалось бы, врагов философии целиком основаны на том представлении о фило[# 43]софии, которое ими усвоено у буржуазных теоретиков или у псевдомарксистских богостроителей. Они исходят из рассмотрения либо домарксовской философии, почти у всех своих представителей не вышедшей еще окончательно из пеленок религии (хотя достаточно вспомнить французский материализм XⅧ в., чтобы заметить, что и это не совсем верно), либо из современной буржуазной или около-марксистской философии, витающей в мире бесплодных абстракций, «мирочувствований» и т. д.

Выступая вполне основательно против этой философии, они сами стоят всецело на ее почве. Только к тому, к чему ''эта'' философия относится положительно, они относятся отрицательно. Они проходят мимо ''философского'' диалектического метода Маркса, обусловившего все строение «Капитала», для них не существует связи между философией и коммунизмом, между философией и революционной практикой, которую очень глубоко формулировал Ленин, когда писал, что «только философский материализм Маркса указал пролетариату выход из духовного рабства, в котором прозябали доныне все угнетенные классы»48. Им не остается поэтому ничего лучшего, как выдать себе свидетельство о бедности, объявив все замечания Плеханова и Ленина о философии — «описками»! Описками, которые систематически продолжались 30 лет!49.

И естественно, что самое разрешение проблемы философии у ее противников, лозунг замены философии «наукой, одной наукой и только наукой», также поэтому не представляет собой ничего нового. ''Точка зрения на философию, как на идеологию буржуазии, сменяемую наукой, есть смесь Сен-Симона и О. Конта с Богдановым'', позитивизма ⅩⅨ в. со стыдливым марксистскообразным идеализмом ⅩⅩ в. То, что философия — идеология буржуазии опровергается самыми общеизвестными историческими фактами, хотя бы тем, что она в одинаковой степени существовала и в рабовладельческом и в феодальном обществе. Общеизвестно также, что религия, философия и наука представляют собою [# 44] ''сменяющие'' друг друга этапы в истории человеческой мысли только в воображении позитивистов50. На самом деле они перемежаются и сочетаются друг с другом, причем новое время постепенно избавляется, но далеко еще не избавилось от поповщины.

Лозунг же «наука и только наука» представляет собой не что иное, как очень вредную ''фетишизацию современной науки''. Провозглашая философию буржуазной, он явно затушевывает буржуазный характер науки наших дней в ее ''теоретических построениях''. Ведь недаром же оппортунист и махист Отто Бауэр провозгласил материализм мировоззрением либеральной буржуазии, кончающимся с эпохой свободной конкуренции51. Это прямое повторение А. Богданова, у которого, в свою очередь заимствуют всю свою премудрость наши гонители философии. Эмпирическая наука вовсе не есть нечто однородное во всех своих частях. Наука — это борьба науки с не-наукой в ее собственной сфере. «Современная наука» в этом смысле, как легко видеть хотя бы из Ⅴ главы ленинского «Материализма и эмпириокритицизма», представляет собой пеструю смесь знания и веры, практических достижений, в покорении природы и теоретического служения господствующим классам. Сама наука становится научной лишь поскольку она проникается диалектическим материализмом, т. е. марксистской философией. Затуманивать это — значит служить реакционным течениям и теориям в современной науке.

Фокус с понятием «идеологии» заслуживает не меньшего осуждения, ибо и он затуманивает, поистине «идеологизирует» действительные отношения. Если под идеологией условиться понимать только превратные представления людей, то куда-то надо отнести такие формы общественного сознания, как подлинные научные знания о материальном мире, философию ''диа[# 45]лектического материализма'', социалистическое искусство и литературу, марксистскую теорию права и т. д. Если выделять их в нечто совершенно обособленное, то затушевывается то обстоятельство, что социалистическая культура не есть нечто отгороженное непроходимым рвом от буржуазной, что она вырастает из нее. В конце концов дело в словах, если за ними не скрывается отрицание самой возможности марксистской философии, социалистического искусства и т. д. Что это так, следует и из следующего замечания Маркса в «Немецкой идеологии»: «Мы должны здесь заняться историей людей, так как ''почти'' (курсив наш. — Н. К.) вся идеология сводится или к извращенному пониманию этой истории, или к полному абстрагированию от нее. Сама идеология есть лишь одна из сторон этой истории»52. Это «почти» решает дело, так как означает, что там, где Маркс говорит о неправильных идеологических представлениях, речь идет не об идеологии вообще, не об идеологии как таковой, — а об огромном большинстве домарксовских идеалистических представлений о ходе исторического процесса.

=== Ⅵ ===
Однако не является ли все же философия схоластикой, поскольку она оперирует якобы чисто отвлеченными, далекими от эмпирической науки, понятиями и схемами и якобы ничего не дает для прогресса положительного знания? Для ответа на этот вопрос надо разобрать те точки зрения на философию, при которых она действительно превращается в схоластику.

Прежде всего это та широко распространенная среди буржуазных мыслителей точка зрения, согласно которой философия оперирует каким-то своим особым от остальных наук видом познания. Пристегивать эту точку зрения марксистской философии по меньшей мере нет никаких оснований. Из буржуазных философов она наиболее ярко выражена у Бергсона. Для него основным способом философского познания является интуиция. «Чем глубже мы проникаем до первичной интуиции [# 46] (философа), тем более мы убеждаемся, что если бы Спиноза жил до Декарта, то он, несомненно, написал бы нечто иное, чем то, что он написал, но все-таки — живи Спиноза и пиши он — мы наверное имели бы спинозизм»53. Это — ''неисторическая'' точка зрения. Для марксиста же «философствование» есть такое же оперирование заимствованными из опыта понятиями, определенное соответствующей исторической обстановкой, как и во всякой другой науке.

Как мы видели уже ранее, философия — ''особая наука в ином смысле слова — как обнимающая и проникающая другие науки''. Значение философских понятий не в том, что они представляют собой какой-то особый мир, а в том, что они представляют результат длительного развития мысли ''и поэтому оказываются опирающимися на куда более значительный опыт, нежели ограниченный опыт отдельной науки или тем паче, опыт отдельной ее области, либо какой-либо изолированный факт''. Поэтому — и только поэтому, — говоря словами Энгельса, «философы управляют естествоиспытателями». Но чего же стоят тогда те, кто вопиет, как против схоластики, против того, что представляет собой концентрированный опыт исторического развития всего современного научного знания! Неверно, что можно сделать хоть шаг вперед в философии, не опираясь на конкретные данные эмпирических наук. Но не менее верно, что нельзя и шага сделать в эмпирической науке, хотя бы стихийно не руководясь определенными философскими предпосылками. Задача в том, чтобы эту стихию пропитать сознанием.

Итак, если философия — не особая наука по своему способу познания, а особая наука по своей задаче, ''то не является ли она наукой наук, итогом, синтезом данных всех остальных наук''? Разберем и эту точку зрения.

И она оказывается недостаточной, несмотря на заключающуюся в ней долю истины. Верно, что философский метод проверяется не какой-нибудь отдельной наукой, а всей совокупностью научного знания. Он призван указать универсальные [# 47] формы движения материи, — природы, истории и мышления. Но он не сводится к готовым результатам, итогам, выводам остальных наук. Это — ''механистическая и созерцательная'' точка зрения на философию. Философия не просто регистрирует результаты научного исследования, она активно живет в нем, руководит им, сама, в свою очередь оплодотворяясь его выводами. Она не механически синтезирует эти выводы, а перерабатывает и истолковывает их с точки зрения определенного мировоззрения, посредством определенного метода. Она — не просто сводка завоеваний науки, а ее ''методологический синтез''. Буржуазная философия, идущая по пути науки наук54, потому так бесплодна, что она конструирует синтез итогов науки ''извне'', не понимая внутренней диалектики развития самой науки, в выводах которой смешиваются знание с заблуждением, и в развитии которой отдельные науки не навеки пребывают изолированными друг от друга, ''а сами'' переходят одна в другую. Наука сама постепенно синтезирует свои, доселе изолированные, отдельные области; это делает ненужным внешний синтез ее результатов; но само это синтезирование становится возможным лишь на основе метода единой диалектической точки зрения во всех областях знания. Итак, марксистская философия — ''не наука наук'', а скорее ''наука в науках''.

Плехановское определение философии как «синтеза познанного бытия данной эпохи»55 только по видимости напоминает точку зрения науки наук. В рассмотрении отношения Плеханова к проблеме философии надо исходить, конечно, прежде всего из его рукописи о «философской эволюции Маркса», а не из того места в предисловии Плеханова к книге Л. Деборина, где взято, как правильное, определение Целлера56. Хотя это [# 48] предисловие написано и позже рукописи, но и к моменту ее написания философские воззрения Плеханова были вполне сложившимися; он находился тогда как раз в расцвете своей полемики с философскими ревизионистами, и, кроме того, ссылка на Целлера в предисловии явно носит характер ссылки, взятой к случаю для развития ряда мыслей иного порядка. В рукописи же дается ''специальная'' трактовка проблемы, которая, будучи более точной, включает в себя и определение Целлера.

Итак, что значит у Плеханова, что философия есть «синтез познанного бытия данной эпохи»?

Плеханов приводит четыре положения в «защиту» философии (пятое носит исключительно отрицательный характер и направлено против метафизики): 1) Маркс и Энгельс не всегда так плохо думали о философии, как в последний период своей деятельности, указывали в своих ранних работах на то, что пролетариат в философии обретает свое идейное оружие; 2) существует целая литература, посвященная философии марксизма; 3) Энгельс отводил философии достаточно широкую область мышления и его законов; 4) теория мышления и его законов предполагает общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Такой синтез и был дан Марксом и Энгельсом. Важнейшие положения 3 и 4, так как в приводимой Плехановым цитате из Энгельса с отрицанием ''самостоятельной'' философии ничего плохого для философии нет, ибо за ней утверждается область теории мышления, логики и диалектики, существование же соответствующей литературы может служить, конечно, лишь косвенным доказательством значимости предмета. Надо при всем этом, естественно, иметь в виду, что рукопись самим Плехановым напечатана не была, и формулировки ее в печати были бы, вероятно, значительно уточнены.

Итак — настоящее основание для определения Плеханова то, что за философией остается область мышления и его законов, предполагающая, в свою очередь, общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Теория мышления и его законов у Энгельса, как мы знаем, — не что иное, как методология, диалектическая логика. Она, в свою очередь, по Плеханову, неизбежно ведет к синтетическому взгляду на природу и жизнь, т. е. и здесь мы имеем требование синтеза [# 49] на почве метода. Это видно и из того, что отдельные науки не просто, по Плеханову, объединяют свои итоги в философии, а «дают только ''материалы'' (курсив Плеханова. — Н. К.) для всеобъемлющего научного синтеза». В основе своей определение Плеханова есть гегелевское определение философии как «эпохи, схваченной в мыслях». Как мы знаем, и там в основе лежал методологический стержень. Особенность плехановского определения в том, что оно заострено на проблеме ''мировоззрения'', ибо именно как мировоззрение приходилось отстаивать ему марксизм от господ «критиков». К соотношению метода и мировоззрения мы вернемся еще в дальнейшем.

Итак, философия — не наука наук и не «непротиворечивая система их самых общих результатов», а синтез, проникающий науки и активно к ним относящийся.

Однако, если задача философии не просто сводка итогов нашего познания, то, может быть, в ее задачи входит обоснование нашего познания, выяснение ''условий'' его возможности и его ''границ''. Тем самым мы получаем кантианскую «критическую» постановку проблемы философии. Философия здесь сводится в основе своей к теории познания, гносеологии. Таким образом, возникает проблема: каково соотношение теории познания и философии в марксизме? И каково отношение теории познания, того, что познавать, к методу, к тому, как познавать?

Мы уже знаем, что у Энгельса понятие теории мышления не означает теории границ мышления, а означает теорию диалектики и формальной логики, т. е. методологию. Для Энгельса философия — самопознание мышления, но не абстрактного мышления вообще, а конкретного мышления, познающего конкретную действительность и отражающего в своих формах наиболее общие формы ее развития. Предпосылкой почти всей буржуазной гносеологии, в частности кантианской, является представление о неких абсолютных границах нашего мышления, установить которые является задачей этой науки. Но для того чтобы узнать границы познания — надо познавать. Пока нет познания — нет и проблемы об его границах. Однако еще Гегель указал, что граница осознается лишь тогда, когда она уже перейдена. «Критическое» представление о том, что наше познание искажает познаваемые предметы, по-своему перерабатывая мир явлений, [# 50] само догматично и недоказуемо. Только практическая деятельность показывает, что является субъективным, а что объективным в нашем познании. Отсюда — не теория познания подчиняет себе методологию, знание, а методология, диалектика, включает в себя теорию познания как свой момент. Сама проблема границ познания возникает лишь в развитом товарном обществе, когда фетишизация общественных отношений затемняет их первоначальную прозрачность и непосредственное отношение человека к природе, общине и своему труду. «Диалектика, в понимании Маркса, и согласно также Гегелю, включает в себя то, что ныне зовут теорией познания, гносеологией, которая должна рассматривать свой предмет равным образом исторически, изучая и обобщая происхождение и развитие познания, переход от незнаний к познанию»57. ''Таким образом в диалектике теория познания составляет проблему исторического момента в познании''. Ту же самую мысль мы находим у Ленина и вторично, в отрывке «К вопросу о диалектике»: «Диалектика и ''есть'' теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую сторону дела (это не “сторона” дела, а ''суть дела'') не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах»58.

Таким образом, диалектика — вот жизненный нерв марксистской философии. Это не чисто формальная наука, вроде формальной логики59. Это — ''наука познания конкретного'', дающая метод для ''этого'' познания. Наконец, это — ''историческая'' наука, в том единственно правильном смысле этого слова, что всякий предмет она требует изучать исторически, т. е. не признавая его существования с Адама и до наших дней, а в его происхождении, развитии и переходе в новое. Историзм Маркса и означает историчность, т. е. значимость лишь для [# 51] ''определенных'' периодов истории людей и природы, всех категорий, за исключением самой их беспрестанной смены в движении материи, этой бессмертной смерти и вечного рождения.

Но если это так — то каково же действительное соотношение философии и эмпирической науки? Где водораздел между ними, и каково отношение их друг к другу?

Решающее значение здесь имеют следующие два места из Энгельса:

«Естествоиспытатели воображают, что они освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические определения, а эти определения они неосторожно заимствуют либо из ходячего теоретического достояния так называемых образованных людей, над которыми господствуют остатки давнопрошедших философских систем, либо из крох обязательных университетских курсов по философии (что приводит не только к отрывочности взглядов, но и к мешанине из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части самым скверным школам), либо из некритического и несистематического чтения всякого рода философских произведений, — то в итоге они все-таки оказываются в плену у философии, но, к сожалению, по большей части — самой скверной; и вот люди, особенно усердно бранящие философию, становятся рабами самых скверных вульгаризированных остатков самых скверных философских систем»60.

«Как бы ни упирались естествоиспытатели, но ими управляют философы. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы ими управлял какой-нибудь скверный модный философ, или же они желают руководствоваться разновидностью теоретического мышления, основывающейся на знакомстве с историей мышления и его завоеваниями. Физика, берегись метафизики! Это совершенно верно, но в другом смысле.

Естествознание, довольствуясь отбросами старой метафизики, вслед за философией тянуло еще свое ''мнимое'' (курсив наш. — ''Н. К.'') существование. Лишь когда естествознание и история впитают в себя диалектику, лишь тогда весь фило[# 52]софский хлам — за исключением чистого учения о мышлении — станет излишним, растворится в положительной науке»61.

Отсюда прежде всего следует, что даже «философский хлам» оказывается не лишним до тех пор, пока естествознание и история, влача «мнимое» существование, не впитают в себя диалектику (к сведению наших естественников и идеологов, для которых очень часто «современное» естествознание уже не нуждается в «управлении» философов!).

В отношении истории общества усилиями Маркса, самого Энгельса и Ленина работа в основном сделана. Дело — за естествознанием. Затем и после того, как она будет хотя бы в такой же степени сделана для естествознания, наряду с положительной наукой останется «чистое учение о мышлении», т. е., как выяснено Энгельсам же в другом месте, диалектическая логика. И так как без мышления сами естествоиспытатели не могут двинуться ни на шаг, логические же категории мышления разрабатывает философия, то и в своей собственной сфере они не могут обойтись без помощи философии. Там, где они игнорируют философию, — они питаются самой скверной философией, подменяя вульгарным здравым смыслом капиталистической среды философское теоретическое мышление, основанное на знакомстве с его историей и его завоеваниями. С другой стороны, сама наука о мышлении может развиваться лишь поскольку она апеллирует к тому, что определяет формы мышления и его законы, его развитие, — к окружающей его и порождающей его материальной действительности, природе и истории. Так, метод, служа познанию реального мира, возвращается к самому себе, преодолевая свою ограниченность на основании нового опыта и новой практики62.

=== Ⅶ ===
[# 53] Но что же такое тогда сама методология, диалектическая логика, и каково отношение ее к действительности?

Положительная наука познает самое материальную действительность в ее закономерных связях, переходах и отношениях. Каковы же положительные задачи логики? Не является ли она формальным пособием нашего мышления, учением о формах его, независимым от заключенного в них содержания? Как относится она к тому, что мы называем мировоззрением?

Самый глубокий ответ на это мы получаем у Ленина в конспекте «Науки логики» Гегеля. Он отмечает гегелевское положение о том, что «неверно, что “Denkformen” (формы мышления) только “Mittel” (средство) “zum Gebrauch” (для употребления). Неверно также, что они äussere Formen (внешние формы), “Formen, die nur an dem Inhalt, nicht der Inhalt selbst seien” (формы, кои суть лишь формы на содержании, а не само содержание)». Ленин особо отмечает, что «Гегель требует логики, в коей формы были бы gehaltvolle Formen, формами живого, реального содержания, связанными неразрывно с содержанием»63. Отсюда собственно определение: *«Логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития всех материальных, природных и духовных вещей, т. е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод '''истории''' (выделение Ленина. — ''Н. К.'') ''познания мира»''64.

Поэтому и в гегелевском определении логики, как «чистой науки, чистого ''знания в полном объеме своего раз[# 54]вития''» Ленин отмечает 1-ю строку, как ахинею, а 2-ю — как гениальную65. Поэтому метод не может быть поколеблен отдельными выводами отдельной науки, и поэтому же он сам в себе заключает уже основу для цельного мировоззрения.

Здесь диалектика — «''живое'' многостороннее (при вечно, увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности с фф. (философской) системой, растущей в целое из каждого оттенка — вот неизмеримое богатое содержание по сравнению с “метафизическим” материализмом, основная ''беда'' (курсив Ленина. — ''Н. К.'') коего есть неумение применить диалектику к Bildertheorie (теории отражения), к процессу и развитию познания»66.

«Снимая» в себе все эти системы, диалектика сама представляет собой единое, исторически развивающееся мировоззрение. Она неизбежно ведет к определенному мировоззрению, так как ее категории являются не пустыми мыслительными формами, ''а объективными формами'' отражения диалектики самой действительностью.

На примере Гегеля мы уже видели, как метод, требуя изучения конкретного, вел к материализму. По самой своей задаче — конкретного изучения ''самодвижения'' предмета — диалектика может быть плодотворной лишь тогда, когда она исходит не из абстрактного мышления, оторванного от предмета, а из самого исторически данного нам предмета, объекта нашего мышления и нашей деятельности. Гегель действительно познавал и предвосхищал будущее, ''лишь поскольку'' он бессознательно становился материалистом. Поскольку диалектический метод вращается лишь в сфере мышления, сам он становится чисто формальным, далеким от содержания, отвлеченным и бесплодным. Он требует материалистической точки зрения на мир. Маркс мог так плодотворно применить диалектику лишь потому, что он был материалистом.

Итак, прежде всего, читаем мы у Ленина же, «философия марксизма есть ''материализм''»67. Этот диалектический [# 55] материализм есть цельное монистическое мировоззрение, охватывающее одинаково и природу и историю. Сам материализм, как и диалектика, отражая материальную действительность, имеет и методологический характер, поскольку он обосновывает монизм и материалистический метод в исследовании.

Так метод оказывается неразрывно связанным с определенным мировоззрением, и мировоззрение необходимо ведет к определенному методу.

Как метод переходит в теорию, систему, было показано еще у Гегеля в «Науке логики»: «Когда метод оплодотворяет конкретный материал, здесь впервые содержание познания, как таковое, входит в круг рассмотрения, так как оно теперь принадлежит методу, как выведенное из него (посредством его, сказал бы материалист. — ''Н. К.''). Самый метод расширяется через этот момент в систему»68, т. е. метод превращается в теорию, в систему, когда соединяется с переработанным посредством его материалом, в единстве с ним. Но именно в силу этого своего происхождения такая теория не может быть чем-либо законченным, как на это претендовала идеалистическая система Гегеля. Она предполагает постоянную переработку самой себя на основе нового, переработанного методом содержания. Она не может быть философской системой в старом смысле этого слова, она может быть лишь диалектической системой науки, пронизанной единым мировоззрением, единым методом. Так разрешается проблема теории и метода, системы и метода в марксизме.

Но мы знаем, что метод есть нечто действенное, требующее не только теоретического, но и ''практического преодоления'' предмета. Отсюда марксизм оказывается не только мировоззрением, но и ''философией жизни'', философией культуры. Именно ''как философия жизни, как орудие действия — он революционен'', толкая к критике всего существующего. Во всем он заставляет искать его «отрицательную, движущую» сторону и служить росткам нового, заключенным подчас еще в старую оболочку. Именно поэтому так велико его ''воспитательное'' значение в [# 56] строительстве социализма. Указывая движущие силы действительности, он один позволяет безошибочно находить пути к ее изменению. Он не дает универсальных рецептов, он требует конкретного анализа, но в этом анализе он указывает, в ''каких формах'' совершается развитие предмета, ''как'' искать их движущие силы. Поэтому он по самой природе своей есть прежде всего ''метод познания нового''. Именно здесь ведь ахиллесова пята всякой механистической системы, с точки зрения которой, собственно говоря, нет места новому.

Эта действенная особенность марксистской философии, вытекающая из самой ее природы и ее происхождения, решительно отличает ее от всякой буржуазной философии. Может быть, наиболее точно задачи буржуазной философии в этом отношении выразил Бергсон. «Правило науки, установленное Бэконом, гласит: повиноваться, чтобы повелевать. Философия не повинуется и не повелевает: она старается симпатизировать»69. Тем самым заветы Бэкона переходят к новому классу.

Сто лет назад Гегель писал, что «''для поучения'' тому, каким должен быть мир, философия, во всяком случае, приходит слишком поздно. Как ''мышление'' мира появляется она впервые в то время, когда действительность окончила уже процесс своего формирования и готова. Когда философия рисует свое серое по серому, тогда образ жизни уже стар, и серым по серому его можно не омолодить, а только познать; сова Минервы только тогда, когда пробиваются уже сумерки, начинает свой полет»70. При всем глубоком ''материалистическом'' понимании зависимости мышления от действительности, заключенном в этих словах, в них есть и ''созерцательная'' точка зрения на задачи познания и философии. Философия, конечно, всегда опаздывает ''поучать'' мир тому, чем он ''должен'' быть, независимо от действительности. Но она приходит ''как раз вовремя'', чтобы осознать нарождающуюся в недрах старого ''новую действительность''. В вечерней заре она находит прообраз зари утренней и освещает страждущему путнику дорогу от одной до [# 57] другой. Не серым по серому, а красным по черному должна рисовать она тогда, переходя в практику, в действие, точно так же, как молнии и алые зарницы освещают закат, ночь и восход.

Материализм и диалектический метод представляют собой величайшее орудие в борьбе пролетариата за коммунизм. Марксизм не рассматривает теорию ни как нечто слишком «возвышенное» для практики борьбы, настолько возвышенное, чтобы оно теряло всякий земной человеческий образ71, ни как нечто такое, что само падает в рот, как галушки гоголевскому герою. Усвоение метода требует упорного труда и борьбы за него со всеми и всяческими вульгаризациями и искажениями.

Метод представляет собой ''важнейшее'' из духовного наследства основоположников марксизма. В определяющих методологию нашей борьбы — самом глубоком из всего того, что было сказано о нашей революции — заметках по поводу записок Н. Суханова Ленин писал о мелкобуржуазных демократах:

«Они все называют себя марксистами, но понимают марксизм до невозможной степени педантски. ''Решающего в марксизме они совершенно не поняли: именно его революционной диалектики''» (курсив наш. — ''Н. К.'')72.

Тем самым ''борьба за диалектику является и политической задачей эпохи''. Маркс анализировал классический капитализм и классовую борьбу периода формирования рабочего движения. Именно метод его позволяет нам теперь в духе марксизма анализировать ''то новое'', что появилось с тех пор во всемирной истории. Этот анализ и составляет задачу ленинизма. В ленинизме диалектика достигает высшего своего развития, проверяясь на опыте десятков и сотен миллионов. Здесь изучение, укрепление и развитие диалектического метода — и теоретическая, и практическая, и политическая задача. Недаром именно на нее все время [# 58] обращал внимание Ленин, ее противопоставлял мелкобуржуазным демократам, ее конкретный диалектический анализ выдвигал против абстрактных схем и забвения всесторонних отношений и противоречий. Диалектическое понимание — вот то, что нужно нам в нашем противоречивом развитии к социализму, в строительстве социализма, изучение и развитие чего — подлинная задача марксистской философии, философии ленинизма.

=== Примечания ===
['''1'''] «Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.

['''2'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.

['''3'''] ''G. W. F. Hegel'', Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.

['''4'''] А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.

['''5'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс''. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса

['''6'''] ''М. Каринский'', Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.

['''7'''] См. Конспект «Науки логики» ''В. И. Ленина'', «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.

['''8'''] ''Л. Фейербах'', Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.

['''9'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.

['''10'''] В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.

['''11'''] Там же, стр. 217.

['''12'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.

['''13'''] Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.

['''14'''] «Архив», Ⅰ, стр. 211.

['''15'''] «Архив», Ⅰ, стр. 224.

['''16'''] Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!

['''17'''] Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!

['''18'''] Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.

['''19'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.

['''20'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.

['''21'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.

['''22'''] «Архив», Ⅰ. стр. 217.

['''23'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.

['''24'''] Там же, стр. 375.

['''25'''] Там же, стр. 379–380.

['''26'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''27'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''28'''] И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.

['''29'''] Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).

['''30'''] ''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.

['''31'''] Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.

['''32'''] Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.

['''33'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.

['''34'''] Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.

['''35'''] ''Алоиз Риль'', Научная и ненаучная философия. П., 1901 г., стр. 18.

['''36'''] Прекрасный пример этому дает «Философия природы» Гегеля. С одной стороны, для него «природа и дух различаются только степенью их развития» («Философия природы», перевод Чижова, М., 1868 г., стр. 34), с другой — «все создания природы внешни одни другим, равнодушны друг к другу и, однажды обособившись, не сохраняют никакой связи между собойΣ говорилиΣ что из низших животных произошли животные, обладающие более высокой организацией; философия природы должна воздержаться от таких чувственных и в сущности туманных (!) представлений» (стр. 42). И в другом месте: «Каждая из ступеней развития образует особое царство природы. По-видимому (?!), они независимы одна от другой» (49). Поистине, всякий — сын своего времени, и даже гениальный логический ум Гегеля не видел, сколь «туманно» это «по-видимому»!

['''37'''] «Архив» Ⅰ, стр. 216–217.

['''38'''] ''Ленин'', т. Ⅱ, стр. 73.

['''39'''] О различии материализма и объективизма см. у Ленина, т. Ⅱ, 64–65.

['''40'''] ''К. Маркс, Ф. Энгельс''. Письма, собр. В. Адоратским, стр. 240, 1923 г.

['''41'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 34.

['''42'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924, стр. 159.

['''43'''] Точнее: и тождественны и различны, поскольку мировоззрение — метод в единстве со всей совокупностью переработанных посредством метода реальных знаний.

['''44'''] «Архив Маркса и Энгельса», Ⅱ, стр. 125.

['''45'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 23–24.

['''46'''] ''Ф. Энгельс'', Л. Фейербах, Гиз. 1922 г., стр. 62–63. Ср. у Маркса: «Диалектика неизбежно является последним словом всякой философии» (из письма к Лассалю от 31 мая 1858 г.).

['''47'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S, 13.

['''48'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 59.

['''49'''] «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 11–12, статья С. Минина «Коммунизм и философия», стр. 187.

['''50'''] «Люди никогда не были исключительно теологами или метафизиками, равным образом они никогда не будут мыслить вполне научноΣ нельзя говорить об эпохе метафизики, как говорят об эпохе татуировки или каннибализма» (''Ант. Лабриола'', Исторический материализм и философия, 1922 г., стр. 29. Изд. 2. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2011).

['''51'''] Der lebendige Marxismus, Jena, 1924, P. 432.

['''52'''] «Архив», Ⅰ, стр. 214.

['''53'''] «Новые идеи в философии», Сб. 1, 1912 г., стр. 9, статья ''А. Бергсона'' «Философская интуиция».

['''54'''] Ср. определение задачи философии у Вундта: «Мы определяем философию как общую науку, которая должна объединить в свободную от противоречий систему общие познания, доставляемые отдельными науками». (''В. Вундт'', Система философии, СПБ., 1902 г., стр. 14). «Непротиворечивая система» есть как раз соединение ''данных'' как застывшего результата, есть нечто преходящее, постоянно сменяемое высшим. Поэтому понятие «непротиворечивой системы» противоречит здесь самому себе.

['''55'''] ''Г. В. Плеханов'', Соч., т. XⅧ, стр. 325.

['''56'''] Там же, стр. 296.

['''57'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 323.

['''58'''] «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 5–6, стр. 16.

['''59'''] Ср. у ''Зигварта'', Логика, т. Ⅰ, СПБ, 1908 г., стр. 10: «Логика должна отказаться от решения вопроса о необходимости и общезначимости данных предпосылок. Соблюдение ее правил не гарантирует поэтому необходимо ''материальной истинности'' результатов, а лишь ''формальную правильность'' приемов. В этом смысле наше техническое учение необходимо является ''формальной логикой''».

['''60'''] «Архив», Ⅱ, стр. 37.

['''61'''] «Архив», стр. 191.

['''62'''] Эта же, в основном, точка зрения развита одним из самых глубоких знатоков марксизма, ''Ант. Лабриола'': «Три афоризма исчерпывают мое credo: 1) идеал познания должен заключаться в уничтожении противоречия между наукой и философией; 2) наука в непрерывном процессе всего развития вширь и вглубь все более и более дифференцируется на отдельные отрасли знания, одновременно с чем все большее число ''методических и формальных'' (курсив наша. — Н. К.) выводов соединяются под общим именем философии; 3) эта разница между наукой и философией всегда будет существовать, ибо благодаря присущей человеческому уму самокритике наука никогда не перестанет развиваться» (''А. Лабриола'', Исторический материализм и философия, стр. 30). Т. е. и здесь за философией сохраняется роль метода, дающего критику ненаучного в науке.

['''63'''] ''Ленин''. Конспект «Науки логики» Гегеля, «Под знаменем марксизма» 1925 г., № 1–2, стр. 11.

['''64'''] Там же, стр. 12. Стоит отметить, что у Гегеля обязанность этой истории выполняет «феноменология духа», являющаяся как бы преддверием к логике. У нас ее должна заменить ''материалистическая'' история науки и философии.

['''65'''] ''Ленин'', Конспект «Науки логики» Гегеля, стр. 17.

['''66'''] ''Ленин'', К вопросу о диалектике, цит. изд., стр. 17.

['''67'''] ''Ленин'', Соч., т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 55.

['''68'''] ''Гегель'', Наука логики, Ⅱ, стр. 209.

['''69'''] «Новые идеи в философии». Ⅰ, стр. 25.

['''70'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S. 17.

['''71'''] Ср. у ''Э. Бернштейна'': «Я не отрицатель теории, но именно потому, что я ее высоко ценю, я полагаю, что ей не место в программе боевой партии».

['''72'''] ''Ленин'', Соч., т. XⅧ, ч. 2, стр. 109.

ЗМД 002 Карев Н. А. Проблема философии в марксизме

2026-05-14T16:46:39Z

Prienzipcenreiter01: /* Ⅱ */ Вставил примечания в разделе

title: Проблема философии в марксизме
subtitle:
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Проблема философии в марксизме<ref>«Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.</ref> ==

==== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58 ====
<blockquote>[# 11] Когда массы переваривают новый и невиданно богатый опыт непосредственно-революционной борьбы, тогда теоретическая борьба за революционное мировоззрение, т. е. за революционный марксизм, становится лозунгом дня. (Н. Ленин, т. Ⅺ, ч. 1, стр. 173–174.)</blockquote>

=== Ⅰ ===
Что такое философия? Каков ее предмет? В классический период развития философии больше философствовали, чем рассуждали о ее предмете. В наше время больше рассуждают о ее предмете, нежели философствуют. Не свидетельствует ли это само по себе о закате философии? Тоска по предмету начинается обычно тогда, когда сам предмет в значительной степени принадлежит уже прошлому. Не потому ли так много говорят в наше время о том, что такое философия, что ее предмет канул уже в Лету времени? И не потому ли последние десятилетия так много истории философии, что она сама принадлежит уже только истории и на долю некогда державной, ныне же бессильной старухи остается жить одними воспоминаниями?

Чтобы ответить на это, нужно разобрать проблему философии в ее происхождении и развитии. Чтобы ответить на это с точки зрения марксизма, надо изучить прежде всего постановку проблемы в становлении самого марксизма.

В задачи этой работы не входит рассмотрение всей относящейся к вопросу литературы. Цель ее — представить воззрения учителей марксизма на предмет философии в их внутренней связи и единстве и определить вместе с тем значение философии для практики пролетариата.

[# 12] Исходным пунктом индивидуального развития Маркса и Энгельса и, вместе с тем, логическим исходным пунктом развития самой системы марксизма была диалектическая философия Гегеля. Система же Гегеля была завершением классического идеализма, а вместе с тем и классической философии вообще. Подлинной действительностью обладает вовсе не всякое наличное бытие, а лишь то, в котором заключено зерно будущего. И точно так же, как трупные черви, порождаемые разлагающимся человеческим телом, не являются его подлинными наследниками, так и послегегелевская буржуазная философия, питаясь тем, что было тленного в классическом идеализме, существовала, не существуя для исторического развития. То, чем проявляла она себя в жизни, сводилось лишь к тому, чтобы тормозить это развитие.

Классическая философия, даже идеалистическая, развивалась в неразрывной связи с научным знанием. Достаточно назвать имена Декарта, Гоббса, Спинозы, Лейбница, Канта. Известна оценка Энгельсом великих натурфилософов и идеалистов типа Гегеля, которые в своем «философствовании» умели предвосхищать крупнейшие завоевания науки и достигать своим синтезом даже в ее специальных областях «больше, чем все материалистические болваны, вместе взятые»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.</ref> (сильное выражение, в котором, бесспорно, Энгельс имел в виду ограниченный ''додиалектический'' материализм). Наоборот, за послегегелевской буржуазной философией не числится в этом отношении никаких заслуг. Недаром так пренебрежительно относились к ней и Маркс и Энгельс, приводя тем самым в раж всех современных нам реформистов — кантианцев и агностиков, полагающих, что в своем изъеденном молью тряпье они открывают нечто новое. В познании природы и истории современная буржуазная философия бесплодна, как посвященная богу монахиня. Задача ее сводится больше к тому, чтобы отыскивать границы познания, чем к тому, чтобы развивать его дальше. Мир, в котором она витает, — это призрачный мир отвлеченных от всего конкретного понятий и мертвых схем, которые уно[# 13]сятся тем выше, чем менее в них бьется пульс жизни. Если раньше философы обосновывали необходимость истины, то сейчас патентованная философия буржуазии ставит своей целью скорее обосновать необходимость заблуждения. Единственная наука, с которой непосредственно связывала себя буржуазная философия последних десятилетий, — психология — именно потому и оставалась до последнего времени в младенческом состоянии, что ее разрабатывали философы. И там, где они и ухитрялись сделать шаг вперед, — делали они его только вопреки себе. Являясь идеологией загнивающего класса, и из прошлого современная философия извлекала на вольный свет либо наиболее реакционных философов типа епископа Беркли и иллюзиониста Юма, либо произвольно разрывала классиков на части, отбрасывая живую душу учения, двигавшую его вперед, и опираясь на его мертвый скелет. Таковы современные гегельянцы, либо усваивающие ''систему'' Гегеля и отбрасывающие его ''метод,'' либо самый метод понимающие как мертвую схему, а не как орудие изучения и изменения действительности.

Философия Гегеля радикально отличалась по самой своей задаче от этих живых мертвецов. По определению Гегеля, философия — это эпоха, схваченная в мысли. «Познавать ''то, что есть,'' — такова задача философии. Что касается индивидов, то во всяком случае каждый из них является ''сыном своего времени;'' такова же и философия, ''постигающая свою эпоху в мыслях''»<ref>*G. W. F. Hegel*, Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.</ref>. Таким образом, Гегель хотел быть философом своей эпохи. Правда, он был по преимуществу философом того, что уже ''стало'' в его эпоху, — консервативной стороны действительности. Он, филистер и прусский чиновник, боялся того, что ''становилось в ней,'' хотя и понимал, по его же словам, что «мировой дух» скомандовал уже ''«массам вперед»''. Однако вслед за Герценом мы смело можем сказать в его оправдание, что «никто не может стать настолько выше своего века, чтобы совершенно выйти из него, и если современное (40-х гг.!) поколение начинает проще говорить, и рука его смелее открывает покрывало Изиды, то это именно [# 14] потому, что гегелева точка зрения у него вперед шла, была побеждена для него». «Гегель видел, что многим из общепринятого надо пожертвовать; ему жаль было разить; но, c другой стороны, он не мог не высказать того, что был призван высказать. Гегель часто, выведя начало, боится признаться во всех следствиях его и ищет не ''простого'', естественного, само собой вытекающего результата, но еще — чтоб он был в ладу с существующим»<ref>А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.</ref>. Развитие делалось сложнее, ясность затемнялась, но решительный шаг был сделан. Из мира абстрактного долга (Кант) и из мира безграничной фантазии (Шеллинг) философия переселилась в суровый и трезвый мир действительности. Тем самым она была поставлена к ней на службу. Следующий шаг заключался в том, чтобы от преклонения перед действительностью перейти к преодолению ее. Но для этого шага надо было самую действительность понять до конца, во всей ее конкретности. Гегель был идеалистом, и его система была еще слишком отвлеченна для этого. Но «извне система казалась неуязвимой — и это действительно было так. Лишь ''изнутри'' могла она быть взорвана, и лишь теми, кто сами были гегельянцами»<ref>*К. Маркс и Ф. Энгельс*. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса.</ref>. Так появились младо-гегельянцы и Фейербах. Историческая необходимость этого развития от Канта к Фейербаху заключалась в переходе немецкой буржуазии от туманных надежд на переворот в теории и пресмыкания на практике перед абсолютизмом (Кант), — к непосредственной борьбе за «французскую» революцию на немецкой почве.

Как известно, основным противоречием в гегелевской философии, приведшим к ее крушению, было противоречие метода и системы. Система, в ложе которой должна была успокоиться наличная действительность, необходимость которой, казалось, Гегель обосновал так, что, по словам Гайма, само прусское государство как будто чувствовало себя прочнее от того, что философ признал его разумность, неизбежно приходила в столкновение с методом, провозглашавшим изменение — высшим законом жизни. Система Гегеля была величественнейшим синтезом всего современного ему знания и предшествующей двух[# 15]тысячелетней истории философской мысли. Однако, так как задачей этого синтеза у Гегеля было ''обосновать существующее'' государство и союз с существующей религией, материальная же действительность вела к их подрыву, то, естественно, синтез мог быть осуществлен лишь в отвлеченной сфере мышления. Можно сказать, что гегелевский метод относился к гегелевской системе так же, как его гениальная теория гражданского общества — к идеалистической теории государства. Но для того, чтобы обосновать действительность, надо было понять ее в ее ''необходимом'' возникновении — переходе от прошлого к настоящему. Этому должен был служить метод, который признавал результат лишь тогда, когда показан путь его возникновения. Но то, что сегодня является настоящим, само обречено на смерть всепожирающим временем. Так, метод требовал, чтобы не только действительное было признано разумным, т. е. закономерным и необходимым, но чтобы и то, что мы признаем разумным, т. е. необходимо следующим из существующего, чтобы и оно осуществилось в действительности. Тем самым метод становился революционным. Но логикой своего развития он, таким образом, не только отрицал существующее и признавал его достойным гибели, но и само существующее в силу этого вынужден был признавать не в его отвлеченном, а в его материальном бытии. Этот внутренний процесс разложения гегелевской школы и перехода ее к материализму в результате противоречия между методом и системой очень хорошо рисует М. Каринский. Задачей Гегеля было обосновать действительность, «царство духа» во всей его конкретности. Но «если дух есть высшая дефиниция (определение) абсолютного, то абсолютная идея в ее логическом бытии не заключает в себе ''всей'' истины, и не содержание логики, а содержание философии духа должно получить право называться всецело истиной. Последовательность системы, таким образом, неминуемо влекла к отрицанию притязаний логики, к признанию логической абсолютной идеи простым моментом действительности. Центр тяжести должен был быть перенесен на природу и дух. Но господство абстрактного еще не прекращалось от того, что центр тяжести из логических понятий был перенесен на понятия природы и духа. Если серьезно [# 16] отнестись к положению, что истина абстрактного заключается в конкретном, — положение, которое необходимо предполагалось диалектическим методом и которое вело к отрицанию притязаний логики, — то это уже само по себе было достаточным побуждением ставить истину бытия не в общем, не в понятии, а в бытии отдельном, в особях, а потому признать то понятие наиполнейшим выражением сущности вещей, которое указывает на эту определенность, индивидуальность сущего. Как скоро теперь критика признала идею бытием недостаточно конкретным для того, чтобы она могла быть действительной сущностью бытия, как скоро требовалось во имя последовательности системы, чтобы истина была перенесена на дальнейшие моменты идеи, как скоро, наконец, природа в смысле совокупности материальных чувственно-постигаемых вещей признана была за истинно сущее, то дух, вытекающий из природы, природу имевший своим предположением, должен был оказаться простым продуктом материи, процессом, которого истинною субстанцией была материя. Отсюда понятно, как гегелевская философия могла быть превращена Фейербахом в материалистическую систему и материализм признан им ее последовательным выводом»<ref>*М. Каринский*, Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.</ref>. По определению Энгельса и Ленина, гегелевская философия была материализмом, поставленным на голову<ref>См. Конспект «Науки логики» *В. И. Ленина*, «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.</ref>. В конспекте гегелевской «Науки логики» Ленин пишет: «Объективный (и еще более абсолютный) идеализм зигзагом (— кувырком) подошел ''вплотную'' к материализму, частью даже превратился в него». «Итог, резюме, последнее слово и суть логики есть диалектический метод. Это крайне замечательно. И еще одно: в этом ''самом идеалистическом'' произведении Гегеля ''всего меньше'' идеализма, ''всего больше'' материализма. “Противоречиво”, но факт».

Таким образом, у Фейербаха, как и у Гегеля, задача философии «есть познание того, ''что есть''. Так мыслить, так познавать вещи и существа, ''как они есть'', — это выс[# 17]ший закон, высшая задача философии»<ref>*Л. Фейербах*, Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.</ref>. Но то, что есть, понимается Фейербахом уже глубже, чем у Гегеля, — как, в основе своей, процесс вечно развивающейся материи. Однако и здесь познание носит все еще прежний, созерцательный характер. Целью Фейербаха не является, как у Гегеля, оправдать действительность. Он стремится понять ее и ''объяснить'' ее из движения материальной и светской (в отношении религии) основы. Это — необходимый шаг после Гегеля. Но Фейербах не рассматривает еще само познающее человечество как составную движущуюся и изменяющуюся часть этой действительности. Природа для него — отвлеченно противостоящая человеку природа, не объект его труда и промышленности; общество для него — не менее отвлеченный человеческий род, непонятый еще в его собственном изменении и развитии. Возвыситься над этой точкой зрения можно было, лишь разоблачив тайну буржуазного «гражданского общества» и открыв позади его действительное единство человечества в его трудовой практике. В силу этого и диалектический метод, показывающий законы ''изменения'' предмета, перехода его в нечто новое, а не только объяснения или сведения его к чему-либо более первичному, применялся, но не разрабатывался Фейербахом. Осознать вновь роль метода, но на службе уже не отвлеченным понятиям, а материальной действительности, было задачей третьего шага вперед в этом развитии. Этот шаг и сделал Маркс. Для нас важно здесь прежде всего воспроизвести смысл его тезисов о Фейербахе.

=== Ⅱ ===
«Старо-гегельянцы ''понимали'' все, если только это все можно было свести к какой-нибудь гегелевской логической категории. Младо-гегельянцы ''критиковали'' все, подсовывая повсюду религиозные представления или объявляя все теологическим. Младо-гегельянцы сходятся со старо-гегельянцами в вере в господство в существующем мире религии, понятий Всеобщего. Но только одни борются с этим господством как с [# 18] узурпацией, в то время как другие приветствуют его как законную вещь», — писали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.</ref>.

Фейербах сделал следующий шаг вперед, поставив своей задачей ''объяснить'' теологию из ее светской основы. Но самую светскую основу, человеческое общество, род, он понимал еще отвлеченно. Он не замечал того, что «окружающий его чувственный мир не есть вовсе какая-то непосредственная, от века данная, всегда самой себе равная вещь, а продукт промышленности и общественного состояния, продукт в том смысле, что он является в каждую историческую эпоху результатом деятельности целого ряда поколений, из которых каждое стоит на плечах предшествующего ему поколения, развивая промышленность и его способ сношений<ref>В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.</ref> и видоизменяя, в зависимости от изменившихся потребностей, его социальный строй»<ref>Там же, стр. 217.</ref>. Зародыши этой точки зрения были у Маркса уже в «Святом семействе», когда, стоя в основном всецело еще на точке зрения Фейербаха, он спрашивал: «Думает ли критическая критика, что она может пойти дальше первых начатков в познании исторической действительности, пока она исключает из исторического движения теоретическое и практическое воздействие человека на природу — естествознание и промышленность? Или она думает, что она действительно поняла какую-нибудь эпоху, не изучив, например, промышленность этой эпохи, непосредственный способ производства жизни?» Впрочем, можно сказать, что и в исходном пункте марксова точка зрения была выше фейербаховской и заключала в себе залог дальнейшего развития, поскольку он еще в письме к Руге от 18 марта 1843 г. писал, что с его точки зрения «афоризмы Фейербаха страдают в том отношении, что он слишком много напирает на природу и слишком мало на политику. Между тем, это — единственный союз, благодаря кото[# 19]рому теперешняя философия может стать идейной»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.</ref>. То, что было слабой стороной Фейербаха, было сильной стороной Маркса, и как раз это обусловило различие их судьбы. Фейербах был «Брукбергским отшельником», Маркс же был редактором «Рейнской газеты».

Итак, Фейербах исходил «из факта религиозного самоотчуждения, из удвоения мира в религиозный и светский». Его задача состояла в том, чтобы «свести религиозный мир к его светской основе» (4-й тезис Маркса о Фейербахе). Но на этом не могла закончиться ''ни теоретическая, ни практическая критика'' религии. Само объяснение не может быть закончено до тех пор, пока не показано, почему же эта светская основа отделяет от себя самой и водворяет как самостоятельное царство в облаках превратный религиозный мир. Объяснить это можно было только тогда, когда сама светская основа была понята не как нечто отвлеченное, равное самому себе, а как самоотчужденный и противоречивый ''продукт истории''. В таком случае и критика религии, противоречия в мыслях, может иметь успех лишь тогда, когда она сопровождается критикой политики, противоречия в действительности, в порождающей религию основе. Следовательно, например, после того как земная семья раскрыта, как тайна святого семейства, первая должна быть еще «теоретически и практически разрушена»<ref>Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.</ref>. Тем самым утверждается единство теории и практики, теория переходит в практику. Витающая вне практики теория объявляется непоследовательной и иллюзорной. Целью «Немецкой идеологии» было «вести ''философскую'' (курсив наш. — ''Н. К.'') борьбу с тенью действительности, которая так нравится мечтательному и сонливому немецкому народу, компрометировать и дискредитировать ее».

[# 20] «Один простак однажды вообразил себе, что люди тонут в воде только потому, что над ними властвует мысль о тяжести. Если бы они вышибли это представление из своей головы, объявив его суеверным, религиозным, то они избавились бы навсегда от риска потонуть. Всю жизнь свою боролся он против иллюзии тяжести, о вредных следствиях которой ему всякая статистика приносила все новые и многочисленные доказательства. Этот бравый человек являет собою тип нового немецкого революционного философа»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 211.</ref>. Спасти же людей от воды можно было лишь основанной на знании законов воды и тяжести промышленностью, практикой. Это было ''философской'' борьбой, так как было необходимым выводом из внутренней логики всего предшествующего ''философского'' развития (бывшего в свою очередь, конечно, производной классовой борьбы. Нас везде здесь интересует именно эта логика развития. Обусловленность ее социальными причинами должна составить предмет особой работы).

Но что должно было быть объектом этой практики? С одной стороны — природа, с другой — само человеческое общество; с одной стороны — «обработка людьми природы», с другой — «обработка людей людьми»<ref>«Архив», Ⅰ, стр. 224.</ref>. Это уже не отвлеченное единство теории и практики, которое было провозглашено еще Гегелем, а единство в практике преобразования материальной действительности, в «предметной деятельности» человека. Здесь должен доказать человек истину своего мышления, показать, что не в заоблачном мире отвлеченных понятий и религиозных представлений, как у Гегеля и гегельянцев, а в ''посюстороннем'' мире материальной действительности человеческое познание имеет силу над вещами, так как позволяет их преобразовать<ref>Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!</ref>. Таким образом, вот каков смысл знаменитого [# 21] одиннадцатого тезиса, что «философы лишь различным образом ''объясняли'' мир, но дело заключается в том, чтобы ''изменить'' его». Это была ''философская'' критика предшествующей философии, ее логическое завершение. Отныне всякая ''подлинная'' философия должна была слиться с практической революционной деятельностью. Что же было тем, что ''сохранялось'' в этом переходе к жизни от старой философии? Этим перешедшим в революционную практику наследником классической философии был ''метод''.

Только материализм (и до Маркса) в основном верно представлял себе картину мира, понимая его как бесконечный процесс вечно развивающейся природы, понимая человека как составную часть этого процесса. Но при этом — отношение к миру у этого материализма было чисто созерцательным. Действительность представлялась как противостоящий человечеству объект, а не как предмет его преобразующей деятельности, «не в форме практики, не субъективно», — одним словом, не как предмет исторически-преобразующей деятельности людей<ref>Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!</ref>.

Эту субъективную, действенную сторону развивал идеализм, и в этом его великая историческая заслуга. Но само действие им понималось отвлеченно. Это была отвлеченная деятельность в мире понятий — отвлеченного человеческого сознания. [# 22] Пока она оторвана от предметной деятельности, материальной практики, она не может иметь никакой цены. Сама по себе система понятий в идеализме была обречена на слом. ''Но метод ее развития, а именно в нем ведь была действенная сторона'', был жемчужиной идеализма и в ''преобразованном виде'' должен был стать неразрывной составной частью революционной практики.

Именно поэтому, чем более Маркс погружался в изучение конкретного материала, чем более посвящал он себя изучению революционной практики, — тем большее значение для него приобретал метод, и тем более насущным для него было развить материалистически понятую гегелевскую диалектику. Недаром в письме к Энгельсу от 14 января 1858 г. он пишет о том, что значительную службу ему в критике учения о прибыли оказало перелистывание «Логики» Гегеля. Он ставит своей задачей в соответствующее для такой работы время «сделать доступным общему человеческому рассудку то разумное в методе, что Гегель открыл и вместе с тем затемнил»<ref>Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.</ref>.

Наконец, в известном предисловии ко второму изданию «Капитала» он объявляет себя учеником Гегеля, вопреки немецким филистерам, третировавшим великого философа, как мертвую собаку. Он указывает там, что Гегель дал почти исчерпывающий анализ диалектических категорий, который, однако, у него прикрыт мистической оболочкой и должен быть поэтому поставлен с головы на ноги. Таким образом, начиная с освобождения от влияния Фейербаха, с того времени, как Маркс окончательно стал марксистом, — мысль о решающем значении метода одинаково проходит красной нитью через все его произведения. То же самое можно сказать, как мы увидим далее, и об Энгельсе. Какова же в этом случае роль философии, и что под ней понимают в зрелый период своего развития учителя диалектического материализма?

Как мы видели, метод у них приобретает все большее значение именно потому, что задачей философии признается переход от объяснения к изменению мира, от абстракции [# 23] к жизни, от отвлеченной теории к служению революционной практике. Теоретическая критика должна стать практической критикой, революционным преобразованием наличной действительности, порождающей превратный мир религии и метафизики. Критика религии таким образом есть «в зародыше критика той юдоли плача, ''священным ореолом который'' является религия». «Критика сорвала воображаемые цветы с цепей не затем, чтобы человек носил трезвые, безнадежные цепи, а затем, чтобы он сбросил цепи и срывал живые цветы. Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, ''критика религии — в критику права, критика теологии — в критику политики''»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.</ref>. Но, как мы уже видели ранее, критика может быть признана лишь тогда завершенной, когда приводит и к практическому преодолению той действительности, духовным ароматом которой является критикуемое. Немецкая философия подвергла критике современность, тем самым предвосхищая ее будущую историю в мышлении. «Мы — ''философские'' современники действительности, — писал Маркс все в том же “Введении к критике философии права Гегеля”, — не будучи ее ''историческими'' современниками. Немецкая философия — идеальное продолжение немецкой истории»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.</ref>. Существовавшая налицо немецкая современность отставала от тех «''действительных зародышей жизни''», которые были уже осознаны немецкой философией. Переводя это на более современный язык — немецкая полуфеодальная современность отставала от зародышей буржуазного «гражданского общества», уже развивавшегося в ней, уже осуществившегося во Франции и уже осознанного в философии. Поэтому нельзя было упразднить ''эту'' философию, не превратив ее в действительность, и нельзя было превратить эту философию в действительность, не упразднив ее. При всей своей критичности тогдашняя крайняя философия сама принадлежала современному ей миру и была не чем иным, как его мысленным завершением. Поэтому переход на высшую точку зрения должен был быть связан не только с отрицанием врагов философии, но и с отри[# 24]цанием ее самой как унаследованной от старого мира. Эта «философская критика философии» ставила таким образом вопрос о том, «не может ли Германия достигнуть практики а̀ la hauteur de principes, т. е. ''революции'', которая бы подняла ее не только до ''официального уровня'' передовых народов, но и на ''человеческую высоту'', которая будет ближайшим будущим этих народов»<ref>''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.</ref>?

Если «точка зрения старого материализма есть гражданское общество, точка зрения нового материализма есть человеческое общество или человечество» (10-й тезис о Фейербахе), Таким образом, между «практическим материалистом» и «коммунистом» ставится знак равенства<ref>«Архив», Ⅰ. стр. 217.</ref>. ''Последним словом этой критики философии оказывается коммунизм.'' Но для того чтобы «человеческое общество» стало действительностью, необходимо, чтобы в самой действительности были найдены силы, его реализующие. «Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.</ref>. Но «недостаточно, чтобы мысль стремилась к превращению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли»<ref>Там же, стр. 375.</ref>. Метод требовал, чтобы ''для отрицания'' существующей действительности ''в ней самой'' был найден, таким образом, такой класс, ''который сам по своему положению был бы всесторонним отрицанием существующего строя''. Таким классом был пролетариат, ибо «возвещая разложение прежнего миропорядка, пролетариат высказывает лишь тайну своего собственного бытия, ибо он — фактическое разложение этого миропорядка. Требуя ''отрицания частной собственности'', пролетариат лишь возводит в принцип общества то, что общество возвело в его принцип». «Он — пример класса, связанного радикальными цепями, класса гражданского общества, который не представляет собой никакого класса гражданского [# 25] общества; сословия, которое являет собой разложение всех сословий; сферы, которая имеет универсальный характер вследствие ее универсальных страданий и не притязает ''ни на какое особое право'', ибо над ней совершается не какая-нибудь особая ''несправедливость, а несправедливость вообще''; которая не может уже ссылаться на ''историческое'', а еще лишь на ''человеческое'' право; которая находится не в каком-нибудь одностороннем противоречии с результатами немецкого государственного строя, а во всестороннем противоречии с основами этого строя, наконец, сфера, которая не может себя эмансипировать, не эмансипировав себя от всех других сфер общества и вместе с тем все другие сферы общества; которая, одним словом, представляет ''полную потерю'' человека и, следовательно, может себя обрести лишь ''полным новым возрождением человека''»<ref>Там же, стр. 379–380.</ref>. Таков ''логический'' путь к «философскому коммунизму» Маркса и Энгельса. Дальнейшим шагом вперед должно было быть ''изучение конкретных условий этой эмансипации'', составившее дело жизни Маркса и Энгельса, научный коммунизм. Из вновь изданных Институтом Маркса и Энгельса материалов, собранных во Ⅱ томе «Собрания сочинений», мы знаем, что Энгельс шел тем же путем от философии Гегеля к коммунизму, причем последнего он достиг еще раньше Маркса. Он особо отмечает, что «коммунизм был столь ''необходимым'' последствием младо-гегельянской ''философии'' (последний курсив наш. — ''Н. К.''), что никакая оппозиция его не могла задушить»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Мы еще раз подчеркиваем, что имеем в виду всюду здесь только логическую цепь мыслей. В другой связи обязательно было бы показать, что она сама ''является производной от практических, политических и социальных проблем, встававших в это время перед Марксом и Энгельсом и толкавших их именно на этот путь'', заставлявших их мысль последовательно и до конца развивать свои теоретические воззрения. Нам важно сейчас [# 26] показать лишь, что Энгельс вправе был с гордостью писать еще в ноябре 1843 г. то, что он впоследствии повторил в «Л. Фейербахе»: «Наша партия должна доказать, что если не хотят, чтобы все философские изыскания немцев от Канта до Гегеля остались бесплодными или даже хуже, чем бесплодными, то их завершением может быть только коммунизм, что немцы должны либо отречься от своих великих философов, составлявших их национальную гордость, либо признать коммунизм»<ref>''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.</ref>. Как мы знаем, официальная Германия выбрала первое, всемирный же пролетариат оказался осуществителем второго. Коммунисты были и до Маркса. Современником цитированных строк был и мелкобуржуазный коммунизм Вейтлинга. То, что ставило на целую голову выше его «''философский''» коммунизм Маркса, было именно его происхождение, его ''метод'', приведший учителей марксизма к самому последовательно-революционному классу, к воплощенному отрицанию буржуазного общества, — к рабочему классу как борцу за ''социалистическую революцию''. Недаром ведь именно диалектический метод заслужил такую ненависть Э. Бернштейна<ref>И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.</ref>!

Подведем итоги. Таким образом, коммунизм был логическим завершением всего предшествующего философского развития Маркса и Энгельса; он и несущий его на своем знамени пролетариат были подлинными наследниками классической философии. Тем, что составляло движущую силу всего этого развития — от Гегеля к коммунизму Маркса и Энгельса, — был диалектический метод. Он ''сохранялся'' в этом развитии, все более и более усиливаясь в своем значении по пути к революционной практике. Все, что говорят Маркс и Энгельс в этой связи об упразднении и отрицании философии как таковой, касается философии как идеологии официальной современности, философии идеалистических систем, созерцательного материализма и ''отвлеченной'' критики существующего, не сходившей с его собственной почвы, одним словом, философии, не пришедшей к революционной практике, не ставшей коммуни[# 27]стической. Но какое изменение по самой своей форме претерпевает философия как таковая после того, как она подвергнута отрицанию во всех унаследованных ее формах, после того, как она перешла в революционную практику, в коммунизм<ref>Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).</ref>? Ответить на этот вопрос — значит разобрать взгляды Маркса и Энгельса на проблему философии ''в зрелом'' периоде их жизни. Перейдем к этой задаче.

=== Ⅲ ===
Итак, смысл всего изложенного движения философии в становлении марксизма заключается ''в переходе от идеалистической системы благодаря методу к революционной практике, к коммунизму''. Естественно, что в результате этого перехода должно было измениться не только конкретное содержание философии, но и самая ее форма. Нельзя вообще представлять себе философию как нечто совершенно неизменное не только по своему содержанию, но и по своей форме на протяжении 2 \frac{1}{2} -тысячелетней истории ее существования. Конечно, предмет ее оставался неизменным, поскольку вообще самый объект человеческого познания — окружающий его мир, бытие и мышление, — постоянно существует. Она всегда познавала «то, что есть». Но формы и задачи философии беспрерывно менялись. В попытках дать определение философии, годное на все времена, сказывается все тот же ''метафизический'' образ мышления. Поэтому же так бесплодны оказываются все попытки буржуазной философии подогнать под одну какую-нибудь формулу все многообразие исторически данных философских систем. Философия развивалась в неразрывной связи с наукой и — на первых порах — с религией, существенно изменяя на каждой новой ступени развития свое содержание и свои формы30.

[# 28] Золотое детство новейшей философии проходило под безоблачным небом Греции. Вначале это было ничем не омраченным господством наивно-материалистической точки зрения еще только едва-едва становившегося на ноги человеческого мышления, у которого только еще прорезывались зубы критики. Вместе с тем это было господство стихийно-диалектической точки зрения, воспринимавшей мир во всей его противоречивой непосредственности.

Такова была точка зрения Гераклита.

Первый серьезный удар этому мировоззрению был нанесен элеатами. Однако, как правильно указал на это А. М. Деборин, было бы совершенно неверно и их и всех следовавших за ними философов до Платона рассматривать как идеалистов. Если идеалисты из недостоверности знания, даваемого нашими ощущениями, выводили недоказуемость существования или непознаваемость материи, то Парменид, наоборот, из признания иллюзорности чувственного знания выводил его недостаточность и истинность чистого мышления о материальном мире. Лед наивной точки зрения был сломан, но система оставалась материалистической. Как раз у Парменида впервые материя осознается не в том или ином ее отдельном, конкретном образе (воды, воздуха, огня и т. д.), а как материя в современном смысле слова, как вне нас находящаяся ''единая'' реальность. В противовес аристократической философии Гераклита, возводившей войну в высший принцип всего существующего, демократическая философия элеатов утверждала ''единство целого'' и диалектически его доказывала. Недостаточность этой диалектики у Парменида и Зенона заключалась в том, что они не умели перейти от целого к части, от единого ко многому, от субстанции к ее отдельному проявлению; Отсюда с необходимостью вытекал следующий шаг вперед у Демокрита, оделившего парменидовским бытием не макрокосм, весь мир материи, а микрокосм, атом. Этот переход в значительной степени аналогичен переходу от Спинозы [# 29] к Лейбницу и к французскому материализму в новой философии.

На всем протяжении этого развития ''философия тождественна научному знанию. Различие'' между, философией и наукой впервые возникает вместе с появлением идеализма. Идеализм представляет собой в истории человеческой мысли сравнительно очень поздний продукт высоко-дифференцированного классового общества и классовой борьбы. Он представляет собой тень заката греческого общества. Впервые зародыши идеализма появляются в аристократических сектах пифагорейцев. Любопытно, что появление его связано с развитием математической точки зрения. Недаром порога школы Платона не должен был переступать никто, не знающий математики. В отвлеченных от всего качественного и конкретного математических понятиях мысль тренировалась к восприятию абстрактной идеалистической философии. Платон — автор реакционной аристократической утопии — был ее основоположником.

У него впервые собственно философия — диалектика — отделяется от физики и этики31. Как известно, платоновская физика не стояла на уровне современности и сводилась скорее всего к мифологии. Выделение диалектики как особой науки определялось тем, что в ее задачи входило преодоление чувственного мира и обоснование высшего мира идей. В этом заключалась и ''положительная'' сторона, поскольку тем самым мысль сосредоточивалась на умении ''оперировать понятиями'' и изучала формы диалектического мышления. Именно это, как известно, и составило наследство идеализма, в то время как развитие ''конкретного, эмпирического знания'' шло все время ''помимо его и вопреки ему''.

Таким образом, уже у Платона задача философии ограничивалась, возвышаясь над конкретными знаниями о материальном мире в особую науку о принципах сущего. Само сущее при этом понималось идеалистически. Однако, поскольку идеализм здесь — ''объективный'' идеализм, диалектика имеет и методологическое значение в познании действительности, хотя бы и поста[# 30]вленной на голову. Еще у Аристотеля логика носит не формальный характер, а является наукой о действительных формах и отношениях мира.

Если ранняя материалистическая философия греков развивалась все время по линии освобождения от религиозных представлений и предрассудков, достигнув в Демокрите высшего пункта своего развития, то и в пифагорейских сектах, и в школе Платона, у самых своих истоков, идеализм был неразрывно связан с религией. Средневековье продолжало ту же линию развития, доведя ее до логического конца, наделив истинным бытием только бога, а философию превратив в вассала теологии.

Философия нового класса — буржуазии, — выдвинутого ростом промышленности и торговли, естественно, должна была стать отрицанием феодальной идеологии. И чем более самостоятельной становилась буржуазия по отношению к феодализму и абсолютизму, — тем решительнее был разрыв между философией и религией. По своим задачам философия в этот период как бы возвращается к исходному пункту своего развития. Недаром в Англии еще в новое время естествознание причислялось к философии, и Ньютон писал «Математические принципы естественной философии». И у Декарта, и у Лейбница, и у Гоббса философская система включала в себя то, что ныне называется теоретическим естествознанием32. Философия была призвана дать, с одной стороны, рациональное обоснование изучению материи, защитить ее права против теологии, с другой — дать «ясный и отчетливый» метод познания не только в своей области, но и во всей сфере научного знания. Наконец, опираясь на все это, она должна была дать ''картину мира'', «систему природы». Весь этот период философия и наука находились в неразрывной связи, взаимно оплодотворяя друг друга. Философия Декарта неразрывно связана с вихревой теорией материи, а лейбницевская монадология с дифференциальным исчислением. Однако сама задача находилась в противо[# 31]речии с теми средствами, какие были налицо для ее решения. Научное познание природы только делало еще первые свои шаги. После тех начатков естествознания, которые были у Аристотеля, греков александрийской эпохи и арабов, настоящее естествознание возникает только со второй половины ⅩⅤ в. Основным условием его дальнейшего прогресса, как отмечает Энгельс, было «разложение природы на ее составные части, выделение различных естественных процессов и предметов в определенные классы, внутреннее исследование органических тел в их разнообразных анатомических формах». Без этого исследования было невозможно никакое дальнейшее движение вперед, но оно же оставляло и наследство «привычку рассматривать вещи и процессы природы обособленно, вне их великой общей связи — не в их движении, а в покое, не как по существу изменчивые, а как постоянные, не в процессе их жизни, а в состоянии их смерти».

«Перенесенное затем Бэконом и Локком из области естествознания в философию, это воззрение на вещи привело к специфической ограниченности, к метафизическому методу мышления последних столетий»33.

Погруженное в изучение бесконечного многообразия отдельных форм и явлений природы, естествознание не могло прийти к единой точке зрения на мир. Вместе с тем неумение рассматривать вещи и процессы в их переходе из одного в другое, в их изменении и развитии, вело к тому, что у Локка, а затем отчасти и у некоторых французских материалистов, субстанция отрывалась от своих качеств, «сущность» материи переносилась куда-то по ту сторону явлений и тем самым становилась непознаваемой. Химия, биология и общественные науки находились еще в зародышевом состоянии, и естественно, что точка зрения наиболее разработанной в силу потребностей технического прогресса на его первых ступенях, и наиболее простой науки — механики — казалась универсальной и всеобъемлющей. Но механика знает движение, не зная развития, и поэтому всем представителям философии этой эпохи, если не считать отдельных гениальных догадок, ''не хватало исторической'' [# 32] ''точки зрения'' на мир. Единство картины мира достигалось либо отвлеченной философской спекуляцией, либо утверждением его как неотъемлемого свойства нашего субъекта. Эта последняя точка зрения была «критическим» завоеванием Канта, но как раз она представляла собой самое слабое место в системе гениального мыслителя, обусловленное, однако, незрелостью и современных ему общественных отношений и современной ему науки34. Понятно, что именно слабую сторону Канта подняла на щит современная буржуазная философия.

«Критицизм» означал осознание принципиально иной точки зрения на задачи философии, чем у предшествовавших ему философов. Очень точно характеризует ее А. Риль, когда пишет, что, с точки зрения Канта и его последователей (он сам принадлежит к ним), отныне — «философия в своем новом критическом значении есть наука о науке, о самом познании»35. Это — ''типическая'' точка зрения — в том или ином виде — и для всей современной нам буржуазной философии. Недостаточность и ошибочность этой точки зрения будет показана в дальнейшем, в связи с проблемой роли и места гносеологии (теория познания) в философии марксизма. Нам сейчас важно отметить, что на ряду с этой точкой зрения у Канта были зародыши и более высокой. С одной стороны, своей «Всеобщей теорией и историей неба» Кант пробил брешь в метафизическом воззрении на природу как на нечто неизменное, не создающее «ничего нового под луной», воззрении, доживавшем свой век даже у Гегеля. С другой стороны, докантовский идеализм Беркли и Юма рассматривал разум как нечто пассивно воспринимающее данные чувств, — у Канта же человеческая познавательная способность приобретает действенное, хотя и ''отвлеченно''-действенное, значение. Она активно перерабатывает чувственный материал. У Фихте эта точка зрения развивается еще дальше, и разум творит сам из себя действительность. Естественно, что при этом огромнейшее значение приобретает процесс выведения действительности, [# 33] его метод. Действительность понимается здесь уже как нечто исторически развивающееся, ''закономерно'' развивающееся, хотя сама эта закономерность еще рассматривается как творчество субъекта, а не как объективный закон. Тем самым подготовлялась почва для высшей точки зрения, когда разрозненное специализацией научное знание сможет снова стать предметом синтеза, единой точки зрения на мир, рассматривающей его как процесс закономерного развития. Но самый синтез этот стал возможен лишь постольку, поскольку, с одной стороны, накопился достаточный естественно-научный и исторический материал, с другой — поскольку разрозненные, изолированные явления познавались именно в их переходе друг в друга, в их движения, развитии, диалектике36. Синтез стал возможен лишь благодаря диалектическому методу, синтезирующим был именно метод. Однако мы видели, что гегелевский синтез был по указанным ранее причинам идеалистическим. Это приводило к тому, что система давила метод, уродовала результат, искажала конкретное в угоду идеалистической схеме. Единство закономерности в природе, истории и мышлении было открыто. Открытие этого единства и установление его наиболее общих форм было подлинной заслугой гегелевской философии. Но метод требовал возмущения против идеалистической отвлеченной системы, и Маркс в своем индивидуальном развитии, как мы видели на примере отношения к человеку, иллюстрировал этот переход от абстрактного гегелевского самосознания к конкретно-абстрактному человеку Фейербаха и от последнего к «реальному человеку, живущему в реальном классовом об[# 34]ществе в определенной общественной и экономической обстановке» (Плеханов).

Подведем же итоги нашему беглому обзору судеб философии в разные эпохи. Она представляет собой как бы три круга.

/1. От греческой доплатоновской материалистической философии-науки через платоновскую идеалистическую диалектику к научной логике Аристотеля, впервые серьезно поставившего проблему метода. Конкретное научное знание и философия едины.

/2. От неразрывно связанных с новой наукой универсальных философских систем ⅩⅦ и XⅧ вв. через критицизм Канта к идеалистическому синтезу посредством диалектического метода у Гегеля. ''Эмпирическая'' наука и идеалистическая философия оторваны друг от друга (несмотря на то, что и Кант и Гегель были энциклопедически образованными людьми своего времени).

/3. От универсальной ''идеалистической'' системы Гегеля через фейербаховский материализм к диалектическому материализму Маркса — диалектико-материалистическому синтезу науки на почве самой науки.

Возможность такого синтеза определяется потребностями самой науки, переросшей свой ограниченный, метафизический, изолирующий предметы и процессы метод исследования.

Таким образом, установка метода в центре внимания философии есть результат всего 2\frac{1}{2}-тысячелетнего философского развития.

Сам метод — не побочный сын философии, случайно с ней связанный, не результат догадки гениального мыслителя, а продукт длительной работы и тренировки человеческого мышления в умении оперировать понятиями и постигать основные формы существования и развития вещей и процессов в природе и обществе.

Что же сказать после этого о людях, объявляющих связь Маркса с Гегелем случайным грехом его юности, а связь марксизма с философией — незаконной связью? Сторонники этой точки зрения очевидно полагают, что за обедом стерляди прыгают прямо из воды в тарелку, а все прошлое развитие человечества представляет не трудный подъем на крутую гору, а достойный сожаления танец ошибок в трех соснах. Зато для [# 35] них самих тремя соснами, в которых они и поднесь блуждают, оказываются религия, наука и философия.

=== Ⅳ ===
Таким образом, мы пришли к заключению, что результатом и философского развития Маркса и Энгельса, и всего предшествовавшего философского развития человечества вообще был метод, метод диалектического материализма. Он — философия нашей эпохи, философия марксизма.

Теперь нашей задачей будет разобрать относящиеся сюда замечания основоположников марксизма, иные точки зрения на задачи философии и развить достигнутую точку зрения в применении к отдельным частным проблемам.

Уже в той же самой «Немецкой философии», в которой была окончательно превзойдена точка зрения Фейербаха, разобранная нами выше, Маркс и Энгельс устанавливают ''новую точку зрения на философию''.

Как только доказано, что «не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание», как только выявлен «действительный процесс жизни» — «история перестает быть коллекцией мертвых фактов, как мы это видим даже у все же еще абстрактных (ограниченных) эмпириков, или же воображаемой деятельностью воображаемых субъектов, как у идеалистов».

«Таким образом, там, где прекращается спекуляция, т. е. у порога реальной жизни, начинается реальная положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей. Исчезают фразы о сознании, их место должно занять реальное знание. Когда начинают изображать действительность, теряет raison d’être самостоятельная философия. На ее место может, в лучшем случае, стать суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей. Но абстракции эти сами по себе, обособленные от реальной истории, не имеют никакой ценности. Они могут служить лишь для того, чтобы облегчить упорядочение исторического материала и наметить последовательность отдельных слоев его. Но, в отличие от философии, они отнюдь не дают какого-нибудь рецепта или [# 36] схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи. Трудность, наоборот, начинается лишь там, где принимаются за рассмотрение и упорядочение материала, безразлично, какой-нибудь прошедшей эпохи или настоящего времени, когда принимаются за изображение действительности. Устранение этих трудностей обусловлено предпосылками, которые ни в коем случае не могут быть указаны здесь, а вытекают только из изучения реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи»37.

Из этого замечательного по своей глубине места вытекают, по крайней мере, четыре вывода:

/1. Там, где начинается реальная положительная наука, ''практическая деятельность'', там место фраз о сознании заменяет реальное знание. Идеалистическая точка зрения, переносящая центр тяжести как раз на сознание, отбрасывается раз и навсегда. Особенность практической деятельности и заключается в том, что человек в ней не может ограничить себя рамками своего сознания, а должен выходить за его границы.

/2. Тем самым теряет основание для своего существования ''самостоятельная'' философия (о ней речь!), т. е. такая, которая хочет постичь что-либо из анализа сознания как такового, с его отвлеченными понятиями и представлениями, Такая, которая не опирается на ''реальные'' знания, на изучение самой действительности.

/3. Еще точнее, отпадают тем самым и метафизика ограниченных эмпириков, не видящих живой, действенной, т. е. диалектической, связи в океане фактов, и фантастика идеалистов, подменяющих абстрактными идеями конкретную историческую деятельность человеческого общества. ''И те, и другие'' (к сведению наших горе-эмпириков!) не способны дать действительное, положительное знание о мире. Одинаково нельзя устранить трудности исследования и, наворотив кучу абстракций, не имеющих никакой ценности в обособлении, от ''реальной'' истории, и ''не имея никаких предпосылок'' для рассмотрения и упорядочения исторического материала. Но сами [# 37] эти предпосылки должны быть не «нормами» «критически-мыслящей личности», не вечными идеями и не пустыми схемами, а результатом изучения «реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи», т. е. того, понятие чего Ленин впоследствии считал величайшим открытием марксизма — каждой «общественно-экономической формации»38.

/4. Таким образом, эти «предпосылки» есть не что иное, как ''объективный метод''. Место «самостоятельной философии» занимает научный, материалистический метод. Не ползучий эмпиризм и не абстрактный идеализм, — а диалектически-материалистический метод. В применении к истории исторический материализм есть тогда тоже прежде всего метод. Это совершенно ясно из всей цитаты. Именно отличие диалектического материализма от всякой философии истории в том, что он не дает «какого-либо рецепта или схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи», отвергает даже «суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей», как бесплодных вне реальной смены различных общественно-экономических формаций; одним словом, верный диалектике, он требует всегда конкретного анализа, на службе которому должны находиться все абстракции и предпосылки. Только в этом анализе они живы. Он — ''объективная методология''. Мы подчеркиваем слово объективная, точнее, ''материалистическая''39, поскольку эта методология не просто «''наш подход''», не пустая схема, а результат изучения реальной истории, ''отражение ее закономерности''.

Что в этом отношении взгляды Маркса оставались неизменными до конца его жизни, показывает следующее место из письма его в редакцию журнала «Отечественные записки» в конце 1877 г.: «События, поразительно аналогичные между собой, но происходившие в исторически различной среде, приводят к совершенно различным результатам. Изучая каждую из этих эволюций в отдельности и затем сравнивая их между собой, легко найти ключ к уразумению этих явлений, но никогда нельзя прийти к их пониманию, пуская в ход повсюду и всегда [# 38] одну и ту же отмычку какой-либо философско-исторической теории, самое высшее достоинство которой заключается в ее надисторичности. Это та же конкретно-историческая точка зрения, которая отвергает всякий схематизм. Но совершенно неверно было бы отсюда делать вывод, что вообще всякие абстракции и абстрактные законы, предпосылки, не имеют никакого значения для исследования. Наоборот, без них невозможны упорядочение конкретного исторического материала, наметка последовательности отдельных слоев его, само исследование. Одним словом, материал без метода — слеп, метод без материала — пуст»40.

Можно сказать, что эта точка зрения на отношение философии, методологии и положительной науки оставалась неизменной у Маркса и Энгельса на протяжении всего зрелого периода их жизни и деятельности. Больше чем через 30 лет после «Немецкой идеологии», в «Анти-Дюринге», говоря о диалектическом понимании природы в современном естествознании, Энгельс писал: «Современный материализм по существу диалектичен и не нуждается больше ни в какой стоящей над прочими науками философии. Раз каждой отдельной науке предъявляется требование выяснить свое положение в общей связи вещей и в познании этих вещей, то всякая особая наука об этой общей связи становится излишней. От прежней философии остается тогда ''в качестве самостоятельной науки'' (курсив наш. — ''Н. К.'') только учение о мышлении и его законах — формальная логика и диалектика. Все прочее входит в состав положительной науки о природе и истории»41. Таким образом, как стоящая ''над'' прочими науками наука — философия упраздняется. Это — ''не итог'' отдельных наук, не механический синтез их, не «наука наук». Особая наука об общей связи вещей и их познания становится излишней. Но вместе с тем — это ''сохраняющаяся самостоятельная наука'' — учение о мышлении — формальная логика и диалектика.

Конечно же, здесь учение о мышлении упоминается не в ка[# 39]честве учения о его границах, на кантианский лад, не в смысле психологии, а именно как формальная логика и диалектика, методология.

Античная философия была первоначально естественно сложившимся материализмом. Идеализм был его отрицанием. Но при дальнейшем развитии он сам оказался несостоятельным и в свою очередь отрицается современным материализмом. Этот «последний — отрицание отрицания — представляет собой не простое воскрешение старого материализма, а к прочным основам последнего присоединяет еще все идейное содержание двухтысячелетнего развития философии и естествознания, как и самой этой двухтысячелетней истории. Это вообще уже не ''философия больше, а просто мировоззрение'' (курсив всюду наш. — ''Н. К.''), которое должно найти себе подтверждение и ''проявить свою деятельность не в какой-либо особой науке наук'', а в реальных науках. Философия, таким образом, “снята”, т. е. “одновременно преодолена и сохранена”, ''преодолена по форме'', сохранена по своему действительному содержанию»42.

Таким образом в современном материализме философия изменяет свою ''форму''. Ее «действительное содержание» есть то, что должно проявить свою ''деятельность'' в реальных науках. Это — метод, наследник двухтысячелетней истории философии и человеческой истории вообще. Вместе с тем это — ''не философия'' уже в смысле ''законченной'' системы, ''а просто мировоззрение, подтверждаемое'' реальными науками ''и проявляющее'' себя в них. Таким образом метод и мировоззрение тождественны43 и не представляют собой нечто пассивное, ''простой результат'' «современной науки», а то, что ''сохраняет себя'', подтверждаясь ею и проявляя себя в ней. Это происходит именно потому, что философия — ''не просто наука наук'', суммирующая их частные и временные успехи, отдельные выводы и точки зрения, ''а результат двухтысячелетней истории'' филосо[# 40]фии и человечества вообще. Поэтому ее не могут поколебать ''отдельные'' выводы ''отдельной'' науки. Те, кто кидаются всегда за самым последним словом, очень часто оказываются в тисках самых старых заблуждений. Но метод и ''не живет вне'' этих выводов, он проявляет себя в них, подтверждаясь ими, т. е. ''он действенно'' к ним относится. Они сами без него — беспомощный, изолированный, мертвый факт или случайная гипотеза, не составляющая еще подлинного знания.

В 1878 г., в старом предисловии к «Анти-Дюрингу», Энгельс писал: «Эмпирическое естествознание накопило такую необъятную массу положительного материала, что необходимость систематизировать его в каждой отдельной области исследования и расположить с точки зрения внутренней связи стала неустранимой. Точно так же стало неизбежным привести между собой в правильную связь отдельные области познания. Но, занявшись этим, естествознание попадает в теоретическую область, а здесь методы эмпиризма оказываются бессильными, здесь может оказать помощь только теоретическое мышление. Но теоретическое мышление является прирожденным свойством только в виде способности. Она должна быть развита, усовершенствована, а для подобной разработки не существует до сих пор никакого иного средства, кроме изучения истории философии. Теоретическое мышление каждой эпохи, а значит, и нашей эпохи, это — исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и получающий поэтому очень различное содержание. Следовательно, наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления»44.

В 1885 г., через 7 лет после этого, в предисловии ко второму изданию «Анти-Дюринга» Энгельс повторил то же самое. Естествознание не может уже ускользнуть от диалектического обобщения. «Но оно облегчит себе этот процесс, если не будет забывать, что результаты, в которых суммируются данные его опыта, суть понятия, и что искусство оперировать понятиями не есть что-либо врожденное человеку и не дается обыденным повседневным сознанием, а требует действительной работы [# 41] мысли, которая тоже имеет за собой долгую эмпирическую историю, в такой же мере, как эмпирическое естествознание. Усвоивши себе результаты 2\frac{1}{2}-тысячелетнего развития философии, оно избавится, с одной стороны, от всякой особой, вне его и над ним стоящей философии, с другой — от своего собственного, заимствованного от английских эмпириков, ограниченного метода мышления»45.

В добавление к этому в «Л. Фейербахе», еще более позднем произведении, мы читаем: «Исторические взгляды Маркса наносят философии смертельный удар в области истории, точно так же, как диалектический взгляд на природу делает ненужной и невозможной всякую философию природы. Теперь задача заключается не в том, чтобы ''придумывать'' связь, существующую между явлениями, а в том, чтобы ''открывать ее в самом явлении'' (оба курсива Энгельса. — ''Н. К.''). За философией, изгнанной из природы и из истории, остается, поскольку остается, лишь область чистой мысли: учения о законах процесса мышления, логика и диалектика»46. «Поскольку остается» — потому что сама диалектическая логика, методология, оставшаяся за философией, проявляется в реальных науках, подтверждаясь ими и разрабатываясь на их основе.

Итак, к чему же мы пришли?

К отрицанию философии истории и философии природы, натурфилософии, ''поскольку само естествознание заменяет ее и усваивает диалектический способ мышления''; к признанию за философией области логики и диалектики, учения о законах мышления. Это — самостоятельная наука, которая, однако, должна действенно проявлять себя в остальных науках, подтверждаясь ими и развиваясь на их основе. Эта наука — плод 2\frac{1}{2}-тысячелетней работы мышления — не есть просто обобщение «здравого смысла», нечто врожденное обыденному повседневному сознанию. Задача ее — научить так оперировать понятиями, чтобы эти понятия отражали действительную диалектику вещей и процессов в природе и [# 42] истории. Она формулирует наше мировоззрение, активно проявляющееся в науке и подтверждаемое ею.

Таковы итоги. Как мы видим, они вполне совпадают с результатом, полученным нами из рассмотрения эволюции философии вообще и эволюции ее от Гегеля к Марксу, в Марксе — от гегельянца к марксисту, в частности.

Постараемся теперь дальше развить эту точку зрения в сопоставлении с иными точками зрения на задачи философии и в отношении к отдельным ее проблемам.

=== Ⅴ ===
Прежде всего нам придется остановиться на тех, кто вовсе отрицает значение философии в марксизме. Критика при этом развивается в трех направлениях:

/1. Философия — произведение буржуазии, не могущей ни целиком отвергнуть религию, ни целиком признать науку, — смесь науки и веры, знания и религии. Марксизм — это наука, и отсюда: «Долой грязное белье философии!» (С. Минин).

/2. Философия — один из видов идеологии, а всякая «идеология» дает извращенное знание о мире (более солидное, на первый взгляд, издание того же самого).

/3. То, что выступает как марксистская философия — схоластика, ничего не дающая для научного знания. Наука, естествознание — сами себе философия.

Наиболее общий ответ всем этим противникам философии был дан, в сущности говоря, еще Гегелем. В том же предисловии к «Философии права», которое мы уже раз цитировали, он писал: «Распространенные в наше время декламации и притязания против философии представляют странное зрелище, так как, с одной стороны, они имеют основание в той поверхностности, до какой деградировала эта наука, а с другой — сами коренятся в том же элементе, против которого столь неблагодарно они выступают»47.

Все возражения наиболее решительных, казалось бы, врагов философии целиком основаны на том представлении о фило[# 43]софии, которое ими усвоено у буржуазных теоретиков или у псевдомарксистских богостроителей. Они исходят из рассмотрения либо домарксовской философии, почти у всех своих представителей не вышедшей еще окончательно из пеленок религии (хотя достаточно вспомнить французский материализм XⅧ в., чтобы заметить, что и это не совсем верно), либо из современной буржуазной или около-марксистской философии, витающей в мире бесплодных абстракций, «мирочувствований» и т. д.

Выступая вполне основательно против этой философии, они сами стоят всецело на ее почве. Только к тому, к чему ''эта'' философия относится положительно, они относятся отрицательно. Они проходят мимо ''философского'' диалектического метода Маркса, обусловившего все строение «Капитала», для них не существует связи между философией и коммунизмом, между философией и революционной практикой, которую очень глубоко формулировал Ленин, когда писал, что «только философский материализм Маркса указал пролетариату выход из духовного рабства, в котором прозябали доныне все угнетенные классы»48. Им не остается поэтому ничего лучшего, как выдать себе свидетельство о бедности, объявив все замечания Плеханова и Ленина о философии — «описками»! Описками, которые систематически продолжались 30 лет!49.

И естественно, что самое разрешение проблемы философии у ее противников, лозунг замены философии «наукой, одной наукой и только наукой», также поэтому не представляет собой ничего нового. ''Точка зрения на философию, как на идеологию буржуазии, сменяемую наукой, есть смесь Сен-Симона и О. Конта с Богдановым'', позитивизма ⅩⅨ в. со стыдливым марксистскообразным идеализмом ⅩⅩ в. То, что философия — идеология буржуазии опровергается самыми общеизвестными историческими фактами, хотя бы тем, что она в одинаковой степени существовала и в рабовладельческом и в феодальном обществе. Общеизвестно также, что религия, философия и наука представляют собою [# 44] ''сменяющие'' друг друга этапы в истории человеческой мысли только в воображении позитивистов50. На самом деле они перемежаются и сочетаются друг с другом, причем новое время постепенно избавляется, но далеко еще не избавилось от поповщины.

Лозунг же «наука и только наука» представляет собой не что иное, как очень вредную ''фетишизацию современной науки''. Провозглашая философию буржуазной, он явно затушевывает буржуазный характер науки наших дней в ее ''теоретических построениях''. Ведь недаром же оппортунист и махист Отто Бауэр провозгласил материализм мировоззрением либеральной буржуазии, кончающимся с эпохой свободной конкуренции51. Это прямое повторение А. Богданова, у которого, в свою очередь заимствуют всю свою премудрость наши гонители философии. Эмпирическая наука вовсе не есть нечто однородное во всех своих частях. Наука — это борьба науки с не-наукой в ее собственной сфере. «Современная наука» в этом смысле, как легко видеть хотя бы из Ⅴ главы ленинского «Материализма и эмпириокритицизма», представляет собой пеструю смесь знания и веры, практических достижений, в покорении природы и теоретического служения господствующим классам. Сама наука становится научной лишь поскольку она проникается диалектическим материализмом, т. е. марксистской философией. Затуманивать это — значит служить реакционным течениям и теориям в современной науке.

Фокус с понятием «идеологии» заслуживает не меньшего осуждения, ибо и он затуманивает, поистине «идеологизирует» действительные отношения. Если под идеологией условиться понимать только превратные представления людей, то куда-то надо отнести такие формы общественного сознания, как подлинные научные знания о материальном мире, философию ''диа[# 45]лектического материализма'', социалистическое искусство и литературу, марксистскую теорию права и т. д. Если выделять их в нечто совершенно обособленное, то затушевывается то обстоятельство, что социалистическая культура не есть нечто отгороженное непроходимым рвом от буржуазной, что она вырастает из нее. В конце концов дело в словах, если за ними не скрывается отрицание самой возможности марксистской философии, социалистического искусства и т. д. Что это так, следует и из следующего замечания Маркса в «Немецкой идеологии»: «Мы должны здесь заняться историей людей, так как ''почти'' (курсив наш. — Н. К.) вся идеология сводится или к извращенному пониманию этой истории, или к полному абстрагированию от нее. Сама идеология есть лишь одна из сторон этой истории»52. Это «почти» решает дело, так как означает, что там, где Маркс говорит о неправильных идеологических представлениях, речь идет не об идеологии вообще, не об идеологии как таковой, — а об огромном большинстве домарксовских идеалистических представлений о ходе исторического процесса.

=== Ⅵ ===
Однако не является ли все же философия схоластикой, поскольку она оперирует якобы чисто отвлеченными, далекими от эмпирической науки, понятиями и схемами и якобы ничего не дает для прогресса положительного знания? Для ответа на этот вопрос надо разобрать те точки зрения на философию, при которых она действительно превращается в схоластику.

Прежде всего это та широко распространенная среди буржуазных мыслителей точка зрения, согласно которой философия оперирует каким-то своим особым от остальных наук видом познания. Пристегивать эту точку зрения марксистской философии по меньшей мере нет никаких оснований. Из буржуазных философов она наиболее ярко выражена у Бергсона. Для него основным способом философского познания является интуиция. «Чем глубже мы проникаем до первичной интуиции [# 46] (философа), тем более мы убеждаемся, что если бы Спиноза жил до Декарта, то он, несомненно, написал бы нечто иное, чем то, что он написал, но все-таки — живи Спиноза и пиши он — мы наверное имели бы спинозизм»53. Это — ''неисторическая'' точка зрения. Для марксиста же «философствование» есть такое же оперирование заимствованными из опыта понятиями, определенное соответствующей исторической обстановкой, как и во всякой другой науке.

Как мы видели уже ранее, философия — ''особая наука в ином смысле слова — как обнимающая и проникающая другие науки''. Значение философских понятий не в том, что они представляют собой какой-то особый мир, а в том, что они представляют результат длительного развития мысли ''и поэтому оказываются опирающимися на куда более значительный опыт, нежели ограниченный опыт отдельной науки или тем паче, опыт отдельной ее области, либо какой-либо изолированный факт''. Поэтому — и только поэтому, — говоря словами Энгельса, «философы управляют естествоиспытателями». Но чего же стоят тогда те, кто вопиет, как против схоластики, против того, что представляет собой концентрированный опыт исторического развития всего современного научного знания! Неверно, что можно сделать хоть шаг вперед в философии, не опираясь на конкретные данные эмпирических наук. Но не менее верно, что нельзя и шага сделать в эмпирической науке, хотя бы стихийно не руководясь определенными философскими предпосылками. Задача в том, чтобы эту стихию пропитать сознанием.

Итак, если философия — не особая наука по своему способу познания, а особая наука по своей задаче, ''то не является ли она наукой наук, итогом, синтезом данных всех остальных наук''? Разберем и эту точку зрения.

И она оказывается недостаточной, несмотря на заключающуюся в ней долю истины. Верно, что философский метод проверяется не какой-нибудь отдельной наукой, а всей совокупностью научного знания. Он призван указать универсальные [# 47] формы движения материи, — природы, истории и мышления. Но он не сводится к готовым результатам, итогам, выводам остальных наук. Это — ''механистическая и созерцательная'' точка зрения на философию. Философия не просто регистрирует результаты научного исследования, она активно живет в нем, руководит им, сама, в свою очередь оплодотворяясь его выводами. Она не механически синтезирует эти выводы, а перерабатывает и истолковывает их с точки зрения определенного мировоззрения, посредством определенного метода. Она — не просто сводка завоеваний науки, а ее ''методологический синтез''. Буржуазная философия, идущая по пути науки наук54, потому так бесплодна, что она конструирует синтез итогов науки ''извне'', не понимая внутренней диалектики развития самой науки, в выводах которой смешиваются знание с заблуждением, и в развитии которой отдельные науки не навеки пребывают изолированными друг от друга, ''а сами'' переходят одна в другую. Наука сама постепенно синтезирует свои, доселе изолированные, отдельные области; это делает ненужным внешний синтез ее результатов; но само это синтезирование становится возможным лишь на основе метода единой диалектической точки зрения во всех областях знания. Итак, марксистская философия — ''не наука наук'', а скорее ''наука в науках''.

Плехановское определение философии как «синтеза познанного бытия данной эпохи»55 только по видимости напоминает точку зрения науки наук. В рассмотрении отношения Плеханова к проблеме философии надо исходить, конечно, прежде всего из его рукописи о «философской эволюции Маркса», а не из того места в предисловии Плеханова к книге Л. Деборина, где взято, как правильное, определение Целлера56. Хотя это [# 48] предисловие написано и позже рукописи, но и к моменту ее написания философские воззрения Плеханова были вполне сложившимися; он находился тогда как раз в расцвете своей полемики с философскими ревизионистами, и, кроме того, ссылка на Целлера в предисловии явно носит характер ссылки, взятой к случаю для развития ряда мыслей иного порядка. В рукописи же дается ''специальная'' трактовка проблемы, которая, будучи более точной, включает в себя и определение Целлера.

Итак, что значит у Плеханова, что философия есть «синтез познанного бытия данной эпохи»?

Плеханов приводит четыре положения в «защиту» философии (пятое носит исключительно отрицательный характер и направлено против метафизики): 1) Маркс и Энгельс не всегда так плохо думали о философии, как в последний период своей деятельности, указывали в своих ранних работах на то, что пролетариат в философии обретает свое идейное оружие; 2) существует целая литература, посвященная философии марксизма; 3) Энгельс отводил философии достаточно широкую область мышления и его законов; 4) теория мышления и его законов предполагает общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Такой синтез и был дан Марксом и Энгельсом. Важнейшие положения 3 и 4, так как в приводимой Плехановым цитате из Энгельса с отрицанием ''самостоятельной'' философии ничего плохого для философии нет, ибо за ней утверждается область теории мышления, логики и диалектики, существование же соответствующей литературы может служить, конечно, лишь косвенным доказательством значимости предмета. Надо при всем этом, естественно, иметь в виду, что рукопись самим Плехановым напечатана не была, и формулировки ее в печати были бы, вероятно, значительно уточнены.

Итак — настоящее основание для определения Плеханова то, что за философией остается область мышления и его законов, предполагающая, в свою очередь, общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Теория мышления и его законов у Энгельса, как мы знаем, — не что иное, как методология, диалектическая логика. Она, в свою очередь, по Плеханову, неизбежно ведет к синтетическому взгляду на природу и жизнь, т. е. и здесь мы имеем требование синтеза [# 49] на почве метода. Это видно и из того, что отдельные науки не просто, по Плеханову, объединяют свои итоги в философии, а «дают только ''материалы'' (курсив Плеханова. — Н. К.) для всеобъемлющего научного синтеза». В основе своей определение Плеханова есть гегелевское определение философии как «эпохи, схваченной в мыслях». Как мы знаем, и там в основе лежал методологический стержень. Особенность плехановского определения в том, что оно заострено на проблеме ''мировоззрения'', ибо именно как мировоззрение приходилось отстаивать ему марксизм от господ «критиков». К соотношению метода и мировоззрения мы вернемся еще в дальнейшем.

Итак, философия — не наука наук и не «непротиворечивая система их самых общих результатов», а синтез, проникающий науки и активно к ним относящийся.

Однако, если задача философии не просто сводка итогов нашего познания, то, может быть, в ее задачи входит обоснование нашего познания, выяснение ''условий'' его возможности и его ''границ''. Тем самым мы получаем кантианскую «критическую» постановку проблемы философии. Философия здесь сводится в основе своей к теории познания, гносеологии. Таким образом, возникает проблема: каково соотношение теории познания и философии в марксизме? И каково отношение теории познания, того, что познавать, к методу, к тому, как познавать?

Мы уже знаем, что у Энгельса понятие теории мышления не означает теории границ мышления, а означает теорию диалектики и формальной логики, т. е. методологию. Для Энгельса философия — самопознание мышления, но не абстрактного мышления вообще, а конкретного мышления, познающего конкретную действительность и отражающего в своих формах наиболее общие формы ее развития. Предпосылкой почти всей буржуазной гносеологии, в частности кантианской, является представление о неких абсолютных границах нашего мышления, установить которые является задачей этой науки. Но для того чтобы узнать границы познания — надо познавать. Пока нет познания — нет и проблемы об его границах. Однако еще Гегель указал, что граница осознается лишь тогда, когда она уже перейдена. «Критическое» представление о том, что наше познание искажает познаваемые предметы, по-своему перерабатывая мир явлений, [# 50] само догматично и недоказуемо. Только практическая деятельность показывает, что является субъективным, а что объективным в нашем познании. Отсюда — не теория познания подчиняет себе методологию, знание, а методология, диалектика, включает в себя теорию познания как свой момент. Сама проблема границ познания возникает лишь в развитом товарном обществе, когда фетишизация общественных отношений затемняет их первоначальную прозрачность и непосредственное отношение человека к природе, общине и своему труду. «Диалектика, в понимании Маркса, и согласно также Гегелю, включает в себя то, что ныне зовут теорией познания, гносеологией, которая должна рассматривать свой предмет равным образом исторически, изучая и обобщая происхождение и развитие познания, переход от незнаний к познанию»57. ''Таким образом в диалектике теория познания составляет проблему исторического момента в познании''. Ту же самую мысль мы находим у Ленина и вторично, в отрывке «К вопросу о диалектике»: «Диалектика и ''есть'' теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую сторону дела (это не “сторона” дела, а ''суть дела'') не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах»58.

Таким образом, диалектика — вот жизненный нерв марксистской философии. Это не чисто формальная наука, вроде формальной логики59. Это — ''наука познания конкретного'', дающая метод для ''этого'' познания. Наконец, это — ''историческая'' наука, в том единственно правильном смысле этого слова, что всякий предмет она требует изучать исторически, т. е. не признавая его существования с Адама и до наших дней, а в его происхождении, развитии и переходе в новое. Историзм Маркса и означает историчность, т. е. значимость лишь для [# 51] ''определенных'' периодов истории людей и природы, всех категорий, за исключением самой их беспрестанной смены в движении материи, этой бессмертной смерти и вечного рождения.

Но если это так — то каково же действительное соотношение философии и эмпирической науки? Где водораздел между ними, и каково отношение их друг к другу?

Решающее значение здесь имеют следующие два места из Энгельса:

«Естествоиспытатели воображают, что они освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические определения, а эти определения они неосторожно заимствуют либо из ходячего теоретического достояния так называемых образованных людей, над которыми господствуют остатки давнопрошедших философских систем, либо из крох обязательных университетских курсов по философии (что приводит не только к отрывочности взглядов, но и к мешанине из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части самым скверным школам), либо из некритического и несистематического чтения всякого рода философских произведений, — то в итоге они все-таки оказываются в плену у философии, но, к сожалению, по большей части — самой скверной; и вот люди, особенно усердно бранящие философию, становятся рабами самых скверных вульгаризированных остатков самых скверных философских систем»60.

«Как бы ни упирались естествоиспытатели, но ими управляют философы. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы ими управлял какой-нибудь скверный модный философ, или же они желают руководствоваться разновидностью теоретического мышления, основывающейся на знакомстве с историей мышления и его завоеваниями. Физика, берегись метафизики! Это совершенно верно, но в другом смысле.

Естествознание, довольствуясь отбросами старой метафизики, вслед за философией тянуло еще свое ''мнимое'' (курсив наш. — ''Н. К.'') существование. Лишь когда естествознание и история впитают в себя диалектику, лишь тогда весь фило[# 52]софский хлам — за исключением чистого учения о мышлении — станет излишним, растворится в положительной науке»61.

Отсюда прежде всего следует, что даже «философский хлам» оказывается не лишним до тех пор, пока естествознание и история, влача «мнимое» существование, не впитают в себя диалектику (к сведению наших естественников и идеологов, для которых очень часто «современное» естествознание уже не нуждается в «управлении» философов!).

В отношении истории общества усилиями Маркса, самого Энгельса и Ленина работа в основном сделана. Дело — за естествознанием. Затем и после того, как она будет хотя бы в такой же степени сделана для естествознания, наряду с положительной наукой останется «чистое учение о мышлении», т. е., как выяснено Энгельсам же в другом месте, диалектическая логика. И так как без мышления сами естествоиспытатели не могут двинуться ни на шаг, логические же категории мышления разрабатывает философия, то и в своей собственной сфере они не могут обойтись без помощи философии. Там, где они игнорируют философию, — они питаются самой скверной философией, подменяя вульгарным здравым смыслом капиталистической среды философское теоретическое мышление, основанное на знакомстве с его историей и его завоеваниями. С другой стороны, сама наука о мышлении может развиваться лишь поскольку она апеллирует к тому, что определяет формы мышления и его законы, его развитие, — к окружающей его и порождающей его материальной действительности, природе и истории. Так, метод, служа познанию реального мира, возвращается к самому себе, преодолевая свою ограниченность на основании нового опыта и новой практики62.

=== Ⅶ ===
[# 53] Но что же такое тогда сама методология, диалектическая логика, и каково отношение ее к действительности?

Положительная наука познает самое материальную действительность в ее закономерных связях, переходах и отношениях. Каковы же положительные задачи логики? Не является ли она формальным пособием нашего мышления, учением о формах его, независимым от заключенного в них содержания? Как относится она к тому, что мы называем мировоззрением?

Самый глубокий ответ на это мы получаем у Ленина в конспекте «Науки логики» Гегеля. Он отмечает гегелевское положение о том, что «неверно, что “Denkformen” (формы мышления) только “Mittel” (средство) “zum Gebrauch” (для употребления). Неверно также, что они äussere Formen (внешние формы), “Formen, die nur an dem Inhalt, nicht der Inhalt selbst seien” (формы, кои суть лишь формы на содержании, а не само содержание)». Ленин особо отмечает, что «Гегель требует логики, в коей формы были бы gehaltvolle Formen, формами живого, реального содержания, связанными неразрывно с содержанием»63. Отсюда собственно определение: *«Логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития всех материальных, природных и духовных вещей, т. е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод '''истории''' (выделение Ленина. — ''Н. К.'') ''познания мира»''64.

Поэтому и в гегелевском определении логики, как «чистой науки, чистого ''знания в полном объеме своего раз[# 54]вития''» Ленин отмечает 1-ю строку, как ахинею, а 2-ю — как гениальную65. Поэтому метод не может быть поколеблен отдельными выводами отдельной науки, и поэтому же он сам в себе заключает уже основу для цельного мировоззрения.

Здесь диалектика — «''живое'' многостороннее (при вечно, увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности с фф. (философской) системой, растущей в целое из каждого оттенка — вот неизмеримое богатое содержание по сравнению с “метафизическим” материализмом, основная ''беда'' (курсив Ленина. — ''Н. К.'') коего есть неумение применить диалектику к Bildertheorie (теории отражения), к процессу и развитию познания»66.

«Снимая» в себе все эти системы, диалектика сама представляет собой единое, исторически развивающееся мировоззрение. Она неизбежно ведет к определенному мировоззрению, так как ее категории являются не пустыми мыслительными формами, ''а объективными формами'' отражения диалектики самой действительностью.

На примере Гегеля мы уже видели, как метод, требуя изучения конкретного, вел к материализму. По самой своей задаче — конкретного изучения ''самодвижения'' предмета — диалектика может быть плодотворной лишь тогда, когда она исходит не из абстрактного мышления, оторванного от предмета, а из самого исторически данного нам предмета, объекта нашего мышления и нашей деятельности. Гегель действительно познавал и предвосхищал будущее, ''лишь поскольку'' он бессознательно становился материалистом. Поскольку диалектический метод вращается лишь в сфере мышления, сам он становится чисто формальным, далеким от содержания, отвлеченным и бесплодным. Он требует материалистической точки зрения на мир. Маркс мог так плодотворно применить диалектику лишь потому, что он был материалистом.

Итак, прежде всего, читаем мы у Ленина же, «философия марксизма есть ''материализм''»67. Этот диалектический [# 55] материализм есть цельное монистическое мировоззрение, охватывающее одинаково и природу и историю. Сам материализм, как и диалектика, отражая материальную действительность, имеет и методологический характер, поскольку он обосновывает монизм и материалистический метод в исследовании.

Так метод оказывается неразрывно связанным с определенным мировоззрением, и мировоззрение необходимо ведет к определенному методу.

Как метод переходит в теорию, систему, было показано еще у Гегеля в «Науке логики»: «Когда метод оплодотворяет конкретный материал, здесь впервые содержание познания, как таковое, входит в круг рассмотрения, так как оно теперь принадлежит методу, как выведенное из него (посредством его, сказал бы материалист. — ''Н. К.''). Самый метод расширяется через этот момент в систему»68, т. е. метод превращается в теорию, в систему, когда соединяется с переработанным посредством его материалом, в единстве с ним. Но именно в силу этого своего происхождения такая теория не может быть чем-либо законченным, как на это претендовала идеалистическая система Гегеля. Она предполагает постоянную переработку самой себя на основе нового, переработанного методом содержания. Она не может быть философской системой в старом смысле этого слова, она может быть лишь диалектической системой науки, пронизанной единым мировоззрением, единым методом. Так разрешается проблема теории и метода, системы и метода в марксизме.

Но мы знаем, что метод есть нечто действенное, требующее не только теоретического, но и ''практического преодоления'' предмета. Отсюда марксизм оказывается не только мировоззрением, но и ''философией жизни'', философией культуры. Именно ''как философия жизни, как орудие действия — он революционен'', толкая к критике всего существующего. Во всем он заставляет искать его «отрицательную, движущую» сторону и служить росткам нового, заключенным подчас еще в старую оболочку. Именно поэтому так велико его ''воспитательное'' значение в [# 56] строительстве социализма. Указывая движущие силы действительности, он один позволяет безошибочно находить пути к ее изменению. Он не дает универсальных рецептов, он требует конкретного анализа, но в этом анализе он указывает, в ''каких формах'' совершается развитие предмета, ''как'' искать их движущие силы. Поэтому он по самой природе своей есть прежде всего ''метод познания нового''. Именно здесь ведь ахиллесова пята всякой механистической системы, с точки зрения которой, собственно говоря, нет места новому.

Эта действенная особенность марксистской философии, вытекающая из самой ее природы и ее происхождения, решительно отличает ее от всякой буржуазной философии. Может быть, наиболее точно задачи буржуазной философии в этом отношении выразил Бергсон. «Правило науки, установленное Бэконом, гласит: повиноваться, чтобы повелевать. Философия не повинуется и не повелевает: она старается симпатизировать»69. Тем самым заветы Бэкона переходят к новому классу.

Сто лет назад Гегель писал, что «''для поучения'' тому, каким должен быть мир, философия, во всяком случае, приходит слишком поздно. Как ''мышление'' мира появляется она впервые в то время, когда действительность окончила уже процесс своего формирования и готова. Когда философия рисует свое серое по серому, тогда образ жизни уже стар, и серым по серому его можно не омолодить, а только познать; сова Минервы только тогда, когда пробиваются уже сумерки, начинает свой полет»70. При всем глубоком ''материалистическом'' понимании зависимости мышления от действительности, заключенном в этих словах, в них есть и ''созерцательная'' точка зрения на задачи познания и философии. Философия, конечно, всегда опаздывает ''поучать'' мир тому, чем он ''должен'' быть, независимо от действительности. Но она приходит ''как раз вовремя'', чтобы осознать нарождающуюся в недрах старого ''новую действительность''. В вечерней заре она находит прообраз зари утренней и освещает страждущему путнику дорогу от одной до [# 57] другой. Не серым по серому, а красным по черному должна рисовать она тогда, переходя в практику, в действие, точно так же, как молнии и алые зарницы освещают закат, ночь и восход.

Материализм и диалектический метод представляют собой величайшее орудие в борьбе пролетариата за коммунизм. Марксизм не рассматривает теорию ни как нечто слишком «возвышенное» для практики борьбы, настолько возвышенное, чтобы оно теряло всякий земной человеческий образ71, ни как нечто такое, что само падает в рот, как галушки гоголевскому герою. Усвоение метода требует упорного труда и борьбы за него со всеми и всяческими вульгаризациями и искажениями.

Метод представляет собой ''важнейшее'' из духовного наследства основоположников марксизма. В определяющих методологию нашей борьбы — самом глубоком из всего того, что было сказано о нашей революции — заметках по поводу записок Н. Суханова Ленин писал о мелкобуржуазных демократах:

«Они все называют себя марксистами, но понимают марксизм до невозможной степени педантски. ''Решающего в марксизме они совершенно не поняли: именно его революционной диалектики''» (курсив наш. — ''Н. К.'')72.

Тем самым ''борьба за диалектику является и политической задачей эпохи''. Маркс анализировал классический капитализм и классовую борьбу периода формирования рабочего движения. Именно метод его позволяет нам теперь в духе марксизма анализировать ''то новое'', что появилось с тех пор во всемирной истории. Этот анализ и составляет задачу ленинизма. В ленинизме диалектика достигает высшего своего развития, проверяясь на опыте десятков и сотен миллионов. Здесь изучение, укрепление и развитие диалектического метода — и теоретическая, и практическая, и политическая задача. Недаром именно на нее все время [# 58] обращал внимание Ленин, ее противопоставлял мелкобуржуазным демократам, ее конкретный диалектический анализ выдвигал против абстрактных схем и забвения всесторонних отношений и противоречий. Диалектическое понимание — вот то, что нужно нам в нашем противоречивом развитии к социализму, в строительстве социализма, изучение и развитие чего — подлинная задача марксистской философии, философии ленинизма.

=== Примечания ===
['''1'''] «Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.

['''2'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.

['''3'''] ''G. W. F. Hegel'', Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.

['''4'''] А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.

['''5'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс''. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса

['''6'''] ''М. Каринский'', Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.

['''7'''] См. Конспект «Науки логики» ''В. И. Ленина'', «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.

['''8'''] ''Л. Фейербах'', Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.

['''9'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.

['''10'''] В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.

['''11'''] Там же, стр. 217.

['''12'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.

['''13'''] Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.

['''14'''] «Архив», Ⅰ, стр. 211.

['''15'''] «Архив», Ⅰ, стр. 224.

['''16'''] Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!

['''17'''] Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!

['''18'''] Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.

['''19'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.

['''20'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.

['''21'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.

['''22'''] «Архив», Ⅰ. стр. 217.

['''23'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.

['''24'''] Там же, стр. 375.

['''25'''] Там же, стр. 379–380.

['''26'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''27'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''28'''] И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.

['''29'''] Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).

['''30'''] ''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.

['''31'''] Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.

['''32'''] Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.

['''33'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.

['''34'''] Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.

['''35'''] ''Алоиз Риль'', Научная и ненаучная философия. П., 1901 г., стр. 18.

['''36'''] Прекрасный пример этому дает «Философия природы» Гегеля. С одной стороны, для него «природа и дух различаются только степенью их развития» («Философия природы», перевод Чижова, М., 1868 г., стр. 34), с другой — «все создания природы внешни одни другим, равнодушны друг к другу и, однажды обособившись, не сохраняют никакой связи между собойΣ говорилиΣ что из низших животных произошли животные, обладающие более высокой организацией; философия природы должна воздержаться от таких чувственных и в сущности туманных (!) представлений» (стр. 42). И в другом месте: «Каждая из ступеней развития образует особое царство природы. По-видимому (?!), они независимы одна от другой» (49). Поистине, всякий — сын своего времени, и даже гениальный логический ум Гегеля не видел, сколь «туманно» это «по-видимому»!

['''37'''] «Архив» Ⅰ, стр. 216–217.

['''38'''] ''Ленин'', т. Ⅱ, стр. 73.

['''39'''] О различии материализма и объективизма см. у Ленина, т. Ⅱ, 64–65.

['''40'''] ''К. Маркс, Ф. Энгельс''. Письма, собр. В. Адоратским, стр. 240, 1923 г.

['''41'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 34.

['''42'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924, стр. 159.

['''43'''] Точнее: и тождественны и различны, поскольку мировоззрение — метод в единстве со всей совокупностью переработанных посредством метода реальных знаний.

['''44'''] «Архив Маркса и Энгельса», Ⅱ, стр. 125.

['''45'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 23–24.

['''46'''] ''Ф. Энгельс'', Л. Фейербах, Гиз. 1922 г., стр. 62–63. Ср. у Маркса: «Диалектика неизбежно является последним словом всякой философии» (из письма к Лассалю от 31 мая 1858 г.).

['''47'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S, 13.

['''48'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 59.

['''49'''] «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 11–12, статья С. Минина «Коммунизм и философия», стр. 187.

['''50'''] «Люди никогда не были исключительно теологами или метафизиками, равным образом они никогда не будут мыслить вполне научноΣ нельзя говорить об эпохе метафизики, как говорят об эпохе татуировки или каннибализма» (''Ант. Лабриола'', Исторический материализм и философия, 1922 г., стр. 29. Изд. 2. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2011).

['''51'''] Der lebendige Marxismus, Jena, 1924, P. 432.

['''52'''] «Архив», Ⅰ, стр. 214.

['''53'''] «Новые идеи в философии», Сб. 1, 1912 г., стр. 9, статья ''А. Бергсона'' «Философская интуиция».

['''54'''] Ср. определение задачи философии у Вундта: «Мы определяем философию как общую науку, которая должна объединить в свободную от противоречий систему общие познания, доставляемые отдельными науками». (''В. Вундт'', Система философии, СПБ., 1902 г., стр. 14). «Непротиворечивая система» есть как раз соединение ''данных'' как застывшего результата, есть нечто преходящее, постоянно сменяемое высшим. Поэтому понятие «непротиворечивой системы» противоречит здесь самому себе.

['''55'''] ''Г. В. Плеханов'', Соч., т. XⅧ, стр. 325.

['''56'''] Там же, стр. 296.

['''57'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 323.

['''58'''] «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 5–6, стр. 16.

['''59'''] Ср. у ''Зигварта'', Логика, т. Ⅰ, СПБ, 1908 г., стр. 10: «Логика должна отказаться от решения вопроса о необходимости и общезначимости данных предпосылок. Соблюдение ее правил не гарантирует поэтому необходимо ''материальной истинности'' результатов, а лишь ''формальную правильность'' приемов. В этом смысле наше техническое учение необходимо является ''формальной логикой''».

['''60'''] «Архив», Ⅱ, стр. 37.

['''61'''] «Архив», стр. 191.

['''62'''] Эта же, в основном, точка зрения развита одним из самых глубоких знатоков марксизма, ''Ант. Лабриола'': «Три афоризма исчерпывают мое credo: 1) идеал познания должен заключаться в уничтожении противоречия между наукой и философией; 2) наука в непрерывном процессе всего развития вширь и вглубь все более и более дифференцируется на отдельные отрасли знания, одновременно с чем все большее число ''методических и формальных'' (курсив наша. — Н. К.) выводов соединяются под общим именем философии; 3) эта разница между наукой и философией всегда будет существовать, ибо благодаря присущей человеческому уму самокритике наука никогда не перестанет развиваться» (''А. Лабриола'', Исторический материализм и философия, стр. 30). Т. е. и здесь за философией сохраняется роль метода, дающего критику ненаучного в науке.

['''63'''] ''Ленин''. Конспект «Науки логики» Гегеля, «Под знаменем марксизма» 1925 г., № 1–2, стр. 11.

['''64'''] Там же, стр. 12. Стоит отметить, что у Гегеля обязанность этой истории выполняет «феноменология духа», являющаяся как бы преддверием к логике. У нас ее должна заменить ''материалистическая'' история науки и философии.

['''65'''] ''Ленин'', Конспект «Науки логики» Гегеля, стр. 17.

['''66'''] ''Ленин'', К вопросу о диалектике, цит. изд., стр. 17.

['''67'''] ''Ленин'', Соч., т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 55.

['''68'''] ''Гегель'', Наука логики, Ⅱ, стр. 209.

['''69'''] «Новые идеи в философии». Ⅰ, стр. 25.

['''70'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S. 17.

['''71'''] Ср. у ''Э. Бернштейна'': «Я не отрицатель теории, но именно потому, что я ее высоко ценю, я полагаю, что ей не место в программе боевой партии».

['''72'''] ''Ленин'', Соч., т. XⅧ, ч. 2, стр. 109.

ЗМД 002 Карев Н. А. Проблема философии в марксизме

2026-05-13T19:12:29Z

Prienzipcenreiter01: Вставил примечания в разделе 1

title: Проблема философии в марксизме
subtitle:
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Проблема философии в марксизме<ref>«Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.</ref> ==

==== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58 ====
<blockquote>[# 11] Когда массы переваривают новый и невиданно богатый опыт непосредственно-революционной борьбы, тогда теоретическая борьба за революционное мировоззрение, т. е. за революционный марксизм, становится лозунгом дня. (Н. Ленин, т. Ⅺ, ч. 1, стр. 173–174.)</blockquote>

=== Ⅰ ===
Что такое философия? Каков ее предмет? В классический период развития философии больше философствовали, чем рассуждали о ее предмете. В наше время больше рассуждают о ее предмете, нежели философствуют. Не свидетельствует ли это само по себе о закате философии? Тоска по предмету начинается обычно тогда, когда сам предмет в значительной степени принадлежит уже прошлому. Не потому ли так много говорят в наше время о том, что такое философия, что ее предмет канул уже в Лету времени? И не потому ли последние десятилетия так много истории философии, что она сама принадлежит уже только истории и на долю некогда державной, ныне же бессильной старухи остается жить одними воспоминаниями?

Чтобы ответить на это, нужно разобрать проблему философии в ее происхождении и развитии. Чтобы ответить на это с точки зрения марксизма, надо изучить прежде всего постановку проблемы в становлении самого марксизма.

В задачи этой работы не входит рассмотрение всей относящейся к вопросу литературы. Цель ее — представить воззрения учителей марксизма на предмет философии в их внутренней связи и единстве и определить вместе с тем значение философии для практики пролетариата.

[# 12] Исходным пунктом индивидуального развития Маркса и Энгельса и, вместе с тем, логическим исходным пунктом развития самой системы марксизма была диалектическая философия Гегеля. Система же Гегеля была завершением классического идеализма, а вместе с тем и классической философии вообще. Подлинной действительностью обладает вовсе не всякое наличное бытие, а лишь то, в котором заключено зерно будущего. И точно так же, как трупные черви, порождаемые разлагающимся человеческим телом, не являются его подлинными наследниками, так и послегегелевская буржуазная философия, питаясь тем, что было тленного в классическом идеализме, существовала, не существуя для исторического развития. То, чем проявляла она себя в жизни, сводилось лишь к тому, чтобы тормозить это развитие.

Классическая философия, даже идеалистическая, развивалась в неразрывной связи с научным знанием. Достаточно назвать имена Декарта, Гоббса, Спинозы, Лейбница, Канта. Известна оценка Энгельсом великих натурфилософов и идеалистов типа Гегеля, которые в своем «философствовании» умели предвосхищать крупнейшие завоевания науки и достигать своим синтезом даже в ее специальных областях «больше, чем все материалистические болваны, вместе взятые»<ref>«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.</ref> (сильное выражение, в котором, бесспорно, Энгельс имел в виду ограниченный ''додиалектический'' материализм). Наоборот, за послегегелевской буржуазной философией не числится в этом отношении никаких заслуг. Недаром так пренебрежительно относились к ней и Маркс и Энгельс, приводя тем самым в раж всех современных нам реформистов — кантианцев и агностиков, полагающих, что в своем изъеденном молью тряпье они открывают нечто новое. В познании природы и истории современная буржуазная философия бесплодна, как посвященная богу монахиня. Задача ее сводится больше к тому, чтобы отыскивать границы познания, чем к тому, чтобы развивать его дальше. Мир, в котором она витает, — это призрачный мир отвлеченных от всего конкретного понятий и мертвых схем, которые уно[# 13]сятся тем выше, чем менее в них бьется пульс жизни. Если раньше философы обосновывали необходимость истины, то сейчас патентованная философия буржуазии ставит своей целью скорее обосновать необходимость заблуждения. Единственная наука, с которой непосредственно связывала себя буржуазная философия последних десятилетий, — психология — именно потому и оставалась до последнего времени в младенческом состоянии, что ее разрабатывали философы. И там, где они и ухитрялись сделать шаг вперед, — делали они его только вопреки себе. Являясь идеологией загнивающего класса, и из прошлого современная философия извлекала на вольный свет либо наиболее реакционных философов типа епископа Беркли и иллюзиониста Юма, либо произвольно разрывала классиков на части, отбрасывая живую душу учения, двигавшую его вперед, и опираясь на его мертвый скелет. Таковы современные гегельянцы, либо усваивающие ''систему'' Гегеля и отбрасывающие его ''метод,'' либо самый метод понимающие как мертвую схему, а не как орудие изучения и изменения действительности.

Философия Гегеля радикально отличалась по самой своей задаче от этих живых мертвецов. По определению Гегеля, философия — это эпоха, схваченная в мысли. «Познавать ''то, что есть,'' — такова задача философии. Что касается индивидов, то во всяком случае каждый из них является ''сыном своего времени;'' такова же и философия, ''постигающая свою эпоху в мыслях''»<ref>*G. W. F. Hegel*, Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.</ref>. Таким образом, Гегель хотел быть философом своей эпохи. Правда, он был по преимуществу философом того, что уже ''стало'' в его эпоху, — консервативной стороны действительности. Он, филистер и прусский чиновник, боялся того, что ''становилось в ней,'' хотя и понимал, по его же словам, что «мировой дух» скомандовал уже ''«массам вперед»''. Однако вслед за Герценом мы смело можем сказать в его оправдание, что «никто не может стать настолько выше своего века, чтобы совершенно выйти из него, и если современное (40-х гг.!) поколение начинает проще говорить, и рука его смелее открывает покрывало Изиды, то это именно [# 14] потому, что гегелева точка зрения у него вперед шла, была побеждена для него». «Гегель видел, что многим из общепринятого надо пожертвовать; ему жаль было разить; но, c другой стороны, он не мог не высказать того, что был призван высказать. Гегель часто, выведя начало, боится признаться во всех следствиях его и ищет не ''простого'', естественного, само собой вытекающего результата, но еще — чтоб он был в ладу с существующим»<ref>А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.</ref>. Развитие делалось сложнее, ясность затемнялась, но решительный шаг был сделан. Из мира абстрактного долга (Кант) и из мира безграничной фантазии (Шеллинг) философия переселилась в суровый и трезвый мир действительности. Тем самым она была поставлена к ней на службу. Следующий шаг заключался в том, чтобы от преклонения перед действительностью перейти к преодолению ее. Но для этого шага надо было самую действительность понять до конца, во всей ее конкретности. Гегель был идеалистом, и его система была еще слишком отвлеченна для этого. Но «извне система казалась неуязвимой — и это действительно было так. Лишь ''изнутри'' могла она быть взорвана, и лишь теми, кто сами были гегельянцами»<ref>*К. Маркс и Ф. Энгельс*. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса.</ref>. Так появились младо-гегельянцы и Фейербах. Историческая необходимость этого развития от Канта к Фейербаху заключалась в переходе немецкой буржуазии от туманных надежд на переворот в теории и пресмыкания на практике перед абсолютизмом (Кант), — к непосредственной борьбе за «французскую» революцию на немецкой почве.

Как известно, основным противоречием в гегелевской философии, приведшим к ее крушению, было противоречие метода и системы. Система, в ложе которой должна была успокоиться наличная действительность, необходимость которой, казалось, Гегель обосновал так, что, по словам Гайма, само прусское государство как будто чувствовало себя прочнее от того, что философ признал его разумность, неизбежно приходила в столкновение с методом, провозглашавшим изменение — высшим законом жизни. Система Гегеля была величественнейшим синтезом всего современного ему знания и предшествующей двух[# 15]тысячелетней истории философской мысли. Однако, так как задачей этого синтеза у Гегеля было ''обосновать существующее'' государство и союз с существующей религией, материальная же действительность вела к их подрыву, то, естественно, синтез мог быть осуществлен лишь в отвлеченной сфере мышления. Можно сказать, что гегелевский метод относился к гегелевской системе так же, как его гениальная теория гражданского общества — к идеалистической теории государства. Но для того, чтобы обосновать действительность, надо было понять ее в ее ''необходимом'' возникновении — переходе от прошлого к настоящему. Этому должен был служить метод, который признавал результат лишь тогда, когда показан путь его возникновения. Но то, что сегодня является настоящим, само обречено на смерть всепожирающим временем. Так, метод требовал, чтобы не только действительное было признано разумным, т. е. закономерным и необходимым, но чтобы и то, что мы признаем разумным, т. е. необходимо следующим из существующего, чтобы и оно осуществилось в действительности. Тем самым метод становился революционным. Но логикой своего развития он, таким образом, не только отрицал существующее и признавал его достойным гибели, но и само существующее в силу этого вынужден был признавать не в его отвлеченном, а в его материальном бытии. Этот внутренний процесс разложения гегелевской школы и перехода ее к материализму в результате противоречия между методом и системой очень хорошо рисует М. Каринский. Задачей Гегеля было обосновать действительность, «царство духа» во всей его конкретности. Но «если дух есть высшая дефиниция (определение) абсолютного, то абсолютная идея в ее логическом бытии не заключает в себе ''всей'' истины, и не содержание логики, а содержание философии духа должно получить право называться всецело истиной. Последовательность системы, таким образом, неминуемо влекла к отрицанию притязаний логики, к признанию логической абсолютной идеи простым моментом действительности. Центр тяжести должен был быть перенесен на природу и дух. Но господство абстрактного еще не прекращалось от того, что центр тяжести из логических понятий был перенесен на понятия природы и духа. Если серьезно [# 16] отнестись к положению, что истина абстрактного заключается в конкретном, — положение, которое необходимо предполагалось диалектическим методом и которое вело к отрицанию притязаний логики, — то это уже само по себе было достаточным побуждением ставить истину бытия не в общем, не в понятии, а в бытии отдельном, в особях, а потому признать то понятие наиполнейшим выражением сущности вещей, которое указывает на эту определенность, индивидуальность сущего. Как скоро теперь критика признала идею бытием недостаточно конкретным для того, чтобы она могла быть действительной сущностью бытия, как скоро требовалось во имя последовательности системы, чтобы истина была перенесена на дальнейшие моменты идеи, как скоро, наконец, природа в смысле совокупности материальных чувственно-постигаемых вещей признана была за истинно сущее, то дух, вытекающий из природы, природу имевший своим предположением, должен был оказаться простым продуктом материи, процессом, которого истинною субстанцией была материя. Отсюда понятно, как гегелевская философия могла быть превращена Фейербахом в материалистическую систему и материализм признан им ее последовательным выводом»<ref>*М. Каринский*, Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.</ref>. По определению Энгельса и Ленина, гегелевская философия была материализмом, поставленным на голову<ref>См. Конспект «Науки логики» *В. И. Ленина*, «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.</ref>. В конспекте гегелевской «Науки логики» Ленин пишет: «Объективный (и еще более абсолютный) идеализм зигзагом (— кувырком) подошел ''вплотную'' к материализму, частью даже превратился в него». «Итог, резюме, последнее слово и суть логики есть диалектический метод. Это крайне замечательно. И еще одно: в этом ''самом идеалистическом'' произведении Гегеля ''всего меньше'' идеализма, ''всего больше'' материализма. “Противоречиво”, но факт».

Таким образом, у Фейербаха, как и у Гегеля, задача философии «есть познание того, ''что есть''. Так мыслить, так познавать вещи и существа, ''как они есть'', — это выс[# 17]ший закон, высшая задача философии»<ref>*Л. Фейербах*, Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.</ref>. Но то, что есть, понимается Фейербахом уже глубже, чем у Гегеля, — как, в основе своей, процесс вечно развивающейся материи. Однако и здесь познание носит все еще прежний, созерцательный характер. Целью Фейербаха не является, как у Гегеля, оправдать действительность. Он стремится понять ее и ''объяснить'' ее из движения материальной и светской (в отношении религии) основы. Это — необходимый шаг после Гегеля. Но Фейербах не рассматривает еще само познающее человечество как составную движущуюся и изменяющуюся часть этой действительности. Природа для него — отвлеченно противостоящая человеку природа, не объект его труда и промышленности; общество для него — не менее отвлеченный человеческий род, непонятый еще в его собственном изменении и развитии. Возвыситься над этой точкой зрения можно было, лишь разоблачив тайну буржуазного «гражданского общества» и открыв позади его действительное единство человечества в его трудовой практике. В силу этого и диалектический метод, показывающий законы ''изменения'' предмета, перехода его в нечто новое, а не только объяснения или сведения его к чему-либо более первичному, применялся, но не разрабатывался Фейербахом. Осознать вновь роль метода, но на службе уже не отвлеченным понятиям, а материальной действительности, было задачей третьего шага вперед в этом развитии. Этот шаг и сделал Маркс. Для нас важно здесь прежде всего воспроизвести смысл его тезисов о Фейербахе.

=== Ⅱ ===
«Старо-гегельянцы ''понимали'' все, если только это все можно было свести к какой-нибудь гегелевской логической категории. Младо-гегельянцы ''критиковали'' все, подсовывая повсюду религиозные представления или объявляя все теологическим. Младо-гегельянцы сходятся со старо-гегельянцами в вере в господство в существующем мире религии, понятий Всеобщего. Но только одни борются с этим господством как с [# 18] узурпацией, в то время как другие приветствуют его как законную вещь», — писали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии»9.

Фейербах сделал следующий шаг вперед, поставив своей задачей ''объяснить'' теологию из ее светской основы. Но самую светскую основу, человеческое общество, род, он понимал еще отвлеченно. Он не замечал того, что «окружающий его чувственный мир не есть вовсе какая-то непосредственная, от века данная, всегда самой себе равная вещь, а продукт промышленности и общественного состояния, продукт в том смысле, что он является в каждую историческую эпоху результатом деятельности целого ряда поколений, из которых каждое стоит на плечах предшествующего ему поколения, развивая промышленность и его способ сношений10 и видоизменяя, в зависимости от изменившихся потребностей, его социальный строй»11. Зародыши этой точки зрения были у Маркса уже в «Святом семействе», когда, стоя в основном всецело еще на точке зрения Фейербаха, он спрашивал: «Думает ли критическая критика, что она может пойти дальше первых начатков в познании исторической действительности, пока она исключает из исторического движения теоретическое и практическое воздействие человека на природу — естествознание и промышленность? Или она думает, что она действительно поняла какую-нибудь эпоху, не изучив, например, промышленность этой эпохи, непосредственный способ производства жизни?» Впрочем, можно сказать, что и в исходном пункте марксова точка зрения была выше фейербаховской и заключала в себе залог дальнейшего развития, поскольку он еще в письме к Руге от 18 марта 1843 г. писал, что с его точки зрения «афоризмы Фейербаха страдают в том отношении, что он слишком много напирает на природу и слишком мало на политику. Между тем, это — единственный союз, благодаря кото[# 19]рому теперешняя философия может стать идейной»12. То, что было слабой стороной Фейербаха, было сильной стороной Маркса, и как раз это обусловило различие их судьбы. Фейербах был «Брукбергским отшельником», Маркс же был редактором «Рейнской газеты».

Итак, Фейербах исходил «из факта религиозного самоотчуждения, из удвоения мира в религиозный и светский». Его задача состояла в том, чтобы «свести религиозный мир к его светской основе» (4-й тезис Маркса о Фейербахе). Но на этом не могла закончиться ''ни теоретическая, ни практическая критика'' религии. Само объяснение не может быть закончено до тех пор, пока не показано, почему же эта светская основа отделяет от себя самой и водворяет как самостоятельное царство в облаках превратный религиозный мир. Объяснить это можно было только тогда, когда сама светская основа была понята не как нечто отвлеченное, равное самому себе, а как самоотчужденный и противоречивый ''продукт истории''. В таком случае и критика религии, противоречия в мыслях, может иметь успех лишь тогда, когда она сопровождается критикой политики, противоречия в действительности, в порождающей религию основе. Следовательно, например, после того как земная семья раскрыта, как тайна святого семейства, первая должна быть еще «теоретически и практически разрушена»13. Тем самым утверждается единство теории и практики, теория переходит в практику. Витающая вне практики теория объявляется непоследовательной и иллюзорной. Целью «Немецкой идеологии» было «вести ''философскую'' (курсив наш. — ''Н. К.'') борьбу с тенью действительности, которая так нравится мечтательному и сонливому немецкому народу, компрометировать и дискредитировать ее».

[# 20] «Один простак однажды вообразил себе, что люди тонут в воде только потому, что над ними властвует мысль о тяжести. Если бы они вышибли это представление из своей головы, объявив его суеверным, религиозным, то они избавились бы навсегда от риска потонуть. Всю жизнь свою боролся он против иллюзии тяжести, о вредных следствиях которой ему всякая статистика приносила все новые и многочисленные доказательства. Этот бравый человек являет собою тип нового немецкого революционного философа»14. Спасти же людей от воды можно было лишь основанной на знании законов воды и тяжести промышленностью, практикой. Это было ''философской'' борьбой, так как было необходимым выводом из внутренней логики всего предшествующего ''философского'' развития (бывшего в свою очередь, конечно, производной классовой борьбы. Нас везде здесь интересует именно эта логика развития. Обусловленность ее социальными причинами должна составить предмет особой работы).

Но что должно было быть объектом этой практики? С одной стороны — природа, с другой — само человеческое общество; с одной стороны — «обработка людьми природы», с другой — «обработка людей людьми»15. Это уже не отвлеченное единство теории и практики, которое было провозглашено еще Гегелем, а единство в практике преобразования материальной действительности, в «предметной деятельности» человека. Здесь должен доказать человек истину своего мышления, показать, что не в заоблачном мире отвлеченных понятий и религиозных представлений, как у Гегеля и гегельянцев, а в ''посюстороннем'' мире материальной действительности человеческое познание имеет силу над вещами, так как позволяет их преобразовать16. Таким образом, вот каков смысл знаменитого [# 21] одиннадцатого тезиса, что «философы лишь различным образом ''объясняли'' мир, но дело заключается в том, чтобы ''изменить'' его». Это была ''философская'' критика предшествующей философии, ее логическое завершение. Отныне всякая ''подлинная'' философия должна была слиться с практической революционной деятельностью. Что же было тем, что ''сохранялось'' в этом переходе к жизни от старой философии? Этим перешедшим в революционную практику наследником классической философии был ''метод''.

Только материализм (и до Маркса) в основном верно представлял себе картину мира, понимая его как бесконечный процесс вечно развивающейся природы, понимая человека как составную часть этого процесса. Но при этом — отношение к миру у этого материализма было чисто созерцательным. Действительность представлялась как противостоящий человечеству объект, а не как предмет его преобразующей деятельности, «не в форме практики, не субъективно», — одним словом, не как предмет исторически-преобразующей деятельности людей17.

Эту субъективную, действенную сторону развивал идеализм, и в этом его великая историческая заслуга. Но само действие им понималось отвлеченно. Это была отвлеченная деятельность в мире понятий — отвлеченного человеческого сознания. [# 22] Пока она оторвана от предметной деятельности, материальной практики, она не может иметь никакой цены. Сама по себе система понятий в идеализме была обречена на слом. ''Но метод ее развития, а именно в нем ведь была действенная сторона'', был жемчужиной идеализма и в ''преобразованном виде'' должен был стать неразрывной составной частью революционной практики.

Именно поэтому, чем более Маркс погружался в изучение конкретного материала, чем более посвящал он себя изучению революционной практики, — тем большее значение для него приобретал метод, и тем более насущным для него было развить материалистически понятую гегелевскую диалектику. Недаром в письме к Энгельсу от 14 января 1858 г. он пишет о том, что значительную службу ему в критике учения о прибыли оказало перелистывание «Логики» Гегеля. Он ставит своей задачей в соответствующее для такой работы время «сделать доступным общему человеческому рассудку то разумное в методе, что Гегель открыл и вместе с тем затемнил»18.

Наконец, в известном предисловии ко второму изданию «Капитала» он объявляет себя учеником Гегеля, вопреки немецким филистерам, третировавшим великого философа, как мертвую собаку. Он указывает там, что Гегель дал почти исчерпывающий анализ диалектических категорий, который, однако, у него прикрыт мистической оболочкой и должен быть поэтому поставлен с головы на ноги. Таким образом, начиная с освобождения от влияния Фейербаха, с того времени, как Маркс окончательно стал марксистом, — мысль о решающем значении метода одинаково проходит красной нитью через все его произведения. То же самое можно сказать, как мы увидим далее, и об Энгельсе. Какова же в этом случае роль философии, и что под ней понимают в зрелый период своего развития учителя диалектического материализма?

Как мы видели, метод у них приобретает все большее значение именно потому, что задачей философии признается переход от объяснения к изменению мира, от абстракции [# 23] к жизни, от отвлеченной теории к служению революционной практике. Теоретическая критика должна стать практической критикой, революционным преобразованием наличной действительности, порождающей превратный мир религии и метафизики. Критика религии таким образом есть «в зародыше критика той юдоли плача, ''священным ореолом который'' является религия». «Критика сорвала воображаемые цветы с цепей не затем, чтобы человек носил трезвые, безнадежные цепи, а затем, чтобы он сбросил цепи и срывал живые цветыΣ Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, ''критика религии — в критику права, критика теологии — в критику политики''»19. Но, как мы уже видели ранее, критика может быть признана лишь тогда завершенной, когда приводит и к практическому преодолению той действительности, духовным ароматом которой является критикуемое. Немецкая философия подвергла критике современность, тем самым предвосхищая ее будущую историю в мышлении. «Мы — ''философские'' современники действительности, — писал Маркс все в том же “Введении к критике философии права Гегеля”, — не будучи ее ''историческими'' современниками. Немецкая философия — идеальное продолжение немецкой истории»20. Существовавшая налицо немецкая современность отставала от тех «''действительных зародышей жизни''», которые были уже осознаны немецкой философией. Переводя это на более современный язык — немецкая полуфеодальная современность отставала от зародышей буржуазного «гражданского общества», уже развивавшегося в ней, уже осуществившегося во Франции и уже осознанного в философии. Поэтому нельзя было упразднить ''эту'' философию, не превратив ее в действительность, и нельзя было превратить эту философию в действительность, не упразднив ее. При всей своей критичности тогдашняя крайняя философия сама принадлежала современному ей миру и была не чем иным, как его мысленным завершением. Поэтому переход на высшую точку зрения должен был быть связан не только с отрицанием врагов философии, но и с отри[# 24]цанием ее самой как унаследованной от старого мира. Эта «философская критика философии» ставила таким образом вопрос о том, «не может ли Германия достигнуть практики а̀ la hauteur de principes, т. е. ''революции'', которая бы подняла ее не только до ''официального уровня'' передовых народов, но и на ''человеческую высоту'', которая будет ближайшим будущим этих народов»21?

Если «точка зрения старого материализма есть гражданское общество, точка зрения нового материализма есть человеческое общество или человечество» (10-й тезис о Фейербахе), Таким образом, между «практическим материалистом» и «коммунистом» ставится знак равенства22. ''Последним словом этой критики философии оказывается коммунизм.'' Но для того чтобы «человеческое общество» стало действительностью, необходимо, чтобы в самой действительности были найдены силы, его реализующие. «Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами»23. Но «недостаточно, чтобы мысль стремилась к превращению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли»24. Метод требовал, чтобы ''для отрицания'' существующей действительности ''в ней самой'' был найден, таким образом, такой класс, ''который сам по своему положению был бы всесторонним отрицанием существующего строя''. Таким классом был пролетариат, ибо «возвещая разложение прежнего миропорядка, пролетариат высказывает лишь тайну своего собственного бытия, ибо он — фактическое разложение этого миропорядка. Требуя ''отрицания частной собственности'', пролетариат лишь возводит в принцип общества то, что общество возвело в его принцип». «Он — пример класса, связанного радикальными цепями, класса гражданского общества, который не представляет собой никакого класса гражданского [# 25] общества; сословия, которое являет собой разложение всех сословий; сферы, которая имеет универсальный характер вследствие ее универсальных страданий и не притязает ''ни на какое особое право'', ибо над ней совершается не какая-нибудь особая ''несправедливость, а несправедливость вообще''; которая не может уже ссылаться на ''историческое'', а еще лишь на ''человеческое'' право; которая находится не в каком-нибудь одностороннем противоречии с результатами немецкого государственного строя, а во всестороннем противоречии с основами этого строя, наконец, сфера, которая не может себя эмансипировать, не эмансипировав себя от всех других сфер общества и вместе с тем все другие сферы общества; которая, одним словом, представляет ''полную потерю'' человека и, следовательно, может себя обрести лишь ''полным новым возрождением человека''»25. Таков ''логический'' путь к «философскому коммунизму» Маркса и Энгельса. Дальнейшим шагом вперед должно было быть ''изучение конкретных условий этой эмансипации'', составившее дело жизни Маркса и Энгельса, научный коммунизм. Из вновь изданных Институтом Маркса и Энгельса материалов, собранных во Ⅱ томе «Собрания сочинений», мы знаем, что Энгельс шел тем же путем от философии Гегеля к коммунизму, причем последнего он достиг еще раньше Маркса. Он особо отмечает, что «коммунизм был столь ''необходимым'' последствием младо-гегельянской ''философии'' (последний курсив наш. — ''Н. К.''), что никакая оппозиция его не могла задушить»26. Мы еще раз подчеркиваем, что имеем в виду всюду здесь только логическую цепь мыслей. В другой связи обязательно было бы показать, что она сама ''является производной от практических, политических и социальных проблем, встававших в это время перед Марксом и Энгельсом и толкавших их именно на этот путь'', заставлявших их мысль последовательно и до конца развивать свои теоретические воззрения. Нам важно сейчас [# 26] показать лишь, что Энгельс вправе был с гордостью писать еще в ноябре 1843 г. то, что он впоследствии повторил в «Л. Фейербахе»: «Наша партия должна доказать, что если не хотят, чтобы все философские изыскания немцев от Канта до Гегеля остались бесплодными или даже хуже, чем бесплодными, то их завершением может быть только коммунизм, что немцы должны либо отречься от своих великих философов, составлявших их национальную гордость, либо признать коммунизм»27. Как мы знаем, официальная Германия выбрала первое, всемирный же пролетариат оказался осуществителем второго. Коммунисты были и до Маркса. Современником цитированных строк был и мелкобуржуазный коммунизм Вейтлинга. То, что ставило на целую голову выше его «''философский''» коммунизм Маркса, было именно его происхождение, его ''метод'', приведший учителей марксизма к самому последовательно-революционному классу, к воплощенному отрицанию буржуазного общества, — к рабочему классу как борцу за ''социалистическую революцию''. Недаром ведь именно диалектический метод заслужил такую ненависть Э. Бернштейна28!

Подведем итоги. Таким образом, коммунизм был логическим завершением всего предшествующего философского развития Маркса и Энгельса; он и несущий его на своем знамени пролетариат были подлинными наследниками классической философии. Тем, что составляло движущую силу всего этого развития — от Гегеля к коммунизму Маркса и Энгельса, — был диалектический метод. Он ''сохранялся'' в этом развитии, все более и более усиливаясь в своем значении по пути к революционной практике. Все, что говорят Маркс и Энгельс в этой связи об упразднении и отрицании философии как таковой, касается философии как идеологии официальной современности, философии идеалистических систем, созерцательного материализма и ''отвлеченной'' критики существующего, не сходившей с его собственной почвы, одним словом, философии, не пришедшей к революционной практике, не ставшей коммуни[# 27]стической. Но какое изменение по самой своей форме претерпевает философия как таковая после того, как она подвергнута отрицанию во всех унаследованных ее формах, после того, как она перешла в революционную практику, в коммунизм29? Ответить на этот вопрос — значит разобрать взгляды Маркса и Энгельса на проблему философии ''в зрелом'' периоде их жизни. Перейдем к этой задаче.

=== Ⅲ ===
Итак, смысл всего изложенного движения философии в становлении марксизма заключается ''в переходе от идеалистической системы благодаря методу к революционной практике, к коммунизму''. Естественно, что в результате этого перехода должно было измениться не только конкретное содержание философии, но и самая ее форма. Нельзя вообще представлять себе философию как нечто совершенно неизменное не только по своему содержанию, но и по своей форме на протяжении 2\frac{1}{2}-тысячелетней истории ее существования. Конечно, предмет ее оставался неизменным, поскольку вообще самый объект человеческого познания — окружающий его мир, бытие и мышление, — постоянно существует. Она всегда познавала «то, что есть». Но формы и задачи философии беспрерывно менялись. В попытках дать определение философии, годное на все времена, сказывается все тот же ''метафизический'' образ мышления. Поэтому же так бесплодны оказываются все попытки буржуазной философии подогнать под одну какую-нибудь формулу все многообразие исторически данных философских систем. Философия развивалась в неразрывной связи с наукой и — на первых порах — с религией, существенно изменяя на каждой новой ступени развития свое содержание и свои формы30.

[# 28] Золотое детство новейшей философии проходило под безоблачным небом Греции. Вначале это было ничем не омраченным господством наивно-материалистической точки зрения еще только едва-едва становившегося на ноги человеческого мышления, у которого только еще прорезывались зубы критики. Вместе с тем это было господство стихийно-диалектической точки зрения, воспринимавшей мир во всей его противоречивой непосредственности.

Такова была точка зрения Гераклита.

Первый серьезный удар этому мировоззрению был нанесен элеатами. Однако, как правильно указал на это А. М. Деборин, было бы совершенно неверно и их и всех следовавших за ними философов до Платона рассматривать как идеалистов. Если идеалисты из недостоверности знания, даваемого нашими ощущениями, выводили недоказуемость существования или непознаваемость материи, то Парменид, наоборот, из признания иллюзорности чувственного знания выводил его недостаточность и истинность чистого мышления о материальном мире. Лед наивной точки зрения был сломан, но система оставалась материалистической. Как раз у Парменида впервые материя осознается не в том или ином ее отдельном, конкретном образе (воды, воздуха, огня и т. д.), а как материя в современном смысле слова, как вне нас находящаяся ''единая'' реальность. В противовес аристократической философии Гераклита, возводившей войну в высший принцип всего существующего, демократическая философия элеатов утверждала ''единство целого'' и диалектически его доказывала. Недостаточность этой диалектики у Парменида и Зенона заключалась в том, что они не умели перейти от целого к части, от единого ко многому, от субстанции к ее отдельному проявлению; Отсюда с необходимостью вытекал следующий шаг вперед у Демокрита, оделившего парменидовским бытием не макрокосм, весь мир материи, а микрокосм, атом. Этот переход в значительной степени аналогичен переходу от Спинозы [# 29] к Лейбницу и к французскому материализму в новой философии.

На всем протяжении этого развития ''философия тождественна научному знанию. Различие'' между, философией и наукой впервые возникает вместе с появлением идеализма. Идеализм представляет собой в истории человеческой мысли сравнительно очень поздний продукт высоко-дифференцированного классового общества и классовой борьбы. Он представляет собой тень заката греческого общества. Впервые зародыши идеализма появляются в аристократических сектах пифагорейцев. Любопытно, что появление его связано с развитием математической точки зрения. Недаром порога школы Платона не должен был переступать никто, не знающий математики. В отвлеченных от всего качественного и конкретного математических понятиях мысль тренировалась к восприятию абстрактной идеалистической философии. Платон — автор реакционной аристократической утопии — был ее основоположником.

У него впервые собственно философия — диалектика — отделяется от физики и этики31. Как известно, платоновская физика не стояла на уровне современности и сводилась скорее всего к мифологии. Выделение диалектики как особой науки определялось тем, что в ее задачи входило преодоление чувственного мира и обоснование высшего мира идей. В этом заключалась и ''положительная'' сторона, поскольку тем самым мысль сосредоточивалась на умении ''оперировать понятиями'' и изучала формы диалектического мышления. Именно это, как известно, и составило наследство идеализма, в то время как развитие ''конкретного, эмпирического знания'' шло все время ''помимо его и вопреки ему''.

Таким образом, уже у Платона задача философии ограничивалась, возвышаясь над конкретными знаниями о материальном мире в особую науку о принципах сущего. Само сущее при этом понималось идеалистически. Однако, поскольку идеализм здесь — ''объективный'' идеализм, диалектика имеет и методологическое значение в познании действительности, хотя бы и поста[# 30]вленной на голову. Еще у Аристотеля логика носит не формальный характер, а является наукой о действительных формах и отношениях мира.

Если ранняя материалистическая философия греков развивалась все время по линии освобождения от религиозных представлений и предрассудков, достигнув в Демокрите высшего пункта своего развития, то и в пифагорейских сектах, и в школе Платона, у самых своих истоков, идеализм был неразрывно связан с религией. Средневековье продолжало ту же линию развития, доведя ее до логического конца, наделив истинным бытием только бога, а философию превратив в вассала теологии.

Философия нового класса — буржуазии, — выдвинутого ростом промышленности и торговли, естественно, должна была стать отрицанием феодальной идеологии. И чем более самостоятельной становилась буржуазия по отношению к феодализму и абсолютизму, — тем решительнее был разрыв между философией и религией. По своим задачам философия в этот период как бы возвращается к исходному пункту своего развития. Недаром в Англии еще в новое время естествознание причислялось к философии, и Ньютон писал «Математические принципы естественной философии». И у Декарта, и у Лейбница, и у Гоббса философская система включала в себя то, что ныне называется теоретическим естествознанием32. Философия была призвана дать, с одной стороны, рациональное обоснование изучению материи, защитить ее права против теологии, с другой — дать «ясный и отчетливый» метод познания не только в своей области, но и во всей сфере научного знания. Наконец, опираясь на все это, она должна была дать ''картину мира'', «систему природы». Весь этот период философия и наука находились в неразрывной связи, взаимно оплодотворяя друг друга. Философия Декарта неразрывно связана с вихревой теорией материи, а лейбницевская монадология с дифференциальным исчислением. Однако сама задача находилась в противо[# 31]речии с теми средствами, какие были налицо для ее решения. Научное познание природы только делало еще первые свои шаги. После тех начатков естествознания, которые были у Аристотеля, греков александрийской эпохи и арабов, настоящее естествознание возникает только со второй половины ⅩⅤ в. Основным условием его дальнейшего прогресса, как отмечает Энгельс, было «разложение природы на ее составные части, выделение различных естественных процессов и предметов в определенные классы, внутреннее исследование органических тел в их разнообразных анатомических формах». Без этого исследования было невозможно никакое дальнейшее движение вперед, но оно же оставляло и наследство «привычку рассматривать вещи и процессы природы обособленно, вне их великой общей связи — не в их движении, а в покое, не как по существу изменчивые, а как постоянные, не в процессе их жизни, а в состоянии их смерти».

«Перенесенное затем Бэконом и Локком из области естествознания в философию, это воззрение на вещи привело к специфической ограниченности, к метафизическому методу мышления последних столетий»33.

Погруженное в изучение бесконечного многообразия отдельных форм и явлений природы, естествознание не могло прийти к единой точке зрения на мир. Вместе с тем неумение рассматривать вещи и процессы в их переходе из одного в другое, в их изменении и развитии, вело к тому, что у Локка, а затем отчасти и у некоторых французских материалистов, субстанция отрывалась от своих качеств, «сущность» материи переносилась куда-то по ту сторону явлений и тем самым становилась непознаваемой. Химия, биология и общественные науки находились еще в зародышевом состоянии, и естественно, что точка зрения наиболее разработанной в силу потребностей технического прогресса на его первых ступенях, и наиболее простой науки — механики — казалась универсальной и всеобъемлющей. Но механика знает движение, не зная развития, и поэтому всем представителям философии этой эпохи, если не считать отдельных гениальных догадок, ''не хватало исторической'' [# 32] ''точки зрения'' на мир. Единство картины мира достигалось либо отвлеченной философской спекуляцией, либо утверждением его как неотъемлемого свойства нашего субъекта. Эта последняя точка зрения была «критическим» завоеванием Канта, но как раз она представляла собой самое слабое место в системе гениального мыслителя, обусловленное, однако, незрелостью и современных ему общественных отношений и современной ему науки34. Понятно, что именно слабую сторону Канта подняла на щит современная буржуазная философия.

«Критицизм» означал осознание принципиально иной точки зрения на задачи философии, чем у предшествовавших ему философов. Очень точно характеризует ее А. Риль, когда пишет, что, с точки зрения Канта и его последователей (он сам принадлежит к ним), отныне — «философия в своем новом критическом значении есть наука о науке, о самом познании»35. Это — ''типическая'' точка зрения — в том или ином виде — и для всей современной нам буржуазной философии. Недостаточность и ошибочность этой точки зрения будет показана в дальнейшем, в связи с проблемой роли и места гносеологии (теория познания) в философии марксизма. Нам сейчас важно отметить, что на ряду с этой точкой зрения у Канта были зародыши и более высокой. С одной стороны, своей «Всеобщей теорией и историей неба» Кант пробил брешь в метафизическом воззрении на природу как на нечто неизменное, не создающее «ничего нового под луной», воззрении, доживавшем свой век даже у Гегеля. С другой стороны, докантовский идеализм Беркли и Юма рассматривал разум как нечто пассивно воспринимающее данные чувств, — у Канта же человеческая познавательная способность приобретает действенное, хотя и ''отвлеченно''-действенное, значение. Она активно перерабатывает чувственный материал. У Фихте эта точка зрения развивается еще дальше, и разум творит сам из себя действительность. Естественно, что при этом огромнейшее значение приобретает процесс выведения действительности, [# 33] его метод. Действительность понимается здесь уже как нечто исторически развивающееся, ''закономерно'' развивающееся, хотя сама эта закономерность еще рассматривается как творчество субъекта, а не как объективный закон. Тем самым подготовлялась почва для высшей точки зрения, когда разрозненное специализацией научное знание сможет снова стать предметом синтеза, единой точки зрения на мир, рассматривающей его как процесс закономерного развития. Но самый синтез этот стал возможен лишь постольку, поскольку, с одной стороны, накопился достаточный естественно-научный и исторический материал, с другой — поскольку разрозненные, изолированные явления познавались именно в их переходе друг в друга, в их движения, развитии, диалектике36. Синтез стал возможен лишь благодаря диалектическому методу, синтезирующим был именно метод. Однако мы видели, что гегелевский синтез был по указанным ранее причинам идеалистическим. Это приводило к тому, что система давила метод, уродовала результат, искажала конкретное в угоду идеалистической схеме. Единство закономерности в природе, истории и мышлении было открыто. Открытие этого единства и установление его наиболее общих форм было подлинной заслугой гегелевской философии. Но метод требовал возмущения против идеалистической отвлеченной системы, и Маркс в своем индивидуальном развитии, как мы видели на примере отношения к человеку, иллюстрировал этот переход от абстрактного гегелевского самосознания к конкретно-абстрактному человеку Фейербаха и от последнего к «реальному человеку, живущему в реальном классовом об[# 34]ществе в определенной общественной и экономической обстановке» (Плеханов).

Подведем же итоги нашему беглому обзору судеб философии в разные эпохи. Она представляет собой как бы три круга.

/1. От греческой доплатоновской материалистической философии-науки через платоновскую идеалистическую диалектику к научной логике Аристотеля, впервые серьезно поставившего проблему метода. Конкретное научное знание и философия едины.

/2. От неразрывно связанных с новой наукой универсальных философских систем ⅩⅦ и XⅧ вв. через критицизм Канта к идеалистическому синтезу посредством диалектического метода у Гегеля. ''Эмпирическая'' наука и идеалистическая философия оторваны друг от друга (несмотря на то, что и Кант и Гегель были энциклопедически образованными людьми своего времени).

/3. От универсальной ''идеалистической'' системы Гегеля через фейербаховский материализм к диалектическому материализму Маркса — диалектико-материалистическому синтезу науки на почве самой науки.

Возможность такого синтеза определяется потребностями самой науки, переросшей свой ограниченный, метафизический, изолирующий предметы и процессы метод исследования.

Таким образом, установка метода в центре внимания философии есть результат всего 2\frac{1}{2}-тысячелетнего философского развития.

Сам метод — не побочный сын философии, случайно с ней связанный, не результат догадки гениального мыслителя, а продукт длительной работы и тренировки человеческого мышления в умении оперировать понятиями и постигать основные формы существования и развития вещей и процессов в природе и обществе.

Что же сказать после этого о людях, объявляющих связь Маркса с Гегелем случайным грехом его юности, а связь марксизма с философией — незаконной связью? Сторонники этой точки зрения очевидно полагают, что за обедом стерляди прыгают прямо из воды в тарелку, а все прошлое развитие человечества представляет не трудный подъем на крутую гору, а достойный сожаления танец ошибок в трех соснах. Зато для [# 35] них самих тремя соснами, в которых они и поднесь блуждают, оказываются религия, наука и философия.

=== Ⅳ ===
Таким образом, мы пришли к заключению, что результатом и философского развития Маркса и Энгельса, и всего предшествовавшего философского развития человечества вообще был метод, метод диалектического материализма. Он — философия нашей эпохи, философия марксизма.

Теперь нашей задачей будет разобрать относящиеся сюда замечания основоположников марксизма, иные точки зрения на задачи философии и развить достигнутую точку зрения в применении к отдельным частным проблемам.

Уже в той же самой «Немецкой философии», в которой была окончательно превзойдена точка зрения Фейербаха, разобранная нами выше, Маркс и Энгельс устанавливают ''новую точку зрения на философию''.

Как только доказано, что «не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание», как только выявлен «действительный процесс жизни» — «история перестает быть коллекцией мертвых фактов, как мы это видим даже у все же еще абстрактных (ограниченных) эмпириков, или же воображаемой деятельностью воображаемых субъектов, как у идеалистов».

«Таким образом, там, где прекращается спекуляция, т. е. у порога реальной жизни, начинается реальная положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей. Исчезают фразы о сознании, их место должно занять реальное знание. Когда начинают изображать действительность, теряет raison d’être самостоятельная философия. На ее место может, в лучшем случае, стать суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей. Но абстракции эти сами по себе, обособленные от реальной истории, не имеют никакой ценности. Они могут служить лишь для того, чтобы облегчить упорядочение исторического материала и наметить последовательность отдельных слоев его. Но, в отличие от философии, они отнюдь не дают какого-нибудь рецепта или [# 36] схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи. Трудность, наоборот, начинается лишь там, где принимаются за рассмотрение и упорядочение материала, безразлично, какой-нибудь прошедшей эпохи или настоящего времени, когда принимаются за изображение действительности. Устранение этих трудностей обусловлено предпосылками, которые ни в коем случае не могут быть указаны здесь, а вытекают только из изучения реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи»37.

Из этого замечательного по своей глубине места вытекают, по крайней мере, четыре вывода:

/1. Там, где начинается реальная положительная наука, ''практическая деятельность'', там место фраз о сознании заменяет реальное знание. Идеалистическая точка зрения, переносящая центр тяжести как раз на сознание, отбрасывается раз и навсегда. Особенность практической деятельности и заключается в том, что человек в ней не может ограничить себя рамками своего сознания, а должен выходить за его границы.

/2. Тем самым теряет основание для своего существования ''самостоятельная'' философия (о ней речь!), т. е. такая, которая хочет постичь что-либо из анализа сознания как такового, с его отвлеченными понятиями и представлениями, Такая, которая не опирается на ''реальные'' знания, на изучение самой действительности.

/3. Еще точнее, отпадают тем самым и метафизика ограниченных эмпириков, не видящих живой, действенной, т. е. диалектической, связи в океане фактов, и фантастика идеалистов, подменяющих абстрактными идеями конкретную историческую деятельность человеческого общества. ''И те, и другие'' (к сведению наших горе-эмпириков!) не способны дать действительное, положительное знание о мире. Одинаково нельзя устранить трудности исследования и, наворотив кучу абстракций, не имеющих никакой ценности в обособлении, от ''реальной'' истории, и ''не имея никаких предпосылок'' для рассмотрения и упорядочения исторического материала. Но сами [# 37] эти предпосылки должны быть не «нормами» «критически-мыслящей личности», не вечными идеями и не пустыми схемами, а результатом изучения «реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи», т. е. того, понятие чего Ленин впоследствии считал величайшим открытием марксизма — каждой «общественно-экономической формации»38.

/4. Таким образом, эти «предпосылки» есть не что иное, как ''объективный метод''. Место «самостоятельной философии» занимает научный, материалистический метод. Не ползучий эмпиризм и не абстрактный идеализм, — а диалектически-материалистический метод. В применении к истории исторический материализм есть тогда тоже прежде всего метод. Это совершенно ясно из всей цитаты. Именно отличие диалектического материализма от всякой философии истории в том, что он не дает «какого-либо рецепта или схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи», отвергает даже «суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей», как бесплодных вне реальной смены различных общественно-экономических формаций; одним словом, верный диалектике, он требует всегда конкретного анализа, на службе которому должны находиться все абстракции и предпосылки. Только в этом анализе они живы. Он — ''объективная методология''. Мы подчеркиваем слово объективная, точнее, ''материалистическая''39, поскольку эта методология не просто «''наш подход''», не пустая схема, а результат изучения реальной истории, ''отражение ее закономерности''.

Что в этом отношении взгляды Маркса оставались неизменными до конца его жизни, показывает следующее место из письма его в редакцию журнала «Отечественные записки» в конце 1877 г.: «События, поразительно аналогичные между собой, но происходившие в исторически различной среде, приводят к совершенно различным результатам. Изучая каждую из этих эволюций в отдельности и затем сравнивая их между собой, легко найти ключ к уразумению этих явлений, но никогда нельзя прийти к их пониманию, пуская в ход повсюду и всегда [# 38] одну и ту же отмычку какой-либо философско-исторической теории, самое высшее достоинство которой заключается в ее надисторичности. Это та же конкретно-историческая точка зрения, которая отвергает всякий схематизм. Но совершенно неверно было бы отсюда делать вывод, что вообще всякие абстракции и абстрактные законы, предпосылки, не имеют никакого значения для исследования. Наоборот, без них невозможны упорядочение конкретного исторического материала, наметка последовательности отдельных слоев его, само исследование. Одним словом, материал без метода — слеп, метод без материала — пуст»40.

Можно сказать, что эта точка зрения на отношение философии, методологии и положительной науки оставалась неизменной у Маркса и Энгельса на протяжении всего зрелого периода их жизни и деятельности. Больше чем через 30 лет после «Немецкой идеологии», в «Анти-Дюринге», говоря о диалектическом понимании природы в современном естествознании, Энгельс писал: «Современный материализм по существу диалектичен и не нуждается больше ни в какой стоящей над прочими науками философии. Раз каждой отдельной науке предъявляется требование выяснить свое положение в общей связи вещей и в познании этих вещей, то всякая особая наука об этой общей связи становится излишней. От прежней философии остается тогда ''в качестве самостоятельной науки'' (курсив наш. — ''Н. К.'') только учение о мышлении и его законах — формальная логика и диалектика. Все прочее входит в состав положительной науки о природе и истории»41. Таким образом, как стоящая ''над'' прочими науками наука — философия упраздняется. Это — ''не итог'' отдельных наук, не механический синтез их, не «наука наук». Особая наука об общей связи вещей и их познания становится излишней. Но вместе с тем — это ''сохраняющаяся самостоятельная наука'' — учение о мышлении — формальная логика и диалектика.

Конечно же, здесь учение о мышлении упоминается не в ка[# 39]честве учения о его границах, на кантианский лад, не в смысле психологии, а именно как формальная логика и диалектика, методология.

Античная философия была первоначально естественно сложившимся материализмом. Идеализм был его отрицанием. Но при дальнейшем развитии он сам оказался несостоятельным и в свою очередь отрицается современным материализмом. Этот «последний — отрицание отрицания — представляет собой не простое воскрешение старого материализма, а к прочным основам последнего присоединяет еще все идейное содержание двухтысячелетнего развития философии и естествознания, как и самой этой двухтысячелетней истории. Это вообще уже не ''философия больше, а просто мировоззрение'' (курсив всюду наш. — ''Н. К.''), которое должно найти себе подтверждение и ''проявить свою деятельность не в какой-либо особой науке наук'', а в реальных науках. Философия, таким образом, “снята”, т. е. “одновременно преодолена и сохранена”, ''преодолена по форме'', сохранена по своему действительному содержанию»42.

Таким образом в современном материализме философия изменяет свою ''форму''. Ее «действительное содержание» есть то, что должно проявить свою ''деятельность'' в реальных науках. Это — метод, наследник двухтысячелетней истории философии и человеческой истории вообще. Вместе с тем это — ''не философия'' уже в смысле ''законченной'' системы, ''а просто мировоззрение, подтверждаемое'' реальными науками ''и проявляющее'' себя в них. Таким образом метод и мировоззрение тождественны43 и не представляют собой нечто пассивное, ''простой результат'' «современной науки», а то, что ''сохраняет себя'', подтверждаясь ею и проявляя себя в ней. Это происходит именно потому, что философия — ''не просто наука наук'', суммирующая их частные и временные успехи, отдельные выводы и точки зрения, ''а результат двухтысячелетней истории'' филосо[# 40]фии и человечества вообще. Поэтому ее не могут поколебать ''отдельные'' выводы ''отдельной'' науки. Те, кто кидаются всегда за самым последним словом, очень часто оказываются в тисках самых старых заблуждений. Но метод и ''не живет вне'' этих выводов, он проявляет себя в них, подтверждаясь ими, т. е. ''он действенно'' к ним относится. Они сами без него — беспомощный, изолированный, мертвый факт или случайная гипотеза, не составляющая еще подлинного знания.

В 1878 г., в старом предисловии к «Анти-Дюрингу», Энгельс писал: «Эмпирическое естествознание накопило такую необъятную массу положительного материала, что необходимость систематизировать его в каждой отдельной области исследования и расположить с точки зрения внутренней связи стала неустранимой. Точно так же стало неизбежным привести между собой в правильную связь отдельные области познания. Но, занявшись этим, естествознание попадает в теоретическую область, а здесь методы эмпиризма оказываются бессильными, здесь может оказать помощь только теоретическое мышление. Но теоретическое мышление является прирожденным свойством только в виде способности. Она должна быть развита, усовершенствована, а для подобной разработки не существует до сих пор никакого иного средства, кроме изучения истории философии. Теоретическое мышление каждой эпохи, а значит, и нашей эпохи, это — исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и получающий поэтому очень различное содержание. Следовательно, наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления»44.

В 1885 г., через 7 лет после этого, в предисловии ко второму изданию «Анти-Дюринга» Энгельс повторил то же самое. Естествознание не может уже ускользнуть от диалектического обобщения. «Но оно облегчит себе этот процесс, если не будет забывать, что результаты, в которых суммируются данные его опыта, суть понятия, и что искусство оперировать понятиями не есть что-либо врожденное человеку и не дается обыденным повседневным сознанием, а требует действительной работы [# 41] мысли, которая тоже имеет за собой долгую эмпирическую историю, в такой же мере, как эмпирическое естествознание. Усвоивши себе результаты 2\frac{1}{2}-тысячелетнего развития философии, оно избавится, с одной стороны, от всякой особой, вне его и над ним стоящей философии, с другой — от своего собственного, заимствованного от английских эмпириков, ограниченного метода мышления»45.

В добавление к этому в «Л. Фейербахе», еще более позднем произведении, мы читаем: «Исторические взгляды Маркса наносят философии смертельный удар в области истории, точно так же, как диалектический взгляд на природу делает ненужной и невозможной всякую философию природы. Теперь задача заключается не в том, чтобы ''придумывать'' связь, существующую между явлениями, а в том, чтобы ''открывать ее в самом явлении'' (оба курсива Энгельса. — ''Н. К.''). За философией, изгнанной из природы и из истории, остается, поскольку остается, лишь область чистой мысли: учения о законах процесса мышления, логика и диалектика»46. «Поскольку остается» — потому что сама диалектическая логика, методология, оставшаяся за философией, проявляется в реальных науках, подтверждаясь ими и разрабатываясь на их основе.

Итак, к чему же мы пришли?

К отрицанию философии истории и философии природы, натурфилософии, ''поскольку само естествознание заменяет ее и усваивает диалектический способ мышления''; к признанию за философией области логики и диалектики, учения о законах мышления. Это — самостоятельная наука, которая, однако, должна действенно проявлять себя в остальных науках, подтверждаясь ими и развиваясь на их основе. Эта наука — плод 2\frac{1}{2}-тысячелетней работы мышления — не есть просто обобщение «здравого смысла», нечто врожденное обыденному повседневному сознанию. Задача ее — научить так оперировать понятиями, чтобы эти понятия отражали действительную диалектику вещей и процессов в природе и [# 42] истории. Она формулирует наше мировоззрение, активно проявляющееся в науке и подтверждаемое ею.

Таковы итоги. Как мы видим, они вполне совпадают с результатом, полученным нами из рассмотрения эволюции философии вообще и эволюции ее от Гегеля к Марксу, в Марксе — от гегельянца к марксисту, в частности.

Постараемся теперь дальше развить эту точку зрения в сопоставлении с иными точками зрения на задачи философии и в отношении к отдельным ее проблемам.

=== Ⅴ ===
Прежде всего нам придется остановиться на тех, кто вовсе отрицает значение философии в марксизме. Критика при этом развивается в трех направлениях:

/1. Философия — произведение буржуазии, не могущей ни целиком отвергнуть религию, ни целиком признать науку, — смесь науки и веры, знания и религии. Марксизм — это наука, и отсюда: «Долой грязное белье философии!» (С. Минин).

/2. Философия — один из видов идеологии, а всякая «идеология» дает извращенное знание о мире (более солидное, на первый взгляд, издание того же самого).

/3. То, что выступает как марксистская философия — схоластика, ничего не дающая для научного знания. Наука, естествознание — сами себе философия.

Наиболее общий ответ всем этим противникам философии был дан, в сущности говоря, еще Гегелем. В том же предисловии к «Философии права», которое мы уже раз цитировали, он писал: «Распространенные в наше время декламации и притязания против философии представляют странное зрелище, так как, с одной стороны, они имеют основание в той поверхностности, до какой деградировала эта наука, а с другой — сами коренятся в том же элементе, против которого столь неблагодарно они выступают»47.

Все возражения наиболее решительных, казалось бы, врагов философии целиком основаны на том представлении о фило[# 43]софии, которое ими усвоено у буржуазных теоретиков или у псевдомарксистских богостроителей. Они исходят из рассмотрения либо домарксовской философии, почти у всех своих представителей не вышедшей еще окончательно из пеленок религии (хотя достаточно вспомнить французский материализм XⅧ в., чтобы заметить, что и это не совсем верно), либо из современной буржуазной или около-марксистской философии, витающей в мире бесплодных абстракций, «мирочувствований» и т. д.

Выступая вполне основательно против этой философии, они сами стоят всецело на ее почве. Только к тому, к чему ''эта'' философия относится положительно, они относятся отрицательно. Они проходят мимо ''философского'' диалектического метода Маркса, обусловившего все строение «Капитала», для них не существует связи между философией и коммунизмом, между философией и революционной практикой, которую очень глубоко формулировал Ленин, когда писал, что «только философский материализм Маркса указал пролетариату выход из духовного рабства, в котором прозябали доныне все угнетенные классы»48. Им не остается поэтому ничего лучшего, как выдать себе свидетельство о бедности, объявив все замечания Плеханова и Ленина о философии — «описками»! Описками, которые систематически продолжались 30 лет!49.

И естественно, что самое разрешение проблемы философии у ее противников, лозунг замены философии «наукой, одной наукой и только наукой», также поэтому не представляет собой ничего нового. ''Точка зрения на философию, как на идеологию буржуазии, сменяемую наукой, есть смесь Сен-Симона и О. Конта с Богдановым'', позитивизма ⅩⅨ в. со стыдливым марксистскообразным идеализмом ⅩⅩ в. То, что философия — идеология буржуазии опровергается самыми общеизвестными историческими фактами, хотя бы тем, что она в одинаковой степени существовала и в рабовладельческом и в феодальном обществе. Общеизвестно также, что религия, философия и наука представляют собою [# 44] ''сменяющие'' друг друга этапы в истории человеческой мысли только в воображении позитивистов50. На самом деле они перемежаются и сочетаются друг с другом, причем новое время постепенно избавляется, но далеко еще не избавилось от поповщины.

Лозунг же «наука и только наука» представляет собой не что иное, как очень вредную ''фетишизацию современной науки''. Провозглашая философию буржуазной, он явно затушевывает буржуазный характер науки наших дней в ее ''теоретических построениях''. Ведь недаром же оппортунист и махист Отто Бауэр провозгласил материализм мировоззрением либеральной буржуазии, кончающимся с эпохой свободной конкуренции51. Это прямое повторение А. Богданова, у которого, в свою очередь заимствуют всю свою премудрость наши гонители философии. Эмпирическая наука вовсе не есть нечто однородное во всех своих частях. Наука — это борьба науки с не-наукой в ее собственной сфере. «Современная наука» в этом смысле, как легко видеть хотя бы из Ⅴ главы ленинского «Материализма и эмпириокритицизма», представляет собой пеструю смесь знания и веры, практических достижений, в покорении природы и теоретического служения господствующим классам. Сама наука становится научной лишь поскольку она проникается диалектическим материализмом, т. е. марксистской философией. Затуманивать это — значит служить реакционным течениям и теориям в современной науке.

Фокус с понятием «идеологии» заслуживает не меньшего осуждения, ибо и он затуманивает, поистине «идеологизирует» действительные отношения. Если под идеологией условиться понимать только превратные представления людей, то куда-то надо отнести такие формы общественного сознания, как подлинные научные знания о материальном мире, философию ''диа[# 45]лектического материализма'', социалистическое искусство и литературу, марксистскую теорию права и т. д. Если выделять их в нечто совершенно обособленное, то затушевывается то обстоятельство, что социалистическая культура не есть нечто отгороженное непроходимым рвом от буржуазной, что она вырастает из нее. В конце концов дело в словах, если за ними не скрывается отрицание самой возможности марксистской философии, социалистического искусства и т. д. Что это так, следует и из следующего замечания Маркса в «Немецкой идеологии»: «Мы должны здесь заняться историей людей, так как ''почти'' (курсив наш. — Н. К.) вся идеология сводится или к извращенному пониманию этой истории, или к полному абстрагированию от нее. Сама идеология есть лишь одна из сторон этой истории»52. Это «почти» решает дело, так как означает, что там, где Маркс говорит о неправильных идеологических представлениях, речь идет не об идеологии вообще, не об идеологии как таковой, — а об огромном большинстве домарксовских идеалистических представлений о ходе исторического процесса.

=== Ⅵ ===
Однако не является ли все же философия схоластикой, поскольку она оперирует якобы чисто отвлеченными, далекими от эмпирической науки, понятиями и схемами и якобы ничего не дает для прогресса положительного знания? Для ответа на этот вопрос надо разобрать те точки зрения на философию, при которых она действительно превращается в схоластику.

Прежде всего это та широко распространенная среди буржуазных мыслителей точка зрения, согласно которой философия оперирует каким-то своим особым от остальных наук видом познания. Пристегивать эту точку зрения марксистской философии по меньшей мере нет никаких оснований. Из буржуазных философов она наиболее ярко выражена у Бергсона. Для него основным способом философского познания является интуиция. «Чем глубже мы проникаем до первичной интуиции [# 46] (философа), тем более мы убеждаемся, что если бы Спиноза жил до Декарта, то он, несомненно, написал бы нечто иное, чем то, что он написал, но все-таки — живи Спиноза и пиши он — мы наверное имели бы спинозизм»53. Это — ''неисторическая'' точка зрения. Для марксиста же «философствование» есть такое же оперирование заимствованными из опыта понятиями, определенное соответствующей исторической обстановкой, как и во всякой другой науке.

Как мы видели уже ранее, философия — ''особая наука в ином смысле слова — как обнимающая и проникающая другие науки''. Значение философских понятий не в том, что они представляют собой какой-то особый мир, а в том, что они представляют результат длительного развития мысли ''и поэтому оказываются опирающимися на куда более значительный опыт, нежели ограниченный опыт отдельной науки или тем паче, опыт отдельной ее области, либо какой-либо изолированный факт''. Поэтому — и только поэтому, — говоря словами Энгельса, «философы управляют естествоиспытателями». Но чего же стоят тогда те, кто вопиет, как против схоластики, против того, что представляет собой концентрированный опыт исторического развития всего современного научного знания! Неверно, что можно сделать хоть шаг вперед в философии, не опираясь на конкретные данные эмпирических наук. Но не менее верно, что нельзя и шага сделать в эмпирической науке, хотя бы стихийно не руководясь определенными философскими предпосылками. Задача в том, чтобы эту стихию пропитать сознанием.

Итак, если философия — не особая наука по своему способу познания, а особая наука по своей задаче, ''то не является ли она наукой наук, итогом, синтезом данных всех остальных наук''? Разберем и эту точку зрения.

И она оказывается недостаточной, несмотря на заключающуюся в ней долю истины. Верно, что философский метод проверяется не какой-нибудь отдельной наукой, а всей совокупностью научного знания. Он призван указать универсальные [# 47] формы движения материи, — природы, истории и мышления. Но он не сводится к готовым результатам, итогам, выводам остальных наук. Это — ''механистическая и созерцательная'' точка зрения на философию. Философия не просто регистрирует результаты научного исследования, она активно живет в нем, руководит им, сама, в свою очередь оплодотворяясь его выводами. Она не механически синтезирует эти выводы, а перерабатывает и истолковывает их с точки зрения определенного мировоззрения, посредством определенного метода. Она — не просто сводка завоеваний науки, а ее ''методологический синтез''. Буржуазная философия, идущая по пути науки наук54, потому так бесплодна, что она конструирует синтез итогов науки ''извне'', не понимая внутренней диалектики развития самой науки, в выводах которой смешиваются знание с заблуждением, и в развитии которой отдельные науки не навеки пребывают изолированными друг от друга, ''а сами'' переходят одна в другую. Наука сама постепенно синтезирует свои, доселе изолированные, отдельные области; это делает ненужным внешний синтез ее результатов; но само это синтезирование становится возможным лишь на основе метода единой диалектической точки зрения во всех областях знания. Итак, марксистская философия — ''не наука наук'', а скорее ''наука в науках''.

Плехановское определение философии как «синтеза познанного бытия данной эпохи»55 только по видимости напоминает точку зрения науки наук. В рассмотрении отношения Плеханова к проблеме философии надо исходить, конечно, прежде всего из его рукописи о «философской эволюции Маркса», а не из того места в предисловии Плеханова к книге Л. Деборина, где взято, как правильное, определение Целлера56. Хотя это [# 48] предисловие написано и позже рукописи, но и к моменту ее написания философские воззрения Плеханова были вполне сложившимися; он находился тогда как раз в расцвете своей полемики с философскими ревизионистами, и, кроме того, ссылка на Целлера в предисловии явно носит характер ссылки, взятой к случаю для развития ряда мыслей иного порядка. В рукописи же дается ''специальная'' трактовка проблемы, которая, будучи более точной, включает в себя и определение Целлера.

Итак, что значит у Плеханова, что философия есть «синтез познанного бытия данной эпохи»?

Плеханов приводит четыре положения в «защиту» философии (пятое носит исключительно отрицательный характер и направлено против метафизики): 1) Маркс и Энгельс не всегда так плохо думали о философии, как в последний период своей деятельности, указывали в своих ранних работах на то, что пролетариат в философии обретает свое идейное оружие; 2) существует целая литература, посвященная философии марксизма; 3) Энгельс отводил философии достаточно широкую область мышления и его законов; 4) теория мышления и его законов предполагает общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Такой синтез и был дан Марксом и Энгельсом. Важнейшие положения 3 и 4, так как в приводимой Плехановым цитате из Энгельса с отрицанием ''самостоятельной'' философии ничего плохого для философии нет, ибо за ней утверждается область теории мышления, логики и диалектики, существование же соответствующей литературы может служить, конечно, лишь косвенным доказательством значимости предмета. Надо при всем этом, естественно, иметь в виду, что рукопись самим Плехановым напечатана не была, и формулировки ее в печати были бы, вероятно, значительно уточнены.

Итак — настоящее основание для определения Плеханова то, что за философией остается область мышления и его законов, предполагающая, в свою очередь, общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Теория мышления и его законов у Энгельса, как мы знаем, — не что иное, как методология, диалектическая логика. Она, в свою очередь, по Плеханову, неизбежно ведет к синтетическому взгляду на природу и жизнь, т. е. и здесь мы имеем требование синтеза [# 49] на почве метода. Это видно и из того, что отдельные науки не просто, по Плеханову, объединяют свои итоги в философии, а «дают только ''материалы'' (курсив Плеханова. — Н. К.) для всеобъемлющего научного синтеза». В основе своей определение Плеханова есть гегелевское определение философии как «эпохи, схваченной в мыслях». Как мы знаем, и там в основе лежал методологический стержень. Особенность плехановского определения в том, что оно заострено на проблеме ''мировоззрения'', ибо именно как мировоззрение приходилось отстаивать ему марксизм от господ «критиков». К соотношению метода и мировоззрения мы вернемся еще в дальнейшем.

Итак, философия — не наука наук и не «непротиворечивая система их самых общих результатов», а синтез, проникающий науки и активно к ним относящийся.

Однако, если задача философии не просто сводка итогов нашего познания, то, может быть, в ее задачи входит обоснование нашего познания, выяснение ''условий'' его возможности и его ''границ''. Тем самым мы получаем кантианскую «критическую» постановку проблемы философии. Философия здесь сводится в основе своей к теории познания, гносеологии. Таким образом, возникает проблема: каково соотношение теории познания и философии в марксизме? И каково отношение теории познания, того, что познавать, к методу, к тому, как познавать?

Мы уже знаем, что у Энгельса понятие теории мышления не означает теории границ мышления, а означает теорию диалектики и формальной логики, т. е. методологию. Для Энгельса философия — самопознание мышления, но не абстрактного мышления вообще, а конкретного мышления, познающего конкретную действительность и отражающего в своих формах наиболее общие формы ее развития. Предпосылкой почти всей буржуазной гносеологии, в частности кантианской, является представление о неких абсолютных границах нашего мышления, установить которые является задачей этой науки. Но для того чтобы узнать границы познания — надо познавать. Пока нет познания — нет и проблемы об его границах. Однако еще Гегель указал, что граница осознается лишь тогда, когда она уже перейдена. «Критическое» представление о том, что наше познание искажает познаваемые предметы, по-своему перерабатывая мир явлений, [# 50] само догматично и недоказуемо. Только практическая деятельность показывает, что является субъективным, а что объективным в нашем познании. Отсюда — не теория познания подчиняет себе методологию, знание, а методология, диалектика, включает в себя теорию познания как свой момент. Сама проблема границ познания возникает лишь в развитом товарном обществе, когда фетишизация общественных отношений затемняет их первоначальную прозрачность и непосредственное отношение человека к природе, общине и своему труду. «Диалектика, в понимании Маркса, и согласно также Гегелю, включает в себя то, что ныне зовут теорией познания, гносеологией, которая должна рассматривать свой предмет равным образом исторически, изучая и обобщая происхождение и развитие познания, переход от незнаний к познанию»57. ''Таким образом в диалектике теория познания составляет проблему исторического момента в познании''. Ту же самую мысль мы находим у Ленина и вторично, в отрывке «К вопросу о диалектике»: «Диалектика и ''есть'' теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую сторону дела (это не “сторона” дела, а ''суть дела'') не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах»58.

Таким образом, диалектика — вот жизненный нерв марксистской философии. Это не чисто формальная наука, вроде формальной логики59. Это — ''наука познания конкретного'', дающая метод для ''этого'' познания. Наконец, это — ''историческая'' наука, в том единственно правильном смысле этого слова, что всякий предмет она требует изучать исторически, т. е. не признавая его существования с Адама и до наших дней, а в его происхождении, развитии и переходе в новое. Историзм Маркса и означает историчность, т. е. значимость лишь для [# 51] ''определенных'' периодов истории людей и природы, всех категорий, за исключением самой их беспрестанной смены в движении материи, этой бессмертной смерти и вечного рождения.

Но если это так — то каково же действительное соотношение философии и эмпирической науки? Где водораздел между ними, и каково отношение их друг к другу?

Решающее значение здесь имеют следующие два места из Энгельса:

«Естествоиспытатели воображают, что они освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические определения, а эти определения они неосторожно заимствуют либо из ходячего теоретического достояния так называемых образованных людей, над которыми господствуют остатки давнопрошедших философских систем, либо из крох обязательных университетских курсов по философии (что приводит не только к отрывочности взглядов, но и к мешанине из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части самым скверным школам), либо из некритического и несистематического чтения всякого рода философских произведений, — то в итоге они все-таки оказываются в плену у философии, но, к сожалению, по большей части — самой скверной; и вот люди, особенно усердно бранящие философию, становятся рабами самых скверных вульгаризированных остатков самых скверных философских систем»60.

«Как бы ни упирались естествоиспытатели, но ими управляют философы. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы ими управлял какой-нибудь скверный модный философ, или же они желают руководствоваться разновидностью теоретического мышления, основывающейся на знакомстве с историей мышления и его завоеваниями. Физика, берегись метафизики! Это совершенно верно, но в другом смысле.

Естествознание, довольствуясь отбросами старой метафизики, вслед за философией тянуло еще свое ''мнимое'' (курсив наш. — ''Н. К.'') существование. Лишь когда естествознание и история впитают в себя диалектику, лишь тогда весь фило[# 52]софский хлам — за исключением чистого учения о мышлении — станет излишним, растворится в положительной науке»61.

Отсюда прежде всего следует, что даже «философский хлам» оказывается не лишним до тех пор, пока естествознание и история, влача «мнимое» существование, не впитают в себя диалектику (к сведению наших естественников и идеологов, для которых очень часто «современное» естествознание уже не нуждается в «управлении» философов!).

В отношении истории общества усилиями Маркса, самого Энгельса и Ленина работа в основном сделана. Дело — за естествознанием. Затем и после того, как она будет хотя бы в такой же степени сделана для естествознания, наряду с положительной наукой останется «чистое учение о мышлении», т. е., как выяснено Энгельсам же в другом месте, диалектическая логика. И так как без мышления сами естествоиспытатели не могут двинуться ни на шаг, логические же категории мышления разрабатывает философия, то и в своей собственной сфере они не могут обойтись без помощи философии. Там, где они игнорируют философию, — они питаются самой скверной философией, подменяя вульгарным здравым смыслом капиталистической среды философское теоретическое мышление, основанное на знакомстве с его историей и его завоеваниями. С другой стороны, сама наука о мышлении может развиваться лишь поскольку она апеллирует к тому, что определяет формы мышления и его законы, его развитие, — к окружающей его и порождающей его материальной действительности, природе и истории. Так, метод, служа познанию реального мира, возвращается к самому себе, преодолевая свою ограниченность на основании нового опыта и новой практики62.

=== Ⅶ ===
[# 53] Но что же такое тогда сама методология, диалектическая логика, и каково отношение ее к действительности?

Положительная наука познает самое материальную действительность в ее закономерных связях, переходах и отношениях. Каковы же положительные задачи логики? Не является ли она формальным пособием нашего мышления, учением о формах его, независимым от заключенного в них содержания? Как относится она к тому, что мы называем мировоззрением?

Самый глубокий ответ на это мы получаем у Ленина в конспекте «Науки логики» Гегеля. Он отмечает гегелевское положение о том, что «неверно, что “Denkformen” (формы мышления) только “Mittel” (средство) “zum Gebrauch” (для употребления). Неверно также, что они äussere Formen (внешние формы), “Formen, die nur an dem Inhalt, nicht der Inhalt selbst seien” (формы, кои суть лишь формы на содержании, а не само содержание)». Ленин особо отмечает, что «Гегель требует логики, в коей формы были бы gehaltvolle Formen, формами живого, реального содержания, связанными неразрывно с содержанием»63. Отсюда собственно определение: *«Логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития всех материальных, природных и духовных вещей, т. е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод '''истории''' (выделение Ленина. — ''Н. К.'') ''познания мира»''64.

Поэтому и в гегелевском определении логики, как «чистой науки, чистого ''знания в полном объеме своего раз[# 54]вития''» Ленин отмечает 1-ю строку, как ахинею, а 2-ю — как гениальную65. Поэтому метод не может быть поколеблен отдельными выводами отдельной науки, и поэтому же он сам в себе заключает уже основу для цельного мировоззрения.

Здесь диалектика — «''живое'' многостороннее (при вечно, увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности с фф. (философской) системой, растущей в целое из каждого оттенка — вот неизмеримое богатое содержание по сравнению с “метафизическим” материализмом, основная ''беда'' (курсив Ленина. — ''Н. К.'') коего есть неумение применить диалектику к Bildertheorie (теории отражения), к процессу и развитию познания»66.

«Снимая» в себе все эти системы, диалектика сама представляет собой единое, исторически развивающееся мировоззрение. Она неизбежно ведет к определенному мировоззрению, так как ее категории являются не пустыми мыслительными формами, ''а объективными формами'' отражения диалектики самой действительностью.

На примере Гегеля мы уже видели, как метод, требуя изучения конкретного, вел к материализму. По самой своей задаче — конкретного изучения ''самодвижения'' предмета — диалектика может быть плодотворной лишь тогда, когда она исходит не из абстрактного мышления, оторванного от предмета, а из самого исторически данного нам предмета, объекта нашего мышления и нашей деятельности. Гегель действительно познавал и предвосхищал будущее, ''лишь поскольку'' он бессознательно становился материалистом. Поскольку диалектический метод вращается лишь в сфере мышления, сам он становится чисто формальным, далеким от содержания, отвлеченным и бесплодным. Он требует материалистической точки зрения на мир. Маркс мог так плодотворно применить диалектику лишь потому, что он был материалистом.

Итак, прежде всего, читаем мы у Ленина же, «философия марксизма есть ''материализм''»67. Этот диалектический [# 55] материализм есть цельное монистическое мировоззрение, охватывающее одинаково и природу и историю. Сам материализм, как и диалектика, отражая материальную действительность, имеет и методологический характер, поскольку он обосновывает монизм и материалистический метод в исследовании.

Так метод оказывается неразрывно связанным с определенным мировоззрением, и мировоззрение необходимо ведет к определенному методу.

Как метод переходит в теорию, систему, было показано еще у Гегеля в «Науке логики»: «Когда метод оплодотворяет конкретный материал, здесь впервые содержание познания, как таковое, входит в круг рассмотрения, так как оно теперь принадлежит методу, как выведенное из него (посредством его, сказал бы материалист. — ''Н. К.''). Самый метод расширяется через этот момент в систему»68, т. е. метод превращается в теорию, в систему, когда соединяется с переработанным посредством его материалом, в единстве с ним. Но именно в силу этого своего происхождения такая теория не может быть чем-либо законченным, как на это претендовала идеалистическая система Гегеля. Она предполагает постоянную переработку самой себя на основе нового, переработанного методом содержания. Она не может быть философской системой в старом смысле этого слова, она может быть лишь диалектической системой науки, пронизанной единым мировоззрением, единым методом. Так разрешается проблема теории и метода, системы и метода в марксизме.

Но мы знаем, что метод есть нечто действенное, требующее не только теоретического, но и ''практического преодоления'' предмета. Отсюда марксизм оказывается не только мировоззрением, но и ''философией жизни'', философией культуры. Именно ''как философия жизни, как орудие действия — он революционен'', толкая к критике всего существующего. Во всем он заставляет искать его «отрицательную, движущую» сторону и служить росткам нового, заключенным подчас еще в старую оболочку. Именно поэтому так велико его ''воспитательное'' значение в [# 56] строительстве социализма. Указывая движущие силы действительности, он один позволяет безошибочно находить пути к ее изменению. Он не дает универсальных рецептов, он требует конкретного анализа, но в этом анализе он указывает, в ''каких формах'' совершается развитие предмета, ''как'' искать их движущие силы. Поэтому он по самой природе своей есть прежде всего ''метод познания нового''. Именно здесь ведь ахиллесова пята всякой механистической системы, с точки зрения которой, собственно говоря, нет места новому.

Эта действенная особенность марксистской философии, вытекающая из самой ее природы и ее происхождения, решительно отличает ее от всякой буржуазной философии. Может быть, наиболее точно задачи буржуазной философии в этом отношении выразил Бергсон. «Правило науки, установленное Бэконом, гласит: повиноваться, чтобы повелевать. Философия не повинуется и не повелевает: она старается симпатизировать»69. Тем самым заветы Бэкона переходят к новому классу.

Сто лет назад Гегель писал, что «''для поучения'' тому, каким должен быть мир, философия, во всяком случае, приходит слишком поздно. Как ''мышление'' мира появляется она впервые в то время, когда действительность окончила уже процесс своего формирования и готова. Когда философия рисует свое серое по серому, тогда образ жизни уже стар, и серым по серому его можно не омолодить, а только познать; сова Минервы только тогда, когда пробиваются уже сумерки, начинает свой полет»70. При всем глубоком ''материалистическом'' понимании зависимости мышления от действительности, заключенном в этих словах, в них есть и ''созерцательная'' точка зрения на задачи познания и философии. Философия, конечно, всегда опаздывает ''поучать'' мир тому, чем он ''должен'' быть, независимо от действительности. Но она приходит ''как раз вовремя'', чтобы осознать нарождающуюся в недрах старого ''новую действительность''. В вечерней заре она находит прообраз зари утренней и освещает страждущему путнику дорогу от одной до [# 57] другой. Не серым по серому, а красным по черному должна рисовать она тогда, переходя в практику, в действие, точно так же, как молнии и алые зарницы освещают закат, ночь и восход.

Материализм и диалектический метод представляют собой величайшее орудие в борьбе пролетариата за коммунизм. Марксизм не рассматривает теорию ни как нечто слишком «возвышенное» для практики борьбы, настолько возвышенное, чтобы оно теряло всякий земной человеческий образ71, ни как нечто такое, что само падает в рот, как галушки гоголевскому герою. Усвоение метода требует упорного труда и борьбы за него со всеми и всяческими вульгаризациями и искажениями.

Метод представляет собой ''важнейшее'' из духовного наследства основоположников марксизма. В определяющих методологию нашей борьбы — самом глубоком из всего того, что было сказано о нашей революции — заметках по поводу записок Н. Суханова Ленин писал о мелкобуржуазных демократах:

«Они все называют себя марксистами, но понимают марксизм до невозможной степени педантски. ''Решающего в марксизме они совершенно не поняли: именно его революционной диалектики''» (курсив наш. — ''Н. К.'')72.

Тем самым ''борьба за диалектику является и политической задачей эпохи''. Маркс анализировал классический капитализм и классовую борьбу периода формирования рабочего движения. Именно метод его позволяет нам теперь в духе марксизма анализировать ''то новое'', что появилось с тех пор во всемирной истории. Этот анализ и составляет задачу ленинизма. В ленинизме диалектика достигает высшего своего развития, проверяясь на опыте десятков и сотен миллионов. Здесь изучение, укрепление и развитие диалектического метода — и теоретическая, и практическая, и политическая задача. Недаром именно на нее все время [# 58] обращал внимание Ленин, ее противопоставлял мелкобуржуазным демократам, ее конкретный диалектический анализ выдвигал против абстрактных схем и забвения всесторонних отношений и противоречий. Диалектическое понимание — вот то, что нужно нам в нашем противоречивом развитии к социализму, в строительстве социализма, изучение и развитие чего — подлинная задача марксистской философии, философии ленинизма.

=== Примечания ===
['''1'''] «Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.

['''2'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.

['''3'''] ''G. W. F. Hegel'', Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.

['''4'''] А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.

['''5'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс''. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса

['''6'''] ''М. Каринский'', Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.

['''7'''] См. Конспект «Науки логики» ''В. И. Ленина'', «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.

['''8'''] ''Л. Фейербах'', Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.

['''9'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.

['''10'''] В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.

['''11'''] Там же, стр. 217.

['''12'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.

['''13'''] Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.

['''14'''] «Архив», Ⅰ, стр. 211.

['''15'''] «Архив», Ⅰ, стр. 224.

['''16'''] Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!

['''17'''] Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!

['''18'''] Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.

['''19'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.

['''20'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.

['''21'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.

['''22'''] «Архив», Ⅰ. стр. 217.

['''23'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.

['''24'''] Там же, стр. 375.

['''25'''] Там же, стр. 379–380.

['''26'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''27'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''28'''] И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.

['''29'''] Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).

['''30'''] ''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.

['''31'''] Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.

['''32'''] Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.

['''33'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.

['''34'''] Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.

['''35'''] ''Алоиз Риль'', Научная и ненаучная философия. П., 1901 г., стр. 18.

['''36'''] Прекрасный пример этому дает «Философия природы» Гегеля. С одной стороны, для него «природа и дух различаются только степенью их развития» («Философия природы», перевод Чижова, М., 1868 г., стр. 34), с другой — «все создания природы внешни одни другим, равнодушны друг к другу и, однажды обособившись, не сохраняют никакой связи между собойΣ говорилиΣ что из низших животных произошли животные, обладающие более высокой организацией; философия природы должна воздержаться от таких чувственных и в сущности туманных (!) представлений» (стр. 42). И в другом месте: «Каждая из ступеней развития образует особое царство природы. По-видимому (?!), они независимы одна от другой» (49). Поистине, всякий — сын своего времени, и даже гениальный логический ум Гегеля не видел, сколь «туманно» это «по-видимому»!

['''37'''] «Архив» Ⅰ, стр. 216–217.

['''38'''] ''Ленин'', т. Ⅱ, стр. 73.

['''39'''] О различии материализма и объективизма см. у Ленина, т. Ⅱ, 64–65.

['''40'''] ''К. Маркс, Ф. Энгельс''. Письма, собр. В. Адоратским, стр. 240, 1923 г.

['''41'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 34.

['''42'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924, стр. 159.

['''43'''] Точнее: и тождественны и различны, поскольку мировоззрение — метод в единстве со всей совокупностью переработанных посредством метода реальных знаний.

['''44'''] «Архив Маркса и Энгельса», Ⅱ, стр. 125.

['''45'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 23–24.

['''46'''] ''Ф. Энгельс'', Л. Фейербах, Гиз. 1922 г., стр. 62–63. Ср. у Маркса: «Диалектика неизбежно является последним словом всякой философии» (из письма к Лассалю от 31 мая 1858 г.).

['''47'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S, 13.

['''48'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 59.

['''49'''] «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 11–12, статья С. Минина «Коммунизм и философия», стр. 187.

['''50'''] «Люди никогда не были исключительно теологами или метафизиками, равным образом они никогда не будут мыслить вполне научноΣ нельзя говорить об эпохе метафизики, как говорят об эпохе татуировки или каннибализма» (''Ант. Лабриола'', Исторический материализм и философия, 1922 г., стр. 29. Изд. 2. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2011).

['''51'''] Der lebendige Marxismus, Jena, 1924, P. 432.

['''52'''] «Архив», Ⅰ, стр. 214.

['''53'''] «Новые идеи в философии», Сб. 1, 1912 г., стр. 9, статья ''А. Бергсона'' «Философская интуиция».

['''54'''] Ср. определение задачи философии у Вундта: «Мы определяем философию как общую науку, которая должна объединить в свободную от противоречий систему общие познания, доставляемые отдельными науками». (''В. Вундт'', Система философии, СПБ., 1902 г., стр. 14). «Непротиворечивая система» есть как раз соединение ''данных'' как застывшего результата, есть нечто преходящее, постоянно сменяемое высшим. Поэтому понятие «непротиворечивой системы» противоречит здесь самому себе.

['''55'''] ''Г. В. Плеханов'', Соч., т. XⅧ, стр. 325.

['''56'''] Там же, стр. 296.

['''57'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 323.

['''58'''] «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 5–6, стр. 16.

['''59'''] Ср. у ''Зигварта'', Логика, т. Ⅰ, СПБ, 1908 г., стр. 10: «Логика должна отказаться от решения вопроса о необходимости и общезначимости данных предпосылок. Соблюдение ее правил не гарантирует поэтому необходимо ''материальной истинности'' результатов, а лишь ''формальную правильность'' приемов. В этом смысле наше техническое учение необходимо является ''формальной логикой''».

['''60'''] «Архив», Ⅱ, стр. 37.

['''61'''] «Архив», стр. 191.

['''62'''] Эта же, в основном, точка зрения развита одним из самых глубоких знатоков марксизма, ''Ант. Лабриола'': «Три афоризма исчерпывают мое credo: 1) идеал познания должен заключаться в уничтожении противоречия между наукой и философией; 2) наука в непрерывном процессе всего развития вширь и вглубь все более и более дифференцируется на отдельные отрасли знания, одновременно с чем все большее число ''методических и формальных'' (курсив наша. — Н. К.) выводов соединяются под общим именем философии; 3) эта разница между наукой и философией всегда будет существовать, ибо благодаря присущей человеческому уму самокритике наука никогда не перестанет развиваться» (''А. Лабриола'', Исторический материализм и философия, стр. 30). Т. е. и здесь за философией сохраняется роль метода, дающего критику ненаучного в науке.

['''63'''] ''Ленин''. Конспект «Науки логики» Гегеля, «Под знаменем марксизма» 1925 г., № 1–2, стр. 11.

['''64'''] Там же, стр. 12. Стоит отметить, что у Гегеля обязанность этой истории выполняет «феноменология духа», являющаяся как бы преддверием к логике. У нас ее должна заменить ''материалистическая'' история науки и философии.

['''65'''] ''Ленин'', Конспект «Науки логики» Гегеля, стр. 17.

['''66'''] ''Ленин'', К вопросу о диалектике, цит. изд., стр. 17.

['''67'''] ''Ленин'', Соч., т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 55.

['''68'''] ''Гегель'', Наука логики, Ⅱ, стр. 209.

['''69'''] «Новые идеи в философии». Ⅰ, стр. 25.

['''70'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S. 17.

['''71'''] Ср. у ''Э. Бернштейна'': «Я не отрицатель теории, но именно потому, что я ее высоко ценю, я полагаю, что ей не место в программе боевой партии».

['''72'''] ''Ленин'', Соч., т. XⅧ, ч. 2, стр. 109.

ЗМД 002 Карев Н. А. Проблема философии в марксизме

2026-05-13T19:06:10Z

Prienzipcenreiter01: Статья 2 ЗМД

title: Проблема философии в марксизме
subtitle:
author: Карев Н.А.
source: Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58
publisher:
transcribed by: Олег Ахрамович
proofread by:

== Проблема философии в марксизме[^1] ==

==== Сборник «За материалистическую диалектику», Изд. 3-е, Книжный дом «Либроком», 2012, с. 11–58 ====
<blockquote>[# 11] Когда массы переваривают новый и невиданно богатый опыт непосредственно-революционной борьбы, тогда теоретическая борьба за революционное мировоззрение, т. е. за революционный марксизм, становится лозунгом дня. (Н. Ленин, т. Ⅺ, ч. 1, стр. 173–174.)</blockquote>

=== Ⅰ ===
Что такое философия? Каков ее предмет? В классический период развития философии больше философствовали, чем рассуждали о ее предмете. В наше время больше рассуждают о ее предмете, нежели философствуют. Не свидетельствует ли это само по себе о закате философии? Тоска по предмету начинается обычно тогда, когда сам предмет в значительной степени принадлежит уже прошлому. Не потому ли так много говорят в наше время о том, что такое философия, что ее предмет канул уже в Лету времени? И не потому ли последние десятилетия так много истории философии, что она сама принадлежит уже только истории и на долю некогда державной, ныне же бессильной старухи остается жить одними воспоминаниями?

Чтобы ответить на это, нужно разобрать проблему философии в ее происхождении и развитии. Чтобы ответить на это с точки зрения марксизма, надо изучить прежде всего постановку проблемы в становлении самого марксизма.

В задачи этой работы не входит рассмотрение всей относящейся к вопросу литературы. Цель ее — представить воззрения учителей марксизма на предмет философии в их внутренней связи и единстве и определить вместе с тем значение философии для практики пролетариата.

[# 12] Исходным пунктом индивидуального развития Маркса и Энгельса и, вместе с тем, логическим исходным пунктом развития самой системы марксизма была диалектическая философия Гегеля. Система же Гегеля была завершением классического идеализма, а вместе с тем и классической философии вообще. Подлинной действительностью обладает вовсе не всякое наличное бытие, а лишь то, в котором заключено зерно будущего. И точно так же, как трупные черви, порождаемые разлагающимся человеческим телом, не являются его подлинными наследниками, так и послегегелевская буржуазная философия, питаясь тем, что было тленного в классическом идеализме, существовала, не существуя для исторического развития. То, чем проявляла она себя в жизни, сводилось лишь к тому, чтобы тормозить это развитие.

Классическая философия, даже идеалистическая, развивалась в неразрывной связи с научным знанием. Достаточно назвать имена Декарта, Гоббса, Спинозы, Лейбница, Канта. Известна оценка Энгельсом великих натурфилософов и идеалистов типа Гегеля, которые в своем «философствовании» умели предвосхищать крупнейшие завоевания науки и достигать своим синтезом даже в ее специальных областях «больше, чем все материалистические болваны, вместе взятые»[^2] (сильное выражение, в котором, бесспорно, Энгельс имел в виду ограниченный ''додиалектический'' материализм). Наоборот, за послегегелевской буржуазной философией не числится в этом отношении никаких заслуг. Недаром так пренебрежительно относились к ней и Маркс и Энгельс, приводя тем самым в раж всех современных нам реформистов — кантианцев и агностиков, полагающих, что в своем изъеденном молью тряпье они открывают нечто новое. В познании природы и истории современная буржуазная философия бесплодна, как посвященная богу монахиня. Задача ее сводится больше к тому, чтобы отыскивать границы познания, чем к тому, чтобы развивать его дальше. Мир, в котором она витает, — это призрачный мир отвлеченных от всего конкретного понятий и мертвых схем, которые уно[# 13]сятся тем выше, чем менее в них бьется пульс жизни. Если раньше философы обосновывали необходимость истины, то сейчас патентованная философия буржуазии ставит своей целью скорее обосновать необходимость заблуждения. Единственная наука, с которой непосредственно связывала себя буржуазная философия последних десятилетий, — психология — именно потому и оставалась до последнего времени в младенческом состоянии, что ее разрабатывали философы. И там, где они и ухитрялись сделать шаг вперед, — делали они его только вопреки себе. Являясь идеологией загнивающего класса, и из прошлого современная философия извлекала на вольный свет либо наиболее реакционных философов типа епископа Беркли и иллюзиониста Юма, либо произвольно разрывала классиков на части, отбрасывая живую душу учения, двигавшую его вперед, и опираясь на его мертвый скелет. Таковы современные гегельянцы, либо усваивающие ''систему'' Гегеля и отбрасывающие его ''метод,'' либо самый метод понимающие как мертвую схему, а не как орудие изучения и изменения действительности.

Философия Гегеля радикально отличалась по самой своей задаче от этих живых мертвецов. По определению Гегеля, философия — это эпоха, схваченная в мысли. «Познавать ''то, что есть,'' — такова задача философии. Что касается индивидов, то во всяком случае каждый из них является ''сыном своего времени;'' такова же и философия, ''постигающая свою эпоху в мыслях''»[^3]. Таким образом, Гегель хотел быть философом своей эпохи. Правда, он был по преимуществу философом того, что уже ''стало'' в его эпоху, — консервативной стороны действительности. Он, филистер и прусский чиновник, боялся того, что ''становилось в ней,'' хотя и понимал, по его же словам, что «мировой дух» скомандовал уже ''«массам вперед»''. Однако вслед за Герценом мы смело можем сказать в его оправдание, что «никто не может стать настолько выше своего века, чтобы совершенно выйти из него, и если современное (40-х гг.!) поколение начинает проще говорить, и рука его смелее открывает покрывало Изиды, то это именно [# 14] потому, что гегелева точка зрения у него вперед шла, была побеждена для него». «Гегель видел, что многим из общепринятого надо пожертвовать; ему жаль было разить; но, c другой стороны, он не мог не высказать того, что был призван высказать. Гегель часто, выведя начало, боится признаться во всех следствиях его и ищет не ''простого'', естественного, само собой вытекающего результата, но еще — чтоб он был в ладу с существующим»4. Развитие делалось сложнее, ясность затемнялась, но решительный шаг был сделан. Из мира абстрактного долга (Кант) и из мира безграничной фантазии (Шеллинг) философия переселилась в суровый и трезвый мир действительности. Тем самым она была поставлена к ней на службу. Следующий шаг заключался в том, чтобы от преклонения перед действительностью перейти к преодолению ее. Но для этого шага надо было самую действительность понять до конца, во всей ее конкретности. Гегель был идеалистом, и его система была еще слишком отвлеченна для этого. Но «извне система казалась неуязвимой — и это действительно было так. Лишь ''изнутри'' могла она быть взорвана, и лишь теми, кто сами были гегельянцами»5. Так появились младо-гегельянцы и Фейербах. Историческая необходимость этого развития от Канта к Фейербаху заключалась в переходе немецкой буржуазии от туманных надежд на переворот в теории и пресмыкания на практике перед абсолютизмом (Кант), — к непосредственной борьбе за «французскую» революцию на немецкой почве.

Как известно, основным противоречием в гегелевской философии, приведшим к ее крушению, было противоречие метода и системы. Система, в ложе которой должна была успокоиться наличная действительность, необходимость которой, казалось, Гегель обосновал так, что, по словам Гайма, само прусское государство как будто чувствовало себя прочнее от того, что философ признал его разумность, неизбежно приходила в столкновение с методом, провозглашавшим изменение — высшим законом жизни. Система Гегеля была величественнейшим синтезом всего современного ему знания и предшествующей двух[# 15]тысячелетней истории философской мысли. Однако, так как задачей этого синтеза у Гегеля было ''обосновать существующее'' государство и союз с существующей религией, материальная же действительность вела к их подрыву, то, естественно, синтез мог быть осуществлен лишь в отвлеченной сфере мышления. Можно сказать, что гегелевский метод относился к гегелевской системе так же, как его гениальная теория гражданского общества — к идеалистической теории государства. Но для того, чтобы обосновать действительность, надо было понять ее в ее ''необходимом'' возникновении — переходе от прошлого к настоящему. Этому должен был служить метод, который признавал результат лишь тогда, когда показан путь его возникновения. Но то, что сегодня является настоящим, само обречено на смерть всепожирающим временем. Так, метод требовал, чтобы не только действительное было признано разумным, т. е. закономерным и необходимым, но чтобы и то, что мы признаем разумным, т. е. необходимо следующим из существующего, чтобы и оно осуществилось в действительности. Тем самым метод становился революционным. Но логикой своего развития он, таким образом, не только отрицал существующее и признавал его достойным гибели, но и само существующее в силу этого вынужден был признавать не в его отвлеченном, а в его материальном бытии. Этот внутренний процесс разложения гегелевской школы и перехода ее к материализму в результате противоречия между методом и системой очень хорошо рисует М. Каринский. Задачей Гегеля было обосновать действительность, «царство духа» во всей его конкретности. Но «если дух есть высшая дефиниция (определение) абсолютного, то абсолютная идея в ее логическом бытии не заключает в себе ''всей'' истины, и не содержание логики, а содержание философии духа должно получить право называться всецело истиной. Последовательность системы, таким образом, неминуемо влекла к отрицанию притязаний логики, к признанию логической абсолютной идеи простым моментом действительности. Центр тяжести должен был быть перенесен на природу и дух. Но господство абстрактного еще не прекращалось от того, что центр тяжести из логических понятий был перенесен на понятия природы и духа. Если серьезно [# 16] отнестись к положению, что истина абстрактного заключается в конкретном, — положение, которое необходимо предполагалось диалектическим методом и которое вело к отрицанию притязаний логики, — то это уже само по себе было достаточным побуждением ставить истину бытия не в общем, не в понятии, а в бытии отдельном, в особях, а потому признать то понятие наиполнейшим выражением сущности вещей, которое указывает на эту определенность, индивидуальность сущего. Как скоро теперь критика признала идею бытием недостаточно конкретным для того, чтобы она могла быть действительной сущностью бытия, как скоро требовалось во имя последовательности системы, чтобы истина была перенесена на дальнейшие моменты идеи, как скоро, наконец, природа в смысле совокупности материальных чувственно-постигаемых вещей признана была за истинно сущее, то дух, вытекающий из природы, природу имевший своим предположением, должен был оказаться простым продуктом материи, процессом, которого истинною субстанцией была материя. Отсюда понятно, как гегелевская философия могла быть превращена Фейербахом в материалистическую систему и материализм признан им ее последовательным выводом»6. По определению Энгельса и Ленина, гегелевская философия была материализмом, поставленным на голову7. В конспекте гегелевской «Науки логики» Ленин пишет: «Объективный (и еще более абсолютный) идеализм зигзагом (— кувырком) подошел ''вплотную'' к материализму, частью даже превратился в него». «Итог, резюме, последнее слово и суть логики есть диалектический метод. Это крайне замечательно. И еще одно: в этом ''самом идеалистическом'' произведении Гегеля ''всего меньше'' идеализма, ''всего больше'' материализма. “Противоречиво”, но факт».

Таким образом, у Фейербаха, как и у Гегеля, задача философии «есть познание того, ''что есть''. Так мыслить, так познавать вещи и существа, ''как они есть'', — это выс[# 17]ший закон, высшая задача философии»8. Но то, что есть, понимается Фейербахом уже глубже, чем у Гегеля, — как, в основе своей, процесс вечно развивающейся материи. Однако и здесь познание носит все еще прежний, созерцательный характер. Целью Фейербаха не является, как у Гегеля, оправдать действительность. Он стремится понять ее и ''объяснить'' ее из движения материальной и светской (в отношении религии) основы. Это — необходимый шаг после Гегеля. Но Фейербах не рассматривает еще само познающее человечество как составную движущуюся и изменяющуюся часть этой действительности. Природа для него — отвлеченно противостоящая человеку природа, не объект его труда и промышленности; общество для него — не менее отвлеченный человеческий род, непонятый еще в его собственном изменении и развитии. Возвыситься над этой точкой зрения можно было, лишь разоблачив тайну буржуазного «гражданского общества» и открыв позади его действительное единство человечества в его трудовой практике. В силу этого и диалектический метод, показывающий законы ''изменения'' предмета, перехода его в нечто новое, а не только объяснения или сведения его к чему-либо более первичному, применялся, но не разрабатывался Фейербахом. Осознать вновь роль метода, но на службе уже не отвлеченным понятиям, а материальной действительности, было задачей третьего шага вперед в этом развитии. Этот шаг и сделал Маркс. Для нас важно здесь прежде всего воспроизвести смысл его тезисов о Фейербахе.

=== Ⅱ ===
«Старо-гегельянцы ''понимали'' все, если только это все можно было свести к какой-нибудь гегелевской логической категории. Младо-гегельянцы ''критиковали'' все, подсовывая повсюду религиозные представления или объявляя все теологическим. Младо-гегельянцы сходятся со старо-гегельянцами в вере в господство в существующем мире религии, понятий Всеобщего. Но только одни борются с этим господством как с [# 18] узурпацией, в то время как другие приветствуют его как законную вещь», — писали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии»9.

Фейербах сделал следующий шаг вперед, поставив своей задачей ''объяснить'' теологию из ее светской основы. Но самую светскую основу, человеческое общество, род, он понимал еще отвлеченно. Он не замечал того, что «окружающий его чувственный мир не есть вовсе какая-то непосредственная, от века данная, всегда самой себе равная вещь, а продукт промышленности и общественного состояния, продукт в том смысле, что он является в каждую историческую эпоху результатом деятельности целого ряда поколений, из которых каждое стоит на плечах предшествующего ему поколения, развивая промышленность и его способ сношений10 и видоизменяя, в зависимости от изменившихся потребностей, его социальный строй»11. Зародыши этой точки зрения были у Маркса уже в «Святом семействе», когда, стоя в основном всецело еще на точке зрения Фейербаха, он спрашивал: «Думает ли критическая критика, что она может пойти дальше первых начатков в познании исторической действительности, пока она исключает из исторического движения теоретическое и практическое воздействие человека на природу — естествознание и промышленность? Или она думает, что она действительно поняла какую-нибудь эпоху, не изучив, например, промышленность этой эпохи, непосредственный способ производства жизни?» Впрочем, можно сказать, что и в исходном пункте марксова точка зрения была выше фейербаховской и заключала в себе залог дальнейшего развития, поскольку он еще в письме к Руге от 18 марта 1843 г. писал, что с его точки зрения «афоризмы Фейербаха страдают в том отношении, что он слишком много напирает на природу и слишком мало на политику. Между тем, это — единственный союз, благодаря кото[# 19]рому теперешняя философия может стать идейной»12. То, что было слабой стороной Фейербаха, было сильной стороной Маркса, и как раз это обусловило различие их судьбы. Фейербах был «Брукбергским отшельником», Маркс же был редактором «Рейнской газеты».

Итак, Фейербах исходил «из факта религиозного самоотчуждения, из удвоения мира в религиозный и светский». Его задача состояла в том, чтобы «свести религиозный мир к его светской основе» (4-й тезис Маркса о Фейербахе). Но на этом не могла закончиться ''ни теоретическая, ни практическая критика'' религии. Само объяснение не может быть закончено до тех пор, пока не показано, почему же эта светская основа отделяет от себя самой и водворяет как самостоятельное царство в облаках превратный религиозный мир. Объяснить это можно было только тогда, когда сама светская основа была понята не как нечто отвлеченное, равное самому себе, а как самоотчужденный и противоречивый ''продукт истории''. В таком случае и критика религии, противоречия в мыслях, может иметь успех лишь тогда, когда она сопровождается критикой политики, противоречия в действительности, в порождающей религию основе. Следовательно, например, после того как земная семья раскрыта, как тайна святого семейства, первая должна быть еще «теоретически и практически разрушена»13. Тем самым утверждается единство теории и практики, теория переходит в практику. Витающая вне практики теория объявляется непоследовательной и иллюзорной. Целью «Немецкой идеологии» было «вести ''философскую'' (курсив наш. — ''Н. К.'') борьбу с тенью действительности, которая так нравится мечтательному и сонливому немецкому народу, компрометировать и дискредитировать ее».

[# 20] «Один простак однажды вообразил себе, что люди тонут в воде только потому, что над ними властвует мысль о тяжести. Если бы они вышибли это представление из своей головы, объявив его суеверным, религиозным, то они избавились бы навсегда от риска потонуть. Всю жизнь свою боролся он против иллюзии тяжести, о вредных следствиях которой ему всякая статистика приносила все новые и многочисленные доказательства. Этот бравый человек являет собою тип нового немецкого революционного философа»14. Спасти же людей от воды можно было лишь основанной на знании законов воды и тяжести промышленностью, практикой. Это было ''философской'' борьбой, так как было необходимым выводом из внутренней логики всего предшествующего ''философского'' развития (бывшего в свою очередь, конечно, производной классовой борьбы. Нас везде здесь интересует именно эта логика развития. Обусловленность ее социальными причинами должна составить предмет особой работы).

Но что должно было быть объектом этой практики? С одной стороны — природа, с другой — само человеческое общество; с одной стороны — «обработка людьми природы», с другой — «обработка людей людьми»15. Это уже не отвлеченное единство теории и практики, которое было провозглашено еще Гегелем, а единство в практике преобразования материальной действительности, в «предметной деятельности» человека. Здесь должен доказать человек истину своего мышления, показать, что не в заоблачном мире отвлеченных понятий и религиозных представлений, как у Гегеля и гегельянцев, а в ''посюстороннем'' мире материальной действительности человеческое познание имеет силу над вещами, так как позволяет их преобразовать16. Таким образом, вот каков смысл знаменитого [# 21] одиннадцатого тезиса, что «философы лишь различным образом ''объясняли'' мир, но дело заключается в том, чтобы ''изменить'' его». Это была ''философская'' критика предшествующей философии, ее логическое завершение. Отныне всякая ''подлинная'' философия должна была слиться с практической революционной деятельностью. Что же было тем, что ''сохранялось'' в этом переходе к жизни от старой философии? Этим перешедшим в революционную практику наследником классической философии был ''метод''.

Только материализм (и до Маркса) в основном верно представлял себе картину мира, понимая его как бесконечный процесс вечно развивающейся природы, понимая человека как составную часть этого процесса. Но при этом — отношение к миру у этого материализма было чисто созерцательным. Действительность представлялась как противостоящий человечеству объект, а не как предмет его преобразующей деятельности, «не в форме практики, не субъективно», — одним словом, не как предмет исторически-преобразующей деятельности людей17.

Эту субъективную, действенную сторону развивал идеализм, и в этом его великая историческая заслуга. Но само действие им понималось отвлеченно. Это была отвлеченная деятельность в мире понятий — отвлеченного человеческого сознания. [# 22] Пока она оторвана от предметной деятельности, материальной практики, она не может иметь никакой цены. Сама по себе система понятий в идеализме была обречена на слом. ''Но метод ее развития, а именно в нем ведь была действенная сторона'', был жемчужиной идеализма и в ''преобразованном виде'' должен был стать неразрывной составной частью революционной практики.

Именно поэтому, чем более Маркс погружался в изучение конкретного материала, чем более посвящал он себя изучению революционной практики, — тем большее значение для него приобретал метод, и тем более насущным для него было развить материалистически понятую гегелевскую диалектику. Недаром в письме к Энгельсу от 14 января 1858 г. он пишет о том, что значительную службу ему в критике учения о прибыли оказало перелистывание «Логики» Гегеля. Он ставит своей задачей в соответствующее для такой работы время «сделать доступным общему человеческому рассудку то разумное в методе, что Гегель открыл и вместе с тем затемнил»18.

Наконец, в известном предисловии ко второму изданию «Капитала» он объявляет себя учеником Гегеля, вопреки немецким филистерам, третировавшим великого философа, как мертвую собаку. Он указывает там, что Гегель дал почти исчерпывающий анализ диалектических категорий, который, однако, у него прикрыт мистической оболочкой и должен быть поэтому поставлен с головы на ноги. Таким образом, начиная с освобождения от влияния Фейербаха, с того времени, как Маркс окончательно стал марксистом, — мысль о решающем значении метода одинаково проходит красной нитью через все его произведения. То же самое можно сказать, как мы увидим далее, и об Энгельсе. Какова же в этом случае роль философии, и что под ней понимают в зрелый период своего развития учителя диалектического материализма?

Как мы видели, метод у них приобретает все большее значение именно потому, что задачей философии признается переход от объяснения к изменению мира, от абстракции [# 23] к жизни, от отвлеченной теории к служению революционной практике. Теоретическая критика должна стать практической критикой, революционным преобразованием наличной действительности, порождающей превратный мир религии и метафизики. Критика религии таким образом есть «в зародыше критика той юдоли плача, ''священным ореолом который'' является религия». «Критика сорвала воображаемые цветы с цепей не затем, чтобы человек носил трезвые, безнадежные цепи, а затем, чтобы он сбросил цепи и срывал живые цветыΣ Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, ''критика религии — в критику права, критика теологии — в критику политики''»19. Но, как мы уже видели ранее, критика может быть признана лишь тогда завершенной, когда приводит и к практическому преодолению той действительности, духовным ароматом которой является критикуемое. Немецкая философия подвергла критике современность, тем самым предвосхищая ее будущую историю в мышлении. «Мы — ''философские'' современники действительности, — писал Маркс все в том же “Введении к критике философии права Гегеля”, — не будучи ее ''историческими'' современниками. Немецкая философия — идеальное продолжение немецкой истории»20. Существовавшая налицо немецкая современность отставала от тех «''действительных зародышей жизни''», которые были уже осознаны немецкой философией. Переводя это на более современный язык — немецкая полуфеодальная современность отставала от зародышей буржуазного «гражданского общества», уже развивавшегося в ней, уже осуществившегося во Франции и уже осознанного в философии. Поэтому нельзя было упразднить ''эту'' философию, не превратив ее в действительность, и нельзя было превратить эту философию в действительность, не упразднив ее. При всей своей критичности тогдашняя крайняя философия сама принадлежала современному ей миру и была не чем иным, как его мысленным завершением. Поэтому переход на высшую точку зрения должен был быть связан не только с отрицанием врагов философии, но и с отри[# 24]цанием ее самой как унаследованной от старого мира. Эта «философская критика философии» ставила таким образом вопрос о том, «не может ли Германия достигнуть практики а̀ la hauteur de principes, т. е. ''революции'', которая бы подняла ее не только до ''официального уровня'' передовых народов, но и на ''человеческую высоту'', которая будет ближайшим будущим этих народов»21?

Если «точка зрения старого материализма есть гражданское общество, точка зрения нового материализма есть человеческое общество или человечество» (10-й тезис о Фейербахе), Таким образом, между «практическим материалистом» и «коммунистом» ставится знак равенства22. ''Последним словом этой критики философии оказывается коммунизм.'' Но для того чтобы «человеческое общество» стало действительностью, необходимо, чтобы в самой действительности были найдены силы, его реализующие. «Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами»23. Но «недостаточно, чтобы мысль стремилась к превращению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли»24. Метод требовал, чтобы ''для отрицания'' существующей действительности ''в ней самой'' был найден, таким образом, такой класс, ''который сам по своему положению был бы всесторонним отрицанием существующего строя''. Таким классом был пролетариат, ибо «возвещая разложение прежнего миропорядка, пролетариат высказывает лишь тайну своего собственного бытия, ибо он — фактическое разложение этого миропорядка. Требуя ''отрицания частной собственности'', пролетариат лишь возводит в принцип общества то, что общество возвело в его принцип». «Он — пример класса, связанного радикальными цепями, класса гражданского общества, который не представляет собой никакого класса гражданского [# 25] общества; сословия, которое являет собой разложение всех сословий; сферы, которая имеет универсальный характер вследствие ее универсальных страданий и не притязает ''ни на какое особое право'', ибо над ней совершается не какая-нибудь особая ''несправедливость, а несправедливость вообще''; которая не может уже ссылаться на ''историческое'', а еще лишь на ''человеческое'' право; которая находится не в каком-нибудь одностороннем противоречии с результатами немецкого государственного строя, а во всестороннем противоречии с основами этого строя, наконец, сфера, которая не может себя эмансипировать, не эмансипировав себя от всех других сфер общества и вместе с тем все другие сферы общества; которая, одним словом, представляет ''полную потерю'' человека и, следовательно, может себя обрести лишь ''полным новым возрождением человека''»25. Таков ''логический'' путь к «философскому коммунизму» Маркса и Энгельса. Дальнейшим шагом вперед должно было быть ''изучение конкретных условий этой эмансипации'', составившее дело жизни Маркса и Энгельса, научный коммунизм. Из вновь изданных Институтом Маркса и Энгельса материалов, собранных во Ⅱ томе «Собрания сочинений», мы знаем, что Энгельс шел тем же путем от философии Гегеля к коммунизму, причем последнего он достиг еще раньше Маркса. Он особо отмечает, что «коммунизм был столь ''необходимым'' последствием младо-гегельянской ''философии'' (последний курсив наш. — ''Н. К.''), что никакая оппозиция его не могла задушить»26. Мы еще раз подчеркиваем, что имеем в виду всюду здесь только логическую цепь мыслей. В другой связи обязательно было бы показать, что она сама ''является производной от практических, политических и социальных проблем, встававших в это время перед Марксом и Энгельсом и толкавших их именно на этот путь'', заставлявших их мысль последовательно и до конца развивать свои теоретические воззрения. Нам важно сейчас [# 26] показать лишь, что Энгельс вправе был с гордостью писать еще в ноябре 1843 г. то, что он впоследствии повторил в «Л. Фейербахе»: «Наша партия должна доказать, что если не хотят, чтобы все философские изыскания немцев от Канта до Гегеля остались бесплодными или даже хуже, чем бесплодными, то их завершением может быть только коммунизм, что немцы должны либо отречься от своих великих философов, составлявших их национальную гордость, либо признать коммунизм»27. Как мы знаем, официальная Германия выбрала первое, всемирный же пролетариат оказался осуществителем второго. Коммунисты были и до Маркса. Современником цитированных строк был и мелкобуржуазный коммунизм Вейтлинга. То, что ставило на целую голову выше его «''философский''» коммунизм Маркса, было именно его происхождение, его ''метод'', приведший учителей марксизма к самому последовательно-революционному классу, к воплощенному отрицанию буржуазного общества, — к рабочему классу как борцу за ''социалистическую революцию''. Недаром ведь именно диалектический метод заслужил такую ненависть Э. Бернштейна28!

Подведем итоги. Таким образом, коммунизм был логическим завершением всего предшествующего философского развития Маркса и Энгельса; он и несущий его на своем знамени пролетариат были подлинными наследниками классической философии. Тем, что составляло движущую силу всего этого развития — от Гегеля к коммунизму Маркса и Энгельса, — был диалектический метод. Он ''сохранялся'' в этом развитии, все более и более усиливаясь в своем значении по пути к революционной практике. Все, что говорят Маркс и Энгельс в этой связи об упразднении и отрицании философии как таковой, касается философии как идеологии официальной современности, философии идеалистических систем, созерцательного материализма и ''отвлеченной'' критики существующего, не сходившей с его собственной почвы, одним словом, философии, не пришедшей к революционной практике, не ставшей коммуни[# 27]стической. Но какое изменение по самой своей форме претерпевает философия как таковая после того, как она подвергнута отрицанию во всех унаследованных ее формах, после того, как она перешла в революционную практику, в коммунизм29? Ответить на этот вопрос — значит разобрать взгляды Маркса и Энгельса на проблему философии ''в зрелом'' периоде их жизни. Перейдем к этой задаче.

=== Ⅲ ===
Итак, смысл всего изложенного движения философии в становлении марксизма заключается ''в переходе от идеалистической системы благодаря методу к революционной практике, к коммунизму''. Естественно, что в результате этого перехода должно было измениться не только конкретное содержание философии, но и самая ее форма. Нельзя вообще представлять себе философию как нечто совершенно неизменное не только по своему содержанию, но и по своей форме на протяжении 2\frac{1}{2}-тысячелетней истории ее существования. Конечно, предмет ее оставался неизменным, поскольку вообще самый объект человеческого познания — окружающий его мир, бытие и мышление, — постоянно существует. Она всегда познавала «то, что есть». Но формы и задачи философии беспрерывно менялись. В попытках дать определение философии, годное на все времена, сказывается все тот же ''метафизический'' образ мышления. Поэтому же так бесплодны оказываются все попытки буржуазной философии подогнать под одну какую-нибудь формулу все многообразие исторически данных философских систем. Философия развивалась в неразрывной связи с наукой и — на первых порах — с религией, существенно изменяя на каждой новой ступени развития свое содержание и свои формы30.

[# 28] Золотое детство новейшей философии проходило под безоблачным небом Греции. Вначале это было ничем не омраченным господством наивно-материалистической точки зрения еще только едва-едва становившегося на ноги человеческого мышления, у которого только еще прорезывались зубы критики. Вместе с тем это было господство стихийно-диалектической точки зрения, воспринимавшей мир во всей его противоречивой непосредственности.

Такова была точка зрения Гераклита.

Первый серьезный удар этому мировоззрению был нанесен элеатами. Однако, как правильно указал на это А. М. Деборин, было бы совершенно неверно и их и всех следовавших за ними философов до Платона рассматривать как идеалистов. Если идеалисты из недостоверности знания, даваемого нашими ощущениями, выводили недоказуемость существования или непознаваемость материи, то Парменид, наоборот, из признания иллюзорности чувственного знания выводил его недостаточность и истинность чистого мышления о материальном мире. Лед наивной точки зрения был сломан, но система оставалась материалистической. Как раз у Парменида впервые материя осознается не в том или ином ее отдельном, конкретном образе (воды, воздуха, огня и т. д.), а как материя в современном смысле слова, как вне нас находящаяся ''единая'' реальность. В противовес аристократической философии Гераклита, возводившей войну в высший принцип всего существующего, демократическая философия элеатов утверждала ''единство целого'' и диалектически его доказывала. Недостаточность этой диалектики у Парменида и Зенона заключалась в том, что они не умели перейти от целого к части, от единого ко многому, от субстанции к ее отдельному проявлению; Отсюда с необходимостью вытекал следующий шаг вперед у Демокрита, оделившего парменидовским бытием не макрокосм, весь мир материи, а микрокосм, атом. Этот переход в значительной степени аналогичен переходу от Спинозы [# 29] к Лейбницу и к французскому материализму в новой философии.

На всем протяжении этого развития ''философия тождественна научному знанию. Различие'' между, философией и наукой впервые возникает вместе с появлением идеализма. Идеализм представляет собой в истории человеческой мысли сравнительно очень поздний продукт высоко-дифференцированного классового общества и классовой борьбы. Он представляет собой тень заката греческого общества. Впервые зародыши идеализма появляются в аристократических сектах пифагорейцев. Любопытно, что появление его связано с развитием математической точки зрения. Недаром порога школы Платона не должен был переступать никто, не знающий математики. В отвлеченных от всего качественного и конкретного математических понятиях мысль тренировалась к восприятию абстрактной идеалистической философии. Платон — автор реакционной аристократической утопии — был ее основоположником.

У него впервые собственно философия — диалектика — отделяется от физики и этики31. Как известно, платоновская физика не стояла на уровне современности и сводилась скорее всего к мифологии. Выделение диалектики как особой науки определялось тем, что в ее задачи входило преодоление чувственного мира и обоснование высшего мира идей. В этом заключалась и ''положительная'' сторона, поскольку тем самым мысль сосредоточивалась на умении ''оперировать понятиями'' и изучала формы диалектического мышления. Именно это, как известно, и составило наследство идеализма, в то время как развитие ''конкретного, эмпирического знания'' шло все время ''помимо его и вопреки ему''.

Таким образом, уже у Платона задача философии ограничивалась, возвышаясь над конкретными знаниями о материальном мире в особую науку о принципах сущего. Само сущее при этом понималось идеалистически. Однако, поскольку идеализм здесь — ''объективный'' идеализм, диалектика имеет и методологическое значение в познании действительности, хотя бы и поста[# 30]вленной на голову. Еще у Аристотеля логика носит не формальный характер, а является наукой о действительных формах и отношениях мира.

Если ранняя материалистическая философия греков развивалась все время по линии освобождения от религиозных представлений и предрассудков, достигнув в Демокрите высшего пункта своего развития, то и в пифагорейских сектах, и в школе Платона, у самых своих истоков, идеализм был неразрывно связан с религией. Средневековье продолжало ту же линию развития, доведя ее до логического конца, наделив истинным бытием только бога, а философию превратив в вассала теологии.

Философия нового класса — буржуазии, — выдвинутого ростом промышленности и торговли, естественно, должна была стать отрицанием феодальной идеологии. И чем более самостоятельной становилась буржуазия по отношению к феодализму и абсолютизму, — тем решительнее был разрыв между философией и религией. По своим задачам философия в этот период как бы возвращается к исходному пункту своего развития. Недаром в Англии еще в новое время естествознание причислялось к философии, и Ньютон писал «Математические принципы естественной философии». И у Декарта, и у Лейбница, и у Гоббса философская система включала в себя то, что ныне называется теоретическим естествознанием32. Философия была призвана дать, с одной стороны, рациональное обоснование изучению материи, защитить ее права против теологии, с другой — дать «ясный и отчетливый» метод познания не только в своей области, но и во всей сфере научного знания. Наконец, опираясь на все это, она должна была дать ''картину мира'', «систему природы». Весь этот период философия и наука находились в неразрывной связи, взаимно оплодотворяя друг друга. Философия Декарта неразрывно связана с вихревой теорией материи, а лейбницевская монадология с дифференциальным исчислением. Однако сама задача находилась в противо[# 31]речии с теми средствами, какие были налицо для ее решения. Научное познание природы только делало еще первые свои шаги. После тех начатков естествознания, которые были у Аристотеля, греков александрийской эпохи и арабов, настоящее естествознание возникает только со второй половины ⅩⅤ в. Основным условием его дальнейшего прогресса, как отмечает Энгельс, было «разложение природы на ее составные части, выделение различных естественных процессов и предметов в определенные классы, внутреннее исследование органических тел в их разнообразных анатомических формах». Без этого исследования было невозможно никакое дальнейшее движение вперед, но оно же оставляло и наследство «привычку рассматривать вещи и процессы природы обособленно, вне их великой общей связи — не в их движении, а в покое, не как по существу изменчивые, а как постоянные, не в процессе их жизни, а в состоянии их смерти».

«Перенесенное затем Бэконом и Локком из области естествознания в философию, это воззрение на вещи привело к специфической ограниченности, к метафизическому методу мышления последних столетий»33.

Погруженное в изучение бесконечного многообразия отдельных форм и явлений природы, естествознание не могло прийти к единой точке зрения на мир. Вместе с тем неумение рассматривать вещи и процессы в их переходе из одного в другое, в их изменении и развитии, вело к тому, что у Локка, а затем отчасти и у некоторых французских материалистов, субстанция отрывалась от своих качеств, «сущность» материи переносилась куда-то по ту сторону явлений и тем самым становилась непознаваемой. Химия, биология и общественные науки находились еще в зародышевом состоянии, и естественно, что точка зрения наиболее разработанной в силу потребностей технического прогресса на его первых ступенях, и наиболее простой науки — механики — казалась универсальной и всеобъемлющей. Но механика знает движение, не зная развития, и поэтому всем представителям философии этой эпохи, если не считать отдельных гениальных догадок, ''не хватало исторической'' [# 32] ''точки зрения'' на мир. Единство картины мира достигалось либо отвлеченной философской спекуляцией, либо утверждением его как неотъемлемого свойства нашего субъекта. Эта последняя точка зрения была «критическим» завоеванием Канта, но как раз она представляла собой самое слабое место в системе гениального мыслителя, обусловленное, однако, незрелостью и современных ему общественных отношений и современной ему науки34. Понятно, что именно слабую сторону Канта подняла на щит современная буржуазная философия.

«Критицизм» означал осознание принципиально иной точки зрения на задачи философии, чем у предшествовавших ему философов. Очень точно характеризует ее А. Риль, когда пишет, что, с точки зрения Канта и его последователей (он сам принадлежит к ним), отныне — «философия в своем новом критическом значении есть наука о науке, о самом познании»35. Это — ''типическая'' точка зрения — в том или ином виде — и для всей современной нам буржуазной философии. Недостаточность и ошибочность этой точки зрения будет показана в дальнейшем, в связи с проблемой роли и места гносеологии (теория познания) в философии марксизма. Нам сейчас важно отметить, что на ряду с этой точкой зрения у Канта были зародыши и более высокой. С одной стороны, своей «Всеобщей теорией и историей неба» Кант пробил брешь в метафизическом воззрении на природу как на нечто неизменное, не создающее «ничего нового под луной», воззрении, доживавшем свой век даже у Гегеля. С другой стороны, докантовский идеализм Беркли и Юма рассматривал разум как нечто пассивно воспринимающее данные чувств, — у Канта же человеческая познавательная способность приобретает действенное, хотя и ''отвлеченно''-действенное, значение. Она активно перерабатывает чувственный материал. У Фихте эта точка зрения развивается еще дальше, и разум творит сам из себя действительность. Естественно, что при этом огромнейшее значение приобретает процесс выведения действительности, [# 33] его метод. Действительность понимается здесь уже как нечто исторически развивающееся, ''закономерно'' развивающееся, хотя сама эта закономерность еще рассматривается как творчество субъекта, а не как объективный закон. Тем самым подготовлялась почва для высшей точки зрения, когда разрозненное специализацией научное знание сможет снова стать предметом синтеза, единой точки зрения на мир, рассматривающей его как процесс закономерного развития. Но самый синтез этот стал возможен лишь постольку, поскольку, с одной стороны, накопился достаточный естественно-научный и исторический материал, с другой — поскольку разрозненные, изолированные явления познавались именно в их переходе друг в друга, в их движения, развитии, диалектике36. Синтез стал возможен лишь благодаря диалектическому методу, синтезирующим был именно метод. Однако мы видели, что гегелевский синтез был по указанным ранее причинам идеалистическим. Это приводило к тому, что система давила метод, уродовала результат, искажала конкретное в угоду идеалистической схеме. Единство закономерности в природе, истории и мышлении было открыто. Открытие этого единства и установление его наиболее общих форм было подлинной заслугой гегелевской философии. Но метод требовал возмущения против идеалистической отвлеченной системы, и Маркс в своем индивидуальном развитии, как мы видели на примере отношения к человеку, иллюстрировал этот переход от абстрактного гегелевского самосознания к конкретно-абстрактному человеку Фейербаха и от последнего к «реальному человеку, живущему в реальном классовом об[# 34]ществе в определенной общественной и экономической обстановке» (Плеханов).

Подведем же итоги нашему беглому обзору судеб философии в разные эпохи. Она представляет собой как бы три круга.

/1. От греческой доплатоновской материалистической философии-науки через платоновскую идеалистическую диалектику к научной логике Аристотеля, впервые серьезно поставившего проблему метода. Конкретное научное знание и философия едины.

/2. От неразрывно связанных с новой наукой универсальных философских систем ⅩⅦ и XⅧ вв. через критицизм Канта к идеалистическому синтезу посредством диалектического метода у Гегеля. ''Эмпирическая'' наука и идеалистическая философия оторваны друг от друга (несмотря на то, что и Кант и Гегель были энциклопедически образованными людьми своего времени).

/3. От универсальной ''идеалистической'' системы Гегеля через фейербаховский материализм к диалектическому материализму Маркса — диалектико-материалистическому синтезу науки на почве самой науки.

Возможность такого синтеза определяется потребностями самой науки, переросшей свой ограниченный, метафизический, изолирующий предметы и процессы метод исследования.

Таким образом, установка метода в центре внимания философии есть результат всего 2\frac{1}{2}-тысячелетнего философского развития.

Сам метод — не побочный сын философии, случайно с ней связанный, не результат догадки гениального мыслителя, а продукт длительной работы и тренировки человеческого мышления в умении оперировать понятиями и постигать основные формы существования и развития вещей и процессов в природе и обществе.

Что же сказать после этого о людях, объявляющих связь Маркса с Гегелем случайным грехом его юности, а связь марксизма с философией — незаконной связью? Сторонники этой точки зрения очевидно полагают, что за обедом стерляди прыгают прямо из воды в тарелку, а все прошлое развитие человечества представляет не трудный подъем на крутую гору, а достойный сожаления танец ошибок в трех соснах. Зато для [# 35] них самих тремя соснами, в которых они и поднесь блуждают, оказываются религия, наука и философия.

=== Ⅳ ===
Таким образом, мы пришли к заключению, что результатом и философского развития Маркса и Энгельса, и всего предшествовавшего философского развития человечества вообще был метод, метод диалектического материализма. Он — философия нашей эпохи, философия марксизма.

Теперь нашей задачей будет разобрать относящиеся сюда замечания основоположников марксизма, иные точки зрения на задачи философии и развить достигнутую точку зрения в применении к отдельным частным проблемам.

Уже в той же самой «Немецкой философии», в которой была окончательно превзойдена точка зрения Фейербаха, разобранная нами выше, Маркс и Энгельс устанавливают ''новую точку зрения на философию''.

Как только доказано, что «не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание», как только выявлен «действительный процесс жизни» — «история перестает быть коллекцией мертвых фактов, как мы это видим даже у все же еще абстрактных (ограниченных) эмпириков, или же воображаемой деятельностью воображаемых субъектов, как у идеалистов».

«Таким образом, там, где прекращается спекуляция, т. е. у порога реальной жизни, начинается реальная положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей. Исчезают фразы о сознании, их место должно занять реальное знание. Когда начинают изображать действительность, теряет raison d’être самостоятельная философия. На ее место может, в лучшем случае, стать суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей. Но абстракции эти сами по себе, обособленные от реальной истории, не имеют никакой ценности. Они могут служить лишь для того, чтобы облегчить упорядочение исторического материала и наметить последовательность отдельных слоев его. Но, в отличие от философии, они отнюдь не дают какого-нибудь рецепта или [# 36] схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи. Трудность, наоборот, начинается лишь там, где принимаются за рассмотрение и упорядочение материала, безразлично, какой-нибудь прошедшей эпохи или настоящего времени, когда принимаются за изображение действительности. Устранение этих трудностей обусловлено предпосылками, которые ни в коем случае не могут быть указаны здесь, а вытекают только из изучения реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи»37.

Из этого замечательного по своей глубине места вытекают, по крайней мере, четыре вывода:

/1. Там, где начинается реальная положительная наука, ''практическая деятельность'', там место фраз о сознании заменяет реальное знание. Идеалистическая точка зрения, переносящая центр тяжести как раз на сознание, отбрасывается раз и навсегда. Особенность практической деятельности и заключается в том, что человек в ней не может ограничить себя рамками своего сознания, а должен выходить за его границы.

/2. Тем самым теряет основание для своего существования ''самостоятельная'' философия (о ней речь!), т. е. такая, которая хочет постичь что-либо из анализа сознания как такового, с его отвлеченными понятиями и представлениями, Такая, которая не опирается на ''реальные'' знания, на изучение самой действительности.

/3. Еще точнее, отпадают тем самым и метафизика ограниченных эмпириков, не видящих живой, действенной, т. е. диалектической, связи в океане фактов, и фантастика идеалистов, подменяющих абстрактными идеями конкретную историческую деятельность человеческого общества. ''И те, и другие'' (к сведению наших горе-эмпириков!) не способны дать действительное, положительное знание о мире. Одинаково нельзя устранить трудности исследования и, наворотив кучу абстракций, не имеющих никакой ценности в обособлении, от ''реальной'' истории, и ''не имея никаких предпосылок'' для рассмотрения и упорядочения исторического материала. Но сами [# 37] эти предпосылки должны быть не «нормами» «критически-мыслящей личности», не вечными идеями и не пустыми схемами, а результатом изучения «реального жизненного процесса и действия индивидов каждой отдельной эпохи», т. е. того, понятие чего Ленин впоследствии считал величайшим открытием марксизма — каждой «общественно-экономической формации»38.

/4. Таким образом, эти «предпосылки» есть не что иное, как ''объективный метод''. Место «самостоятельной философии» занимает научный, материалистический метод. Не ползучий эмпиризм и не абстрактный идеализм, — а диалектически-материалистический метод. В применении к истории исторический материализм есть тогда тоже прежде всего метод. Это совершенно ясно из всей цитаты. Именно отличие диалектического материализма от всякой философии истории в том, что он не дает «какого-либо рецепта или схемы, согласно которым можно расположить исторические эпохи», отвергает даже «суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей», как бесплодных вне реальной смены различных общественно-экономических формаций; одним словом, верный диалектике, он требует всегда конкретного анализа, на службе которому должны находиться все абстракции и предпосылки. Только в этом анализе они живы. Он — ''объективная методология''. Мы подчеркиваем слово объективная, точнее, ''материалистическая''39, поскольку эта методология не просто «''наш подход''», не пустая схема, а результат изучения реальной истории, ''отражение ее закономерности''.

Что в этом отношении взгляды Маркса оставались неизменными до конца его жизни, показывает следующее место из письма его в редакцию журнала «Отечественные записки» в конце 1877 г.: «События, поразительно аналогичные между собой, но происходившие в исторически различной среде, приводят к совершенно различным результатам. Изучая каждую из этих эволюций в отдельности и затем сравнивая их между собой, легко найти ключ к уразумению этих явлений, но никогда нельзя прийти к их пониманию, пуская в ход повсюду и всегда [# 38] одну и ту же отмычку какой-либо философско-исторической теории, самое высшее достоинство которой заключается в ее надисторичности. Это та же конкретно-историческая точка зрения, которая отвергает всякий схематизм. Но совершенно неверно было бы отсюда делать вывод, что вообще всякие абстракции и абстрактные законы, предпосылки, не имеют никакого значения для исследования. Наоборот, без них невозможны упорядочение конкретного исторического материала, наметка последовательности отдельных слоев его, само исследование. Одним словом, материал без метода — слеп, метод без материала — пуст»40.

Можно сказать, что эта точка зрения на отношение философии, методологии и положительной науки оставалась неизменной у Маркса и Энгельса на протяжении всего зрелого периода их жизни и деятельности. Больше чем через 30 лет после «Немецкой идеологии», в «Анти-Дюринге», говоря о диалектическом понимании природы в современном естествознании, Энгельс писал: «Современный материализм по существу диалектичен и не нуждается больше ни в какой стоящей над прочими науками философии. Раз каждой отдельной науке предъявляется требование выяснить свое положение в общей связи вещей и в познании этих вещей, то всякая особая наука об этой общей связи становится излишней. От прежней философии остается тогда ''в качестве самостоятельной науки'' (курсив наш. — ''Н. К.'') только учение о мышлении и его законах — формальная логика и диалектика. Все прочее входит в состав положительной науки о природе и истории»41. Таким образом, как стоящая ''над'' прочими науками наука — философия упраздняется. Это — ''не итог'' отдельных наук, не механический синтез их, не «наука наук». Особая наука об общей связи вещей и их познания становится излишней. Но вместе с тем — это ''сохраняющаяся самостоятельная наука'' — учение о мышлении — формальная логика и диалектика.

Конечно же, здесь учение о мышлении упоминается не в ка[# 39]честве учения о его границах, на кантианский лад, не в смысле психологии, а именно как формальная логика и диалектика, методология.

Античная философия была первоначально естественно сложившимся материализмом. Идеализм был его отрицанием. Но при дальнейшем развитии он сам оказался несостоятельным и в свою очередь отрицается современным материализмом. Этот «последний — отрицание отрицания — представляет собой не простое воскрешение старого материализма, а к прочным основам последнего присоединяет еще все идейное содержание двухтысячелетнего развития философии и естествознания, как и самой этой двухтысячелетней истории. Это вообще уже не ''философия больше, а просто мировоззрение'' (курсив всюду наш. — ''Н. К.''), которое должно найти себе подтверждение и ''проявить свою деятельность не в какой-либо особой науке наук'', а в реальных науках. Философия, таким образом, “снята”, т. е. “одновременно преодолена и сохранена”, ''преодолена по форме'', сохранена по своему действительному содержанию»42.

Таким образом в современном материализме философия изменяет свою ''форму''. Ее «действительное содержание» есть то, что должно проявить свою ''деятельность'' в реальных науках. Это — метод, наследник двухтысячелетней истории философии и человеческой истории вообще. Вместе с тем это — ''не философия'' уже в смысле ''законченной'' системы, ''а просто мировоззрение, подтверждаемое'' реальными науками ''и проявляющее'' себя в них. Таким образом метод и мировоззрение тождественны43 и не представляют собой нечто пассивное, ''простой результат'' «современной науки», а то, что ''сохраняет себя'', подтверждаясь ею и проявляя себя в ней. Это происходит именно потому, что философия — ''не просто наука наук'', суммирующая их частные и временные успехи, отдельные выводы и точки зрения, ''а результат двухтысячелетней истории'' филосо[# 40]фии и человечества вообще. Поэтому ее не могут поколебать ''отдельные'' выводы ''отдельной'' науки. Те, кто кидаются всегда за самым последним словом, очень часто оказываются в тисках самых старых заблуждений. Но метод и ''не живет вне'' этих выводов, он проявляет себя в них, подтверждаясь ими, т. е. ''он действенно'' к ним относится. Они сами без него — беспомощный, изолированный, мертвый факт или случайная гипотеза, не составляющая еще подлинного знания.

В 1878 г., в старом предисловии к «Анти-Дюрингу», Энгельс писал: «Эмпирическое естествознание накопило такую необъятную массу положительного материала, что необходимость систематизировать его в каждой отдельной области исследования и расположить с точки зрения внутренней связи стала неустранимой. Точно так же стало неизбежным привести между собой в правильную связь отдельные области познания. Но, занявшись этим, естествознание попадает в теоретическую область, а здесь методы эмпиризма оказываются бессильными, здесь может оказать помощь только теоретическое мышление. Но теоретическое мышление является прирожденным свойством только в виде способности. Она должна быть развита, усовершенствована, а для подобной разработки не существует до сих пор никакого иного средства, кроме изучения истории философии. Теоретическое мышление каждой эпохи, а значит, и нашей эпохи, это — исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и получающий поэтому очень различное содержание. Следовательно, наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления»44.

В 1885 г., через 7 лет после этого, в предисловии ко второму изданию «Анти-Дюринга» Энгельс повторил то же самое. Естествознание не может уже ускользнуть от диалектического обобщения. «Но оно облегчит себе этот процесс, если не будет забывать, что результаты, в которых суммируются данные его опыта, суть понятия, и что искусство оперировать понятиями не есть что-либо врожденное человеку и не дается обыденным повседневным сознанием, а требует действительной работы [# 41] мысли, которая тоже имеет за собой долгую эмпирическую историю, в такой же мере, как эмпирическое естествознание. Усвоивши себе результаты 2\frac{1}{2}-тысячелетнего развития философии, оно избавится, с одной стороны, от всякой особой, вне его и над ним стоящей философии, с другой — от своего собственного, заимствованного от английских эмпириков, ограниченного метода мышления»45.

В добавление к этому в «Л. Фейербахе», еще более позднем произведении, мы читаем: «Исторические взгляды Маркса наносят философии смертельный удар в области истории, точно так же, как диалектический взгляд на природу делает ненужной и невозможной всякую философию природы. Теперь задача заключается не в том, чтобы ''придумывать'' связь, существующую между явлениями, а в том, чтобы ''открывать ее в самом явлении'' (оба курсива Энгельса. — ''Н. К.''). За философией, изгнанной из природы и из истории, остается, поскольку остается, лишь область чистой мысли: учения о законах процесса мышления, логика и диалектика»46. «Поскольку остается» — потому что сама диалектическая логика, методология, оставшаяся за философией, проявляется в реальных науках, подтверждаясь ими и разрабатываясь на их основе.

Итак, к чему же мы пришли?

К отрицанию философии истории и философии природы, натурфилософии, ''поскольку само естествознание заменяет ее и усваивает диалектический способ мышления''; к признанию за философией области логики и диалектики, учения о законах мышления. Это — самостоятельная наука, которая, однако, должна действенно проявлять себя в остальных науках, подтверждаясь ими и развиваясь на их основе. Эта наука — плод 2\frac{1}{2}-тысячелетней работы мышления — не есть просто обобщение «здравого смысла», нечто врожденное обыденному повседневному сознанию. Задача ее — научить так оперировать понятиями, чтобы эти понятия отражали действительную диалектику вещей и процессов в природе и [# 42] истории. Она формулирует наше мировоззрение, активно проявляющееся в науке и подтверждаемое ею.

Таковы итоги. Как мы видим, они вполне совпадают с результатом, полученным нами из рассмотрения эволюции философии вообще и эволюции ее от Гегеля к Марксу, в Марксе — от гегельянца к марксисту, в частности.

Постараемся теперь дальше развить эту точку зрения в сопоставлении с иными точками зрения на задачи философии и в отношении к отдельным ее проблемам.

=== Ⅴ ===
Прежде всего нам придется остановиться на тех, кто вовсе отрицает значение философии в марксизме. Критика при этом развивается в трех направлениях:

/1. Философия — произведение буржуазии, не могущей ни целиком отвергнуть религию, ни целиком признать науку, — смесь науки и веры, знания и религии. Марксизм — это наука, и отсюда: «Долой грязное белье философии!» (С. Минин).

/2. Философия — один из видов идеологии, а всякая «идеология» дает извращенное знание о мире (более солидное, на первый взгляд, издание того же самого).

/3. То, что выступает как марксистская философия — схоластика, ничего не дающая для научного знания. Наука, естествознание — сами себе философия.

Наиболее общий ответ всем этим противникам философии был дан, в сущности говоря, еще Гегелем. В том же предисловии к «Философии права», которое мы уже раз цитировали, он писал: «Распространенные в наше время декламации и притязания против философии представляют странное зрелище, так как, с одной стороны, они имеют основание в той поверхностности, до какой деградировала эта наука, а с другой — сами коренятся в том же элементе, против которого столь неблагодарно они выступают»47.

Все возражения наиболее решительных, казалось бы, врагов философии целиком основаны на том представлении о фило[# 43]софии, которое ими усвоено у буржуазных теоретиков или у псевдомарксистских богостроителей. Они исходят из рассмотрения либо домарксовской философии, почти у всех своих представителей не вышедшей еще окончательно из пеленок религии (хотя достаточно вспомнить французский материализм XⅧ в., чтобы заметить, что и это не совсем верно), либо из современной буржуазной или около-марксистской философии, витающей в мире бесплодных абстракций, «мирочувствований» и т. д.

Выступая вполне основательно против этой философии, они сами стоят всецело на ее почве. Только к тому, к чему ''эта'' философия относится положительно, они относятся отрицательно. Они проходят мимо ''философского'' диалектического метода Маркса, обусловившего все строение «Капитала», для них не существует связи между философией и коммунизмом, между философией и революционной практикой, которую очень глубоко формулировал Ленин, когда писал, что «только философский материализм Маркса указал пролетариату выход из духовного рабства, в котором прозябали доныне все угнетенные классы»48. Им не остается поэтому ничего лучшего, как выдать себе свидетельство о бедности, объявив все замечания Плеханова и Ленина о философии — «описками»! Описками, которые систематически продолжались 30 лет!49.

И естественно, что самое разрешение проблемы философии у ее противников, лозунг замены философии «наукой, одной наукой и только наукой», также поэтому не представляет собой ничего нового. ''Точка зрения на философию, как на идеологию буржуазии, сменяемую наукой, есть смесь Сен-Симона и О. Конта с Богдановым'', позитивизма ⅩⅨ в. со стыдливым марксистскообразным идеализмом ⅩⅩ в. То, что философия — идеология буржуазии опровергается самыми общеизвестными историческими фактами, хотя бы тем, что она в одинаковой степени существовала и в рабовладельческом и в феодальном обществе. Общеизвестно также, что религия, философия и наука представляют собою [# 44] ''сменяющие'' друг друга этапы в истории человеческой мысли только в воображении позитивистов50. На самом деле они перемежаются и сочетаются друг с другом, причем новое время постепенно избавляется, но далеко еще не избавилось от поповщины.

Лозунг же «наука и только наука» представляет собой не что иное, как очень вредную ''фетишизацию современной науки''. Провозглашая философию буржуазной, он явно затушевывает буржуазный характер науки наших дней в ее ''теоретических построениях''. Ведь недаром же оппортунист и махист Отто Бауэр провозгласил материализм мировоззрением либеральной буржуазии, кончающимся с эпохой свободной конкуренции51. Это прямое повторение А. Богданова, у которого, в свою очередь заимствуют всю свою премудрость наши гонители философии. Эмпирическая наука вовсе не есть нечто однородное во всех своих частях. Наука — это борьба науки с не-наукой в ее собственной сфере. «Современная наука» в этом смысле, как легко видеть хотя бы из Ⅴ главы ленинского «Материализма и эмпириокритицизма», представляет собой пеструю смесь знания и веры, практических достижений, в покорении природы и теоретического служения господствующим классам. Сама наука становится научной лишь поскольку она проникается диалектическим материализмом, т. е. марксистской философией. Затуманивать это — значит служить реакционным течениям и теориям в современной науке.

Фокус с понятием «идеологии» заслуживает не меньшего осуждения, ибо и он затуманивает, поистине «идеологизирует» действительные отношения. Если под идеологией условиться понимать только превратные представления людей, то куда-то надо отнести такие формы общественного сознания, как подлинные научные знания о материальном мире, философию ''диа[# 45]лектического материализма'', социалистическое искусство и литературу, марксистскую теорию права и т. д. Если выделять их в нечто совершенно обособленное, то затушевывается то обстоятельство, что социалистическая культура не есть нечто отгороженное непроходимым рвом от буржуазной, что она вырастает из нее. В конце концов дело в словах, если за ними не скрывается отрицание самой возможности марксистской философии, социалистического искусства и т. д. Что это так, следует и из следующего замечания Маркса в «Немецкой идеологии»: «Мы должны здесь заняться историей людей, так как ''почти'' (курсив наш. — Н. К.) вся идеология сводится или к извращенному пониманию этой истории, или к полному абстрагированию от нее. Сама идеология есть лишь одна из сторон этой истории»52. Это «почти» решает дело, так как означает, что там, где Маркс говорит о неправильных идеологических представлениях, речь идет не об идеологии вообще, не об идеологии как таковой, — а об огромном большинстве домарксовских идеалистических представлений о ходе исторического процесса.

=== Ⅵ ===
Однако не является ли все же философия схоластикой, поскольку она оперирует якобы чисто отвлеченными, далекими от эмпирической науки, понятиями и схемами и якобы ничего не дает для прогресса положительного знания? Для ответа на этот вопрос надо разобрать те точки зрения на философию, при которых она действительно превращается в схоластику.

Прежде всего это та широко распространенная среди буржуазных мыслителей точка зрения, согласно которой философия оперирует каким-то своим особым от остальных наук видом познания. Пристегивать эту точку зрения марксистской философии по меньшей мере нет никаких оснований. Из буржуазных философов она наиболее ярко выражена у Бергсона. Для него основным способом философского познания является интуиция. «Чем глубже мы проникаем до первичной интуиции [# 46] (философа), тем более мы убеждаемся, что если бы Спиноза жил до Декарта, то он, несомненно, написал бы нечто иное, чем то, что он написал, но все-таки — живи Спиноза и пиши он — мы наверное имели бы спинозизм»53. Это — ''неисторическая'' точка зрения. Для марксиста же «философствование» есть такое же оперирование заимствованными из опыта понятиями, определенное соответствующей исторической обстановкой, как и во всякой другой науке.

Как мы видели уже ранее, философия — ''особая наука в ином смысле слова — как обнимающая и проникающая другие науки''. Значение философских понятий не в том, что они представляют собой какой-то особый мир, а в том, что они представляют результат длительного развития мысли ''и поэтому оказываются опирающимися на куда более значительный опыт, нежели ограниченный опыт отдельной науки или тем паче, опыт отдельной ее области, либо какой-либо изолированный факт''. Поэтому — и только поэтому, — говоря словами Энгельса, «философы управляют естествоиспытателями». Но чего же стоят тогда те, кто вопиет, как против схоластики, против того, что представляет собой концентрированный опыт исторического развития всего современного научного знания! Неверно, что можно сделать хоть шаг вперед в философии, не опираясь на конкретные данные эмпирических наук. Но не менее верно, что нельзя и шага сделать в эмпирической науке, хотя бы стихийно не руководясь определенными философскими предпосылками. Задача в том, чтобы эту стихию пропитать сознанием.

Итак, если философия — не особая наука по своему способу познания, а особая наука по своей задаче, ''то не является ли она наукой наук, итогом, синтезом данных всех остальных наук''? Разберем и эту точку зрения.

И она оказывается недостаточной, несмотря на заключающуюся в ней долю истины. Верно, что философский метод проверяется не какой-нибудь отдельной наукой, а всей совокупностью научного знания. Он призван указать универсальные [# 47] формы движения материи, — природы, истории и мышления. Но он не сводится к готовым результатам, итогам, выводам остальных наук. Это — ''механистическая и созерцательная'' точка зрения на философию. Философия не просто регистрирует результаты научного исследования, она активно живет в нем, руководит им, сама, в свою очередь оплодотворяясь его выводами. Она не механически синтезирует эти выводы, а перерабатывает и истолковывает их с точки зрения определенного мировоззрения, посредством определенного метода. Она — не просто сводка завоеваний науки, а ее ''методологический синтез''. Буржуазная философия, идущая по пути науки наук54, потому так бесплодна, что она конструирует синтез итогов науки ''извне'', не понимая внутренней диалектики развития самой науки, в выводах которой смешиваются знание с заблуждением, и в развитии которой отдельные науки не навеки пребывают изолированными друг от друга, ''а сами'' переходят одна в другую. Наука сама постепенно синтезирует свои, доселе изолированные, отдельные области; это делает ненужным внешний синтез ее результатов; но само это синтезирование становится возможным лишь на основе метода единой диалектической точки зрения во всех областях знания. Итак, марксистская философия — ''не наука наук'', а скорее ''наука в науках''.

Плехановское определение философии как «синтеза познанного бытия данной эпохи»55 только по видимости напоминает точку зрения науки наук. В рассмотрении отношения Плеханова к проблеме философии надо исходить, конечно, прежде всего из его рукописи о «философской эволюции Маркса», а не из того места в предисловии Плеханова к книге Л. Деборина, где взято, как правильное, определение Целлера56. Хотя это [# 48] предисловие написано и позже рукописи, но и к моменту ее написания философские воззрения Плеханова были вполне сложившимися; он находился тогда как раз в расцвете своей полемики с философскими ревизионистами, и, кроме того, ссылка на Целлера в предисловии явно носит характер ссылки, взятой к случаю для развития ряда мыслей иного порядка. В рукописи же дается ''специальная'' трактовка проблемы, которая, будучи более точной, включает в себя и определение Целлера.

Итак, что значит у Плеханова, что философия есть «синтез познанного бытия данной эпохи»?

Плеханов приводит четыре положения в «защиту» философии (пятое носит исключительно отрицательный характер и направлено против метафизики): 1) Маркс и Энгельс не всегда так плохо думали о философии, как в последний период своей деятельности, указывали в своих ранних работах на то, что пролетариат в философии обретает свое идейное оружие; 2) существует целая литература, посвященная философии марксизма; 3) Энгельс отводил философии достаточно широкую область мышления и его законов; 4) теория мышления и его законов предполагает общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Такой синтез и был дан Марксом и Энгельсом. Важнейшие положения 3 и 4, так как в приводимой Плехановым цитате из Энгельса с отрицанием ''самостоятельной'' философии ничего плохого для философии нет, ибо за ней утверждается область теории мышления, логики и диалектики, существование же соответствующей литературы может служить, конечно, лишь косвенным доказательством значимости предмета. Надо при всем этом, естественно, иметь в виду, что рукопись самим Плехановым напечатана не была, и формулировки ее в печати были бы, вероятно, значительно уточнены.

Итак — настоящее основание для определения Плеханова то, что за философией остается область мышления и его законов, предполагающая, в свою очередь, общий синтетический взгляд на природу и жизнь. Теория мышления и его законов у Энгельса, как мы знаем, — не что иное, как методология, диалектическая логика. Она, в свою очередь, по Плеханову, неизбежно ведет к синтетическому взгляду на природу и жизнь, т. е. и здесь мы имеем требование синтеза [# 49] на почве метода. Это видно и из того, что отдельные науки не просто, по Плеханову, объединяют свои итоги в философии, а «дают только ''материалы'' (курсив Плеханова. — Н. К.) для всеобъемлющего научного синтеза». В основе своей определение Плеханова есть гегелевское определение философии как «эпохи, схваченной в мыслях». Как мы знаем, и там в основе лежал методологический стержень. Особенность плехановского определения в том, что оно заострено на проблеме ''мировоззрения'', ибо именно как мировоззрение приходилось отстаивать ему марксизм от господ «критиков». К соотношению метода и мировоззрения мы вернемся еще в дальнейшем.

Итак, философия — не наука наук и не «непротиворечивая система их самых общих результатов», а синтез, проникающий науки и активно к ним относящийся.

Однако, если задача философии не просто сводка итогов нашего познания, то, может быть, в ее задачи входит обоснование нашего познания, выяснение ''условий'' его возможности и его ''границ''. Тем самым мы получаем кантианскую «критическую» постановку проблемы философии. Философия здесь сводится в основе своей к теории познания, гносеологии. Таким образом, возникает проблема: каково соотношение теории познания и философии в марксизме? И каково отношение теории познания, того, что познавать, к методу, к тому, как познавать?

Мы уже знаем, что у Энгельса понятие теории мышления не означает теории границ мышления, а означает теорию диалектики и формальной логики, т. е. методологию. Для Энгельса философия — самопознание мышления, но не абстрактного мышления вообще, а конкретного мышления, познающего конкретную действительность и отражающего в своих формах наиболее общие формы ее развития. Предпосылкой почти всей буржуазной гносеологии, в частности кантианской, является представление о неких абсолютных границах нашего мышления, установить которые является задачей этой науки. Но для того чтобы узнать границы познания — надо познавать. Пока нет познания — нет и проблемы об его границах. Однако еще Гегель указал, что граница осознается лишь тогда, когда она уже перейдена. «Критическое» представление о том, что наше познание искажает познаваемые предметы, по-своему перерабатывая мир явлений, [# 50] само догматично и недоказуемо. Только практическая деятельность показывает, что является субъективным, а что объективным в нашем познании. Отсюда — не теория познания подчиняет себе методологию, знание, а методология, диалектика, включает в себя теорию познания как свой момент. Сама проблема границ познания возникает лишь в развитом товарном обществе, когда фетишизация общественных отношений затемняет их первоначальную прозрачность и непосредственное отношение человека к природе, общине и своему труду. «Диалектика, в понимании Маркса, и согласно также Гегелю, включает в себя то, что ныне зовут теорией познания, гносеологией, которая должна рассматривать свой предмет равным образом исторически, изучая и обобщая происхождение и развитие познания, переход от незнаний к познанию»57. ''Таким образом в диалектике теория познания составляет проблему исторического момента в познании''. Ту же самую мысль мы находим у Ленина и вторично, в отрывке «К вопросу о диалектике»: «Диалектика и ''есть'' теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую сторону дела (это не “сторона” дела, а ''суть дела'') не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах»58.

Таким образом, диалектика — вот жизненный нерв марксистской философии. Это не чисто формальная наука, вроде формальной логики59. Это — ''наука познания конкретного'', дающая метод для ''этого'' познания. Наконец, это — ''историческая'' наука, в том единственно правильном смысле этого слова, что всякий предмет она требует изучать исторически, т. е. не признавая его существования с Адама и до наших дней, а в его происхождении, развитии и переходе в новое. Историзм Маркса и означает историчность, т. е. значимость лишь для [# 51] ''определенных'' периодов истории людей и природы, всех категорий, за исключением самой их беспрестанной смены в движении материи, этой бессмертной смерти и вечного рождения.

Но если это так — то каково же действительное соотношение философии и эмпирической науки? Где водораздел между ними, и каково отношение их друг к другу?

Решающее значение здесь имеют следующие два места из Энгельса:

«Естествоиспытатели воображают, что они освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические определения, а эти определения они неосторожно заимствуют либо из ходячего теоретического достояния так называемых образованных людей, над которыми господствуют остатки давнопрошедших философских систем, либо из крох обязательных университетских курсов по философии (что приводит не только к отрывочности взглядов, но и к мешанине из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части самым скверным школам), либо из некритического и несистематического чтения всякого рода философских произведений, — то в итоге они все-таки оказываются в плену у философии, но, к сожалению, по большей части — самой скверной; и вот люди, особенно усердно бранящие философию, становятся рабами самых скверных вульгаризированных остатков самых скверных философских систем»60.

«Как бы ни упирались естествоиспытатели, но ими управляют философы. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы ими управлял какой-нибудь скверный модный философ, или же они желают руководствоваться разновидностью теоретического мышления, основывающейся на знакомстве с историей мышления и его завоеваниями. Физика, берегись метафизики! Это совершенно верно, но в другом смысле.

Естествознание, довольствуясь отбросами старой метафизики, вслед за философией тянуло еще свое ''мнимое'' (курсив наш. — ''Н. К.'') существование. Лишь когда естествознание и история впитают в себя диалектику, лишь тогда весь фило[# 52]софский хлам — за исключением чистого учения о мышлении — станет излишним, растворится в положительной науке»61.

Отсюда прежде всего следует, что даже «философский хлам» оказывается не лишним до тех пор, пока естествознание и история, влача «мнимое» существование, не впитают в себя диалектику (к сведению наших естественников и идеологов, для которых очень часто «современное» естествознание уже не нуждается в «управлении» философов!).

В отношении истории общества усилиями Маркса, самого Энгельса и Ленина работа в основном сделана. Дело — за естествознанием. Затем и после того, как она будет хотя бы в такой же степени сделана для естествознания, наряду с положительной наукой останется «чистое учение о мышлении», т. е., как выяснено Энгельсам же в другом месте, диалектическая логика. И так как без мышления сами естествоиспытатели не могут двинуться ни на шаг, логические же категории мышления разрабатывает философия, то и в своей собственной сфере они не могут обойтись без помощи философии. Там, где они игнорируют философию, — они питаются самой скверной философией, подменяя вульгарным здравым смыслом капиталистической среды философское теоретическое мышление, основанное на знакомстве с его историей и его завоеваниями. С другой стороны, сама наука о мышлении может развиваться лишь поскольку она апеллирует к тому, что определяет формы мышления и его законы, его развитие, — к окружающей его и порождающей его материальной действительности, природе и истории. Так, метод, служа познанию реального мира, возвращается к самому себе, преодолевая свою ограниченность на основании нового опыта и новой практики62.

=== Ⅶ ===
[# 53] Но что же такое тогда сама методология, диалектическая логика, и каково отношение ее к действительности?

Положительная наука познает самое материальную действительность в ее закономерных связях, переходах и отношениях. Каковы же положительные задачи логики? Не является ли она формальным пособием нашего мышления, учением о формах его, независимым от заключенного в них содержания? Как относится она к тому, что мы называем мировоззрением?

Самый глубокий ответ на это мы получаем у Ленина в конспекте «Науки логики» Гегеля. Он отмечает гегелевское положение о том, что «неверно, что “Denkformen” (формы мышления) только “Mittel” (средство) “zum Gebrauch” (для употребления). Неверно также, что они äussere Formen (внешние формы), “Formen, die nur an dem Inhalt, nicht der Inhalt selbst seien” (формы, кои суть лишь формы на содержании, а не само содержание)». Ленин особо отмечает, что «Гегель требует логики, в коей формы были бы gehaltvolle Formen, формами живого, реального содержания, связанными неразрывно с содержанием»63. Отсюда собственно определение: *«Логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития всех материальных, природных и духовных вещей, т. е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод '''истории''' (выделение Ленина. — ''Н. К.'') ''познания мира»''64.

Поэтому и в гегелевском определении логики, как «чистой науки, чистого ''знания в полном объеме своего раз[# 54]вития''» Ленин отмечает 1-ю строку, как ахинею, а 2-ю — как гениальную65. Поэтому метод не может быть поколеблен отдельными выводами отдельной науки, и поэтому же он сам в себе заключает уже основу для цельного мировоззрения.

Здесь диалектика — «''живое'' многостороннее (при вечно, увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности с фф. (философской) системой, растущей в целое из каждого оттенка — вот неизмеримое богатое содержание по сравнению с “метафизическим” материализмом, основная ''беда'' (курсив Ленина. — ''Н. К.'') коего есть неумение применить диалектику к Bildertheorie (теории отражения), к процессу и развитию познания»66.

«Снимая» в себе все эти системы, диалектика сама представляет собой единое, исторически развивающееся мировоззрение. Она неизбежно ведет к определенному мировоззрению, так как ее категории являются не пустыми мыслительными формами, ''а объективными формами'' отражения диалектики самой действительностью.

На примере Гегеля мы уже видели, как метод, требуя изучения конкретного, вел к материализму. По самой своей задаче — конкретного изучения ''самодвижения'' предмета — диалектика может быть плодотворной лишь тогда, когда она исходит не из абстрактного мышления, оторванного от предмета, а из самого исторически данного нам предмета, объекта нашего мышления и нашей деятельности. Гегель действительно познавал и предвосхищал будущее, ''лишь поскольку'' он бессознательно становился материалистом. Поскольку диалектический метод вращается лишь в сфере мышления, сам он становится чисто формальным, далеким от содержания, отвлеченным и бесплодным. Он требует материалистической точки зрения на мир. Маркс мог так плодотворно применить диалектику лишь потому, что он был материалистом.

Итак, прежде всего, читаем мы у Ленина же, «философия марксизма есть ''материализм''»67. Этот диалектический [# 55] материализм есть цельное монистическое мировоззрение, охватывающее одинаково и природу и историю. Сам материализм, как и диалектика, отражая материальную действительность, имеет и методологический характер, поскольку он обосновывает монизм и материалистический метод в исследовании.

Так метод оказывается неразрывно связанным с определенным мировоззрением, и мировоззрение необходимо ведет к определенному методу.

Как метод переходит в теорию, систему, было показано еще у Гегеля в «Науке логики»: «Когда метод оплодотворяет конкретный материал, здесь впервые содержание познания, как таковое, входит в круг рассмотрения, так как оно теперь принадлежит методу, как выведенное из него (посредством его, сказал бы материалист. — ''Н. К.''). Самый метод расширяется через этот момент в систему»68, т. е. метод превращается в теорию, в систему, когда соединяется с переработанным посредством его материалом, в единстве с ним. Но именно в силу этого своего происхождения такая теория не может быть чем-либо законченным, как на это претендовала идеалистическая система Гегеля. Она предполагает постоянную переработку самой себя на основе нового, переработанного методом содержания. Она не может быть философской системой в старом смысле этого слова, она может быть лишь диалектической системой науки, пронизанной единым мировоззрением, единым методом. Так разрешается проблема теории и метода, системы и метода в марксизме.

Но мы знаем, что метод есть нечто действенное, требующее не только теоретического, но и ''практического преодоления'' предмета. Отсюда марксизм оказывается не только мировоззрением, но и ''философией жизни'', философией культуры. Именно ''как философия жизни, как орудие действия — он революционен'', толкая к критике всего существующего. Во всем он заставляет искать его «отрицательную, движущую» сторону и служить росткам нового, заключенным подчас еще в старую оболочку. Именно поэтому так велико его ''воспитательное'' значение в [# 56] строительстве социализма. Указывая движущие силы действительности, он один позволяет безошибочно находить пути к ее изменению. Он не дает универсальных рецептов, он требует конкретного анализа, но в этом анализе он указывает, в ''каких формах'' совершается развитие предмета, ''как'' искать их движущие силы. Поэтому он по самой природе своей есть прежде всего ''метод познания нового''. Именно здесь ведь ахиллесова пята всякой механистической системы, с точки зрения которой, собственно говоря, нет места новому.

Эта действенная особенность марксистской философии, вытекающая из самой ее природы и ее происхождения, решительно отличает ее от всякой буржуазной философии. Может быть, наиболее точно задачи буржуазной философии в этом отношении выразил Бергсон. «Правило науки, установленное Бэконом, гласит: повиноваться, чтобы повелевать. Философия не повинуется и не повелевает: она старается симпатизировать»69. Тем самым заветы Бэкона переходят к новому классу.

Сто лет назад Гегель писал, что «''для поучения'' тому, каким должен быть мир, философия, во всяком случае, приходит слишком поздно. Как ''мышление'' мира появляется она впервые в то время, когда действительность окончила уже процесс своего формирования и готова. Когда философия рисует свое серое по серому, тогда образ жизни уже стар, и серым по серому его можно не омолодить, а только познать; сова Минервы только тогда, когда пробиваются уже сумерки, начинает свой полет»70. При всем глубоком ''материалистическом'' понимании зависимости мышления от действительности, заключенном в этих словах, в них есть и ''созерцательная'' точка зрения на задачи познания и философии. Философия, конечно, всегда опаздывает ''поучать'' мир тому, чем он ''должен'' быть, независимо от действительности. Но она приходит ''как раз вовремя'', чтобы осознать нарождающуюся в недрах старого ''новую действительность''. В вечерней заре она находит прообраз зари утренней и освещает страждущему путнику дорогу от одной до [# 57] другой. Не серым по серому, а красным по черному должна рисовать она тогда, переходя в практику, в действие, точно так же, как молнии и алые зарницы освещают закат, ночь и восход.

Материализм и диалектический метод представляют собой величайшее орудие в борьбе пролетариата за коммунизм. Марксизм не рассматривает теорию ни как нечто слишком «возвышенное» для практики борьбы, настолько возвышенное, чтобы оно теряло всякий земной человеческий образ71, ни как нечто такое, что само падает в рот, как галушки гоголевскому герою. Усвоение метода требует упорного труда и борьбы за него со всеми и всяческими вульгаризациями и искажениями.

Метод представляет собой ''важнейшее'' из духовного наследства основоположников марксизма. В определяющих методологию нашей борьбы — самом глубоком из всего того, что было сказано о нашей революции — заметках по поводу записок Н. Суханова Ленин писал о мелкобуржуазных демократах:

«Они все называют себя марксистами, но понимают марксизм до невозможной степени педантски. ''Решающего в марксизме они совершенно не поняли: именно его революционной диалектики''» (курсив наш. — ''Н. К.'')72.

Тем самым ''борьба за диалектику является и политической задачей эпохи''. Маркс анализировал классический капитализм и классовую борьбу периода формирования рабочего движения. Именно метод его позволяет нам теперь в духе марксизма анализировать ''то новое'', что появилось с тех пор во всемирной истории. Этот анализ и составляет задачу ленинизма. В ленинизме диалектика достигает высшего своего развития, проверяясь на опыте десятков и сотен миллионов. Здесь изучение, укрепление и развитие диалектического метода — и теоретическая, и практическая, и политическая задача. Недаром именно на нее все время [# 58] обращал внимание Ленин, ее противопоставлял мелкобуржуазным демократам, ее конкретный диалектический анализ выдвигал против абстрактных схем и забвения всесторонних отношений и противоречий. Диалектическое понимание — вот то, что нужно нам в нашем противоречивом развитии к социализму, в строительстве социализма, изучение и развитие чего — подлинная задача марксистской философии, философии ленинизма.

=== Примечания ===
['''1'''] «Под знаменем марксизма», №8–9, 1925 г.

['''2'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса» кн. Ⅱ, стр. 7.

['''3'''] ''G. W. F. Hegel'', Sämtliche Werke, hrsg. von G. Lasson, B. Ⅵ, Grundlinien der Philosophie des Rechts, Vorrede, S. 15.

['''4'''] А. И. Герцен. Полн. собр. соч. П., 1919 г., т. Ⅲ, стр. 210–211.

['''5'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс''. Соч., т. Ⅱ., стр. 298, изд. И-та К. Маркса и Ф. Энгельса

['''6'''] ''М. Каринский'', Критический обзор последнего периода германской философии. ПБ., 1873 г., стр. 53–62. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2011.

['''7'''] См. Конспект «Науки логики» ''В. И. Ленина'', «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 1–2, стр. 18.

['''8'''] ''Л. Фейербах'', Предварительные тезисы к реформе философии. «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 7–8. стр. 47.

['''9'''] «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. стр. 213.

['''10'''] В «Немецкой идеологии» у Маркса нет еще понятия ''производственных отношений'', и его заменяет более туманный термин «способ сношений». Следует отметить, что всюду здесь речь идет о том Фейербахе, которого имели перед собой Маркс Энгельс в этот период, не принимая во внимания его позднейших произведений.

['''11'''] Там же, стр. 217.

['''12'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс'', т. Ⅰ, стр. 483.

['''13'''] Маркс писал vernichtet — уничтожена, разрушена; Энгельс поправил umgewälzt — перевернута; Плеханов же перевел: подвергнута преобразованию (Архив, Ⅰ, стр. 201). То, что у Энгельса может быть объяснено цензурными соображениями или желанием отметить, что это — диалектическое отрицание, которое само по себе есть и нечто положительное, у Плеханова является известного рода оппортунистического отступлением от метода, как раз требующего подчеркивания ''революционной'' роли отрицания.

['''14'''] «Архив», Ⅰ, стр. 211.

['''15'''] «Архив», Ⅰ, стр. 224.

['''16'''] Как раз ''вопреки'' этому материалистическому смыслу тезиса Маркса Плеханов неправильно перевел здесь слова «Diesseitigkeit seines Denkens» «потусторонний» мышлению мир, как будто Маркс имел в виду в тезисах современных эпигонов: неокантианцев, махистов и эмпириокритиков. Но если Плеханов неверно перевел, ''правильно понимая'', диалектический материализм и критерий практики, то что сказать о Богданове, Луначарском и т. д., правильно переводящих, ничего не поняв в марксовом тексте!

['''17'''] Что слово «субъективно» здесь не имеет ничего общего с коллективным сознанием и субъективизмом Богданова и Ко, ясно из следующего места в «Немецкой идеологии»: «Эта деятельность, эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования. ''Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы, и, конечно все это не имеет никакого отношения к первичным, порожденным путем'' generatio aequivoca ''людям''. Но это различие имеет смысл лишь постольку, поскольку признают человека за нечто, отличие от природы». Или в другом месте: «Сознание есть изначально исторический продукт и остается им, пока вообще существуют люди» («Архив», Ⅰ, 218, 220). И после этого еще осмеливаются говорить, что Маркс был почти богдановцем!

['''18'''] Письма К. Маркса и Ф. Энгельса, собр. В. Адоратским, изд. 1923 г., стр. 70.

['''19'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., изд. 1923 г., т. Ⅰ, стр. 366.

['''20'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 371.

['''21'''] ''К. Маркс и Ф. Энгельс.'' Соч., т. Ⅰ, стр. 373–374.

['''22'''] «Архив», Ⅰ. стр. 217.

['''23'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч. т. Ⅰ. стр. 374.

['''24'''] Там же, стр. 375.

['''25'''] Там же, стр. 379–380.

['''26'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''27'''] ''Маркс и Энгельс'', Соч., т. Ⅱ, стр. 300–301.

['''28'''] И недаром смазавший все острые углы полемики с ним Каутский признавался сам, что философия никогда не была его сильной стороной.

['''29'''] Который здесь для Маркса есть не что иное, как реальное движение, которое уничтожает теперешнее состояние («Архив», Ⅰ, 223).

['''30'''] ''Под предметом'' философии мы понимаем объект ее изучения, окружающий нас мир. ''Под содержанием'' философии мы понимаем конкретное содержание различных философских систем, ''под формой'' же — задачи, которые ставит себе философия в тот или иной период, структуру ее в отношении к другим наукам. Естественно, что форма и содержание тесно связаны друг с другом, и нельзя, например, ставить задачей философии установление непреложных границ познания, не будучи кантианцем.

['''31'''] Впрочем, в зачаточной форме отделение «диалектики» от «физики» было дано уже у Парменида.

['''32'''] Ср., напр., «Philosophie naturelle» Леруа (Региуса), ученика Декарта, сделавшего из его учения последовательно-материалистические выводы, физиолога и медика. О нем см. нашу статью «Анри Леруа — материалист ⅩⅧ века», «Под знаменем марксизма», 1923 г., № 6–9.

['''33'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 30.

['''34'''] Оценку исторической роли Канта см. в нашей статье «К двухсотлетию со дня рождения И. Канта» в журнале «Под знаменем марксизма», 1924 г., № 4–5.

['''35'''] ''Алоиз Риль'', Научная и ненаучная философия. П., 1901 г., стр. 18.

['''36'''] Прекрасный пример этому дает «Философия природы» Гегеля. С одной стороны, для него «природа и дух различаются только степенью их развития» («Философия природы», перевод Чижова, М., 1868 г., стр. 34), с другой — «все создания природы внешни одни другим, равнодушны друг к другу и, однажды обособившись, не сохраняют никакой связи между собойΣ говорилиΣ что из низших животных произошли животные, обладающие более высокой организацией; философия природы должна воздержаться от таких чувственных и в сущности туманных (!) представлений» (стр. 42). И в другом месте: «Каждая из ступеней развития образует особое царство природы. По-видимому (?!), они независимы одна от другой» (49). Поистине, всякий — сын своего времени, и даже гениальный логический ум Гегеля не видел, сколь «туманно» это «по-видимому»!

['''37'''] «Архив» Ⅰ, стр. 216–217.

['''38'''] ''Ленин'', т. Ⅱ, стр. 73.

['''39'''] О различии материализма и объективизма см. у Ленина, т. Ⅱ, 64–65.

['''40'''] ''К. Маркс, Ф. Энгельс''. Письма, собр. В. Адоратским, стр. 240, 1923 г.

['''41'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924 г., стр. 34.

['''42'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, изд. 1924, стр. 159.

['''43'''] Точнее: и тождественны и различны, поскольку мировоззрение — метод в единстве со всей совокупностью переработанных посредством метода реальных знаний.

['''44'''] «Архив Маркса и Энгельса», Ⅱ, стр. 125.

['''45'''] ''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 23–24.

['''46'''] ''Ф. Энгельс'', Л. Фейербах, Гиз. 1922 г., стр. 62–63. Ср. у Маркса: «Диалектика неизбежно является последним словом всякой философии» (из письма к Лассалю от 31 мая 1858 г.).

['''47'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S, 13.

['''48'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 59.

['''49'''] «Под знаменем марксизма», 1922 г., № 11–12, статья С. Минина «Коммунизм и философия», стр. 187.

['''50'''] «Люди никогда не были исключительно теологами или метафизиками, равным образом они никогда не будут мыслить вполне научноΣ нельзя говорить об эпохе метафизики, как говорят об эпохе татуировки или каннибализма» (''Ант. Лабриола'', Исторический материализм и философия, 1922 г., стр. 29. Изд. 2. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2011).

['''51'''] Der lebendige Marxismus, Jena, 1924, P. 432.

['''52'''] «Архив», Ⅰ, стр. 214.

['''53'''] «Новые идеи в философии», Сб. 1, 1912 г., стр. 9, статья ''А. Бергсона'' «Философская интуиция».

['''54'''] Ср. определение задачи философии у Вундта: «Мы определяем философию как общую науку, которая должна объединить в свободную от противоречий систему общие познания, доставляемые отдельными науками». (''В. Вундт'', Система философии, СПБ., 1902 г., стр. 14). «Непротиворечивая система» есть как раз соединение ''данных'' как застывшего результата, есть нечто преходящее, постоянно сменяемое высшим. Поэтому понятие «непротиворечивой системы» противоречит здесь самому себе.

['''55'''] ''Г. В. Плеханов'', Соч., т. XⅧ, стр. 325.

['''56'''] Там же, стр. 296.

['''57'''] ''Ленин'', т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 323.

['''58'''] «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 5–6, стр. 16.

['''59'''] Ср. у ''Зигварта'', Логика, т. Ⅰ, СПБ, 1908 г., стр. 10: «Логика должна отказаться от решения вопроса о необходимости и общезначимости данных предпосылок. Соблюдение ее правил не гарантирует поэтому необходимо ''материальной истинности'' результатов, а лишь ''формальную правильность'' приемов. В этом смысле наше техническое учение необходимо является ''формальной логикой''».

['''60'''] «Архив», Ⅱ, стр. 37.

['''61'''] «Архив», стр. 191.

['''62'''] Эта же, в основном, точка зрения развита одним из самых глубоких знатоков марксизма, ''Ант. Лабриола'': «Три афоризма исчерпывают мое credo: 1) идеал познания должен заключаться в уничтожении противоречия между наукой и философией; 2) наука в непрерывном процессе всего развития вширь и вглубь все более и более дифференцируется на отдельные отрасли знания, одновременно с чем все большее число ''методических и формальных'' (курсив наша. — Н. К.) выводов соединяются под общим именем философии; 3) эта разница между наукой и философией всегда будет существовать, ибо благодаря присущей человеческому уму самокритике наука никогда не перестанет развиваться» (''А. Лабриола'', Исторический материализм и философия, стр. 30). Т. е. и здесь за философией сохраняется роль метода, дающего критику ненаучного в науке.

['''63'''] ''Ленин''. Конспект «Науки логики» Гегеля, «Под знаменем марксизма» 1925 г., № 1–2, стр. 11.

['''64'''] Там же, стр. 12. Стоит отметить, что у Гегеля обязанность этой истории выполняет «феноменология духа», являющаяся как бы преддверием к логике. У нас ее должна заменить ''материалистическая'' история науки и философии.

['''65'''] ''Ленин'', Конспект «Науки логики» Гегеля, стр. 17.

['''66'''] ''Ленин'', К вопросу о диалектике, цит. изд., стр. 17.

['''67'''] ''Ленин'', Соч., т. ⅩⅡ, ч. 2, стр. 55.

['''68'''] ''Гегель'', Наука логики, Ⅱ, стр. 209.

['''69'''] «Новые идеи в философии». Ⅰ, стр. 25.

['''70'''] ''Hegel'', Werke, В. Ⅵ, S. 17.

['''71'''] Ср. у ''Э. Бернштейна'': «Я не отрицатель теории, но именно потому, что я ее высоко ценю, я полагаю, что ей не место в программе боевой партии».

['''72'''] ''Ленин'', Соч., т. XⅧ, ч. 2, стр. 109.